8. Улицы равнодушия

Вглядываясь в глаза приближающегося человека, я узнаю его взгляд.

– Конрад? Это ты? – спрашиваю я у приближающейся ко мне фигуры.

Вижу, что он удивленно останавливается, после чего снимает шарф с лица и улыбается.

– Фред? Не узнал. Принял тебя за кой-кого другого.

– За кого это? – подозрительно спрашиваю я.

– Не важно, забей. В любом случае, кажется, он уже не появится. Пойдем. Ты как? Сто лет тебя не видел.

Меня настораживает его внезапное появление и необычное поведение. Он словно чего-то опасается и в то же время ждет. Постоянно озирается по сторонам. Говорит он резко и возбужденно.

– Со мной все нормально. Относительно. Знаешь, мне кажется, впервые с того момента, когда мы познакомились, еще тогда, в госпитале, я знаю, куда иду, знаю, к чему стремлюсь.

– Это замечательно. То-то я и погляжу, что взгляд у тебя стал более четкий и уверенный с момента нашей последней встречи. Не пойми меня неправильно, но мне тогда показалось, будто твои глаза смотрят куда-то в пустоту. Если не секрет, чем именно занимаешься?

Его дружелюбный тон смягчает меня, моя настороженность со временем пропадает.

– Наставляю одного человека, можно насказать, проповедую, ставлю на "путь истинный"

– И что же это за путь? Мне кажется, из ныне живущих людей вряд ли кто-то знает про него. Буду рад, если ты исключение.

– На самом деле просто чушь и выдумки. Тяжело это признавать, особенно перед самим собой. По сути, пытаюсь строить из себя того, кем я не являюсь. Выпендриваюсь перед женщиной. Почему я вообще тебе это рассказываю?!

– Возможно у меня лицо такое честное, что люди мне начинают душу изливать, - смеется Конрад, - На самом деле, тебе просто нужно кому-то про это рассказать, так как это терзает тебя, если я правильно это понимаю.

Он прав. Встреча с Иммерманом разворошила старые воспоминания, которые мне вовсе сейчас не нужны. Они поднимаются со дна моей души, клубятся черным дымом. Смогу ли я сдержать их? Или мне будет легче выговориться. Но ведь я почти не знаю Конрада. Но это с одной стороны, а с другой, я его много лет как знаю.

– А насчет выпендрежа перед дамами, так этим мы все занимаемся. Я вот на днях познакомился с одной замечательной дамочкой. Кажется, ей мои идеи близки.

– Что за идеи, Конрад, ты о чем?

Вдруг Конрад Ньюман резко начинает оглядываться по сторонам.

– Не здесь Фред. Давай пройдемся до какой-нибудь тихой улочки. Помнишь тот случай из бара, когда меня в национализме обвинили и чуть не пырнули. В общем, мои идеи часто трактуются не так. Люди переиначивают все, что слышат. В общем, потом. Сейчас лучше поговорим о чём-нибудь отстраненном. Раз уж заговорили о дамах. У тебя самого был кто-нибудь? Любовь всей жизни, ну или просто подружка.

– Да, была одна. Давно это было правда. Хотя, по правде сказать, это не были отношения, – тяжело вздыхаю, договаривая последние слова.

– Все прошло неудачно, разошлись?

– Нет. Мы и не встречались.

– А понятно, она просто захотела быть тебе подругой...

– Так, если тебе все и так понятно, то не надо и продолжать.

– Ладно, ладно, извини. Блин, Фред, что с тобой? Ты как побледнел.

– Не следовало мне вспоминать это...

– Что-то не так? Можем просто забыть об этом.

– Нет. Нет, все хорошо. Мне нужно выговориться, ты был прав. Я слишком долго все таскал в себе. Не против, если я расскажу тебе эту историю?

– Хорошо, давай. Ну, так как её звали?

– Дженни... Её звали Дженни. Я любил её, Конрад, так любил её! Никого так не любил, как её. Места себе не находил, пока Дженни не было рядом. Я готов был отдать ей душу.

– А она, любила тебя?

– Нет. Не знаю. В любом случае, противен я ей не был. К тому моменту, когда я в неё влюбился, она уже была занята. Это еще в школе было. Первое сентября... она зашла в класс, и вся сияла. Такая светлая, такая улыбчивая. Я сразу подумал: ангел во плоти. И это мы уже друг друга знали два года. Вот так и бывает, общаешься с человеком, а потом бац, и влюбляешься. Мог ли я, будучи еще совсем маленьким школьником знать, что эта девочка станет для меня всем? Умная и красивая, такое сочетание еще поискать надо. Дженни была первым человеком, который действительно понимал меня.

А я был от неё без ума. Постоянно звал гулять, писал ей стихи... А потом она позвонила мне. Одним морозным зимним вечером. Она напрямую спросила, нравлюсь ли я ей. Я и сказал "да". Отвечать "нет" было бы лицемерием. А расписывать более красочно я не видел смысла. Вопрос-то был прямой.

В ответ минутное молчание в трубку. После она сказала, что у неё уже есть парень, что хочет, чтобы мы с ней остались друзьями. Какой я был идиот, в упор не заметил, что у неё есть парень. Я не стал дальше её добиваться, не стал пытаться их разлучить. Зачем мне ломать чужое счастье? Я понял, что полюбил Дженни еще больше после того разговора.

– И как? В итоге остыл к ней?

– Куда там. Неделю был на успокоительных. Потом были долгие годы. Конец школы, начало обучения... Я ей бредил все эти годы. Я пытался перестать испытывать к ней чувства, но не мог, просто не мог.

Это любовь. То слово, что так опошляется в наше время. Легко сказать, что это всего лишь игра гормонов. Нет. Если бы это действительно было на уровне биохимии, то я бы испытывал бы то же самое и к другим девушкам.

Я пробовал встречаться, но у меня ни черта не выходило. Рядом со мной другая девушка, а я думаю о Дженни. Мы учились в разных институтах, на разных направлениях. Я – инженер, она – врач. Мы виделись иногда, гуляли. Каждый раз мне хотелось сказать ей, как сильно люблю её. Но каждый раз меня что-то удерживало. Словно странный стопор. Непреодолимая преграда. Но все думал, в следующий раз точно скажу. А потом пришла чума...

– Оу... Я слышал, медикам тогда было не сладко.

– Еще как. Помню, где-то во втором месяце пандемии, мы с Дженни сидели в кафешке, они тогда еще не закрылись. Она мне рассказала про то, как эта зараза убивает. До сих пор холод по спине пробегает. Кровавая чума не просто так получила своё название. Бубоны возникали не на коже. Они возникали на стенках кровеносных сосудов. Смерть наступала в двух случаях: либо бубоны разрастались и закупоривали сосуды, либо лопались, впрыскивая гной и заразу дальше в кровь. А ведь, говорят, что чума от степного суслика переметнулась на людей. Кто бы мог подумать. Вымершие улицы, закрытые города...

Былые образы вспыхивают в памяти.

– Тогда, в кафе, мы тогда смеялись, шутили несмотря на ад, что захлестнул наши жизни. Разговаривали на самые разные темы. Про жизнь, про учебу, про космос. Дженни любила слушать про космос. Мог ли я тогда, глядя в её лучезарные глаза, знать, что будет дальше?

Немая тоска сдавливает всё внутри.

– Дженни стала санитаркой. День и ночь трудилась, помогала больным. Несколько раз она теряла сознание на работе от усталости после того, как по двое суток не спала. Чума добралась и до неё. Даже зная, что она больна, Дженни все еще присматривала за пациентами в красной зоне больницы. В конце у неё не было сил говорить. Когда я узнал, что она умирает, мной овладело невиданное безумие. Я ворвался к ней в палату.

– С ума сошел.

– Это и говорю. Меня пытались удержать, но, когда я был уже внутри, поняли, что все бесполезно. Назвали меня самоубийцей и сказали, чтобы неделю теперь сидел на карантине в больнице.

Я же не слушал. Припал к ней. Стал разговаривать, умолять жить, не покидать меня. Она, наверное, не могла слышать моих слов. Начал целовать её и обнимать, прижимать к своей груди. Умолял заразить и меня, чтобы мне не пришлось жить в мире, где нет её. Смешно. Тысячи людей молились богу, чтобы тот защитил их от болезни, а они умерли в муках от чумы. Я же молил заразить меня. И выжил. Не единого симптома. Я не смог заразиться в тот вечер. Меня вывели из палаты. Когда её сердце остановилось, врач просто подошел ко мне и кивнул, а я...скажем так, в тот день я совершил свою первую и единственную попытку самоубийства.

Подошел к телефону. Набрал её родителей. Они даже не знали меня, ни разу меня не видели. "Вы знаете, что ваша дочь была ангелом? Ангелом. Не было человека прекраснее её. Скажите, неужто миру будет все равно? Облака все также будут летать над землей, а мы будем на ней копошиться. Никто не застрелится, не удавится? Разве можно будет смотреть людям в глаза, зная, что они не любили её? Она была Ангелом. Как вы не понимаете, АНГЕЛОМ!".

Я уперся об стену спиной и медленно сполз вниз, бросив трубку. Начал биться затылком об бетонную стену, пытаясь как гвозди вбить себе в голову воспоминания о ней.

Потом я подошел к окну и распахнул его. Передо мной открылся ночной город. Тысячи огней. Город, как и я, бился в агонии. Я уже хотел прыгать, но один из врачей схватил меня сзади и затащил внутрь. Дали мне какие-то таблетки, и я уснул. Когда на утро проснулся, вскочил и позвонил Дженни, думая, что все это был сон. Нет, это не был сон. Она была похожа на ангела. И она умерла... на самом деле.

Через месяц пандемия закончилась. Если бы она прожила еще месяц... Когда закончилась чума, и началась война, я сразу пошел добровольцем. К тому моменту я уже окончательно перестал находить себе место в мире без Дженни. Но знаешь что? Сейчас я уже почти ничего не чувствую. Зато то, что я чувствую... словно отдаленная печаль, что навсегда поселилась во мне и уже никогда не уйдет. Тоска.

– Соболезную. В таких ситуация никакие слова не помогают. В любом случае, я вижу, что ты нашел в себе силы жить дальше, и это радует меня. А так, тяжелая, я посмотрю, у тебя жизнь.

– Жизнь как жизнь. Нормальная. У всех такая. Каждому тяжело, у каждого боль и потери. Я не герой трагедии. Вся тяжесть жизни размазана почти равномерно по всем людям. Со мной все хорошо.

Эх, да кого я обманываю? Она мне каждую ночь является. Я постоянно вижу её умирающей. Каждый раз я вынужден мысленно убивать её. Снова и снова. Я вынужден убивать её в себе, чтобы жить дальше, чтобы мечтать дальше, стремиться к чему-то. Почти каждую ночь я вижу её бледную кожу, её потухший взгляд, в котором читается смерть. Но если бы она продолжила жить в этих грезах, то однажды не проснулся бы я.

Мир окончательно погрузился в темноту, в редких окнах горит свет, но он подобен свету звезд на ночном небе, хотя само небо и затянуто тучами. Суррогатные звезды. Мы проходим мимо старых многоэтажек, как вдруг из одного из домов раздается крик. Протяжный крик женщины. Мы переглядываемся, но через секунду идем дальше. Мы проходим еще несколько метров, и крик повторяется, в то же время на встречу нам попадается двое подростков.

– Слышали крик? – спрашивает тот, что постарше, – она там уже минут пятнадцать кричит.

Мы с Конрадом переглянулись, после чего развернулись и подошли поближе к дому, откуда слышался крик. Через секунду он раздался вновь, еще сильнее, чем раньше. Это был крик агонии или боли. Протяжное, монотонно возрастающее "аааАААА". Крик возвышался по экспоненте. Без слов.

– Надо вызвать полицию, – говорю я. Конрад кивает.

Бежим до ближайшей полицейской будки. Конрад берет трубку и набирает номер.

– Але, полиция? Олафштрассе 72. Из окна дома слышны женские крики. Похожи на крики боли. Нет, без слов. НЕТ, ОНА ЯВНО НЕ ПЬЯНАЯ. Послушайте. Ей может быть плохо. Она уже минимум пятнадцать минут так кричит. Без слов, монотонно, – кладет трубку, поворачивается ко мне, – приедут, осталось ждать.

Мы идем ближе к дому, начинается дождь.

– Вы ребята идите домой лучше, – говорит Конрад подросткам, – будет не очень приятно, если к вам полиция задаст вопрос, почему вы после десяти гуляете на улице без родителей.

Взяли с них имена и адрес их дома, после чего отпустили. Стали ждать полицию под холодным дождем. Крики все продолжаются и продолжаются. По звуку мы определяем из какого подъезда и этажа раздаются крики. Ждем. Проходит полчаса, крики прекращаются. Наступает гробовая тишина, которую разрывает только грохот дождя. Мы переглядываемся.

– Думаешь, всё, – спрашиваю я?

– Не знаю. Ждем дальше.

Через пятнадцать минут крик раздается вновь. В этот раз он был не возрастающий, а затухающий. Еще через пятнадцать минут приезжает полиция. Больше часа. Больше часа мы ждали приезда полиции. Черт, когда мы с Этель были в церкви, они быстро нагрянули. Когда не надо они приезжают мгновенно.

В любом случае, их прибытие приносит мне облегчение. С ними мы заходим в подъезд и поднимаемся на нужный этаж. Дом выглядит очень старым, краска на стенах давно облупилась. Воздух пронизан запахом дешевых сигарет и урины. За тоненькими стенками слышны семейные ссоры. Полицейский стучится в дверь, прислушивается, стучится вновь. После они берут с нас показания и уезжают. Крики больше не повторялись. Мы идем по сырой темной улице. Ни прохожих, ни животных. Начинает падать снег. Вода смешивается с ним, образуя леденистую кашу, взбалтываемую нашими сапогами.

– Почему они не вскрыли дверь и не вошли внутрь? - высказываю я наконец вопрос, не дающий мне покоя с самого выхода.

– Не имеют права, – говорит Конрад, безуспешно пытаясь зажечь сигарету, – ну, вломятся они. А представь, квартирой ошибутся? Их потом по судам затаскают. А если не ошибутся. Так и сама эта женщина может поступить также. Или нападет на них в припадке. В общем, им же дороже взламывать в таких случаях.

– С врачами таже история. Помню, мне Дженни рассказывала, что они, младший медицинский персонал, не имеют права оказывать помощь без согласия пострадавшего. Могут и в тюрьму за это отправиться. Но меня даже не это смущает. Эта женщина... она пятнадцать минут минимум кричала перед тем, как пришли мы и вызвали полицию. А потом еще почти час. А сколько она могла так кричать на самом деле? И никто не позвонил в полицию до этого? Ни соседи, ни прохожие. А она там кричала. Послушай, Конрад. Пьяные так не кричат, не воют они как от адской боли.

– Мы живем в обществе безразличия. Ты можешь умирать, лежа на асфальте у всех на виду. Никто не подойдет, не вызовет скорую. Все боятся стать участниками событий. У всех свои дела. У всех свой собственный сладкий путь, непересекающийся с другими. Общество сволочей, одним словом, – он наконец-то смог зажечь сигарету и закурил.

– Конрад, – я собираюсь исторгнуть неприятную мысль. Это похоже на отхаркивание кома мокроты из горла, – мы ведь тоже сначала хотели пройти мимо. Если бы мы не встретили тех подростков....

Минуту-другую мы молча смотрим друг на друга, не решаясь сказать ни слова.

– Моя мать так чуть не умерла, – Конрад решил прервать тишину, – было жаркое летнее утро. Она просто шла на работу, но вдруг ей стало плохо. Так сильно и резко, что она просто не смогла ничего поделать. Рухнула прямо в газон рядом с дорогой. Так и лежала там полчаса. А главное, всё видела и слышала, но не могла сказать ни слова, не могла даже плакать. Она слышала, как прохожие называли её алкоголичкой. "Ранее утро, а уже бухая в стельку". "И не стыдно женщине почтенного возраста так нажираться?". Бляди. Никто не захотел помочь. В итоге боль отпустила её, она встала и пошла дальше. Вернувшись домой, она несколько часов плакала. Никогда не видел её настолько подавленной. Через год у неё случился инсульт...

– Мне очень жаль. Похожее было и с моим дедом. Он работал охранником. Сердце остановилось. С утра его начальник приходит на работу и видит труп. Знаешь что? Он начал его пинать с возгласами "вставай пьянь". До него далеко не сразу дошло то, что перед ним мертвец.

– Как нелепо мы порою умираем. Я знаю, смерть может застигнуть нас в любой момент. Но смерть бывает разная. Мы, наверное, все хотели бы умереть театрально. Красиво. Сказать перед смертью красивые слова, признаться в любви. А в итоге, валимся как мешки с картошкой. Но это пол беды. Ведь находятся те, кто делают из нашей смерти посмешище. Кстати, мы дошли.

– Удачи, Конрад, увидимся, – жму ему руку в прощании.

– Не хочешь такси поймать?

– Нет, вряд ли смогу. Лучше пешком пойду.

– Дурость не говори. Ладно, заходи ко мне. У меня бардак еще тот, но ночь потерпишь, надеюсь.

Я с улыбкой киваю, и мы заходим во тьму подъезда. Он не сильно отличается от того, в котором мы были некоторое время назад. Все такой же запах курева в воздухе, разбитые окна, сотни надписей и хуев на стенах. Мы идем на самый последний этаж, где Конрад какое-то время возится с ключом в замочной скважине. Дверь со скрипом отпирается, и Конрад жестом приглашает внутрь. Мы вдвоем еле-еле помещаемся в прихожей, хотя из мебели там только небольшой шкаф, да тумбочка. У тумбочки стоит зеркало, на котором висит календарь с обведенными красным маркером датами. Кажется, они весьма случайны и понятны одному лишь Ньюману.

Квартира его до невозможности маленькая. Комната, которая больше похожа на маленький гроб, кухня, санузел. Стены комнаты обклеены вырезками из газет. Все на политические темы. Мебель комнаты составляет только письменный стол, заваленный бумагами, книгами и чертежными принадлежностями, стеллаж, забитый все теми же книгами, среди которых труды по философии и по техническим наукам. Помимо этого, была и тоненькая металлическая кровать. Конрад сбрасывает свой плащ на кровать, а затем садится за стол на кухне и закуривает очередную сигарету. Сколько он их уже выкурил, пока мы гуляли?

– Вот так и живем, – говорит он, поймав мой взгляд, – неуютно, тяжело. Но живем. Куда мы денемся?

Сажусь напротив него.

– Давно ты тут живёшь?

– Год как. Всяко лучше, чем в общежитии. Хотя стены, признаться, все также давят, – говорит Ньюман, смахивая пепел в бывшую банку из-под тушенки, – Хочешь прикол? Прошлый владелец квартиры совершил самоубийство. Сиганул из окна.

– Такой себе прикол. Хотя я, наверное, просто не понимаю шутки. Из-за чего он выбросился?

– Да черт его знает. Мне сказали, что с любовью ничего не вышло. Однако живя здесь, я начинаю понимать, что любовь тут могла быть ни при чем. Ну так, что будем пить?

Конрад подходит к холодильнику и открывает его. Большая часть его заставлена алкоголем. Еды внутри почти нет. Конрад достает наполовину опустошённую бутылку.

– Кальвадос?

– Давай.

Через минут двадцать у меня уде кружиться голова. Мысли падают дождем из макушки в горло. Там они собираются потоком и изливаются через рот.

– Знаешь, раз уж заговорили про любовь. Хочу сказать, что мои чувства всегда причиняли мне боль, любовь всегда оказывалась ловушкой. Да... любовь как тромб. Как гвозди, забитые в руки и ноги. Жидкий свинец под кожей. Она только сперва приносит радость. А потом, когда ты теряешь надежду, прежняя радость гниет и растекается по венам черным ядом.

– Фред, я знаю, мысль моя может показаться для тебя дикой. Но может тебе оно и не нужно? Когда мы делаем что-то супротив нашей природы, нам становится плохо. Быть может, тебе не нужны отношения и любовь, ведь ты просто создан для чего-то другого? Вот поэтому ты и пошел на войну. Ты искал себя. Разобраться в себе это все равно, что пройти войну. И каждому из нас бывает нужна такая старая добрая война.

– Я и сам частенько об этом задумывался. Хотел себя отдать науке: не получилось, я сам от неё сбежал. В итоге пробую себя в творчестве. Но где творчество, там и чувства. Не помогает ничего. Даже алкоголь. Тем более, алкоголь. Если под него танцевать, то еще все хорошо, а потом как нахлынет...

– Предлагаешь танцевать?

– Не, раз уж начали говорить о грустном, нужно идти до конца.

И мы пьем еще. В один момент Конрад резко вскакивает и со словами про тяжелую артиллерию достает бутыль в виде черепа с зеленой жидкостью внутри.

– Не, не, не, – говорю я, – только не абсент. Помрём же.

– Не надо тут мне. Нас уже ничто не убьет после тёмных годов, что мы прожили.

– Смотри сам, от него же глюканы.

– Зависит от воображения.

– Эх, ладно, помирать так с глюками. Выпускай "зеленую ведьму".

Конрад ставит на стол два стакана. После он достает странную ложку с прорезями и ставит на неё кусочек холодную воду. Зеленый раствор мгновенно становится облачно-белым. Мы пьем пару стаканов.

Конрад опустился на стол и, кажется, заснул. Мне же не до сна. Встаю и начинаю осматривать комнату. Вижу, что одна из газетных вырезок отвалилась. Подхожу поближе и вижу, что за нею скрывалась стена с рисунком. Я слегка отгибаю соседние газеты. На стене в комнате Конрада Ньюмана нарисован пейзаж. Красивый рисунок, изображающий тихую и спокойную природу. Лес, река, поля. Поразительно красиво.

– Я же говорил, что, живя здесь, становится понятно, что любовь не была причиной самоубийства, – Конрад подошел совершенно бесшумно.

– Какая красота...

– О да, красота! Сводящая с ума красота, Фред. Вот потому я и заклеил эти стены. Было невозможно смотреть на них и не хотеть ворваться в эту природу. Которой уже нет. Вокруг города не реки, а отстойники, не леса, а шлаковые отвалы. Такая спокойная природа может нам только сниться. И то не может.

– Почему ты просто не закрасил её?

– Если бы я это сделал, я был бы хуже всех тех, кто уничтожает природу. Я бы безвозвратно уничтожил нечто прекрасное и уникальное, чего больше не осталось. Но смотреть на это я тоже не мог, понимаешь?

Молчу в ответ. Поворачиваюсь к книжной полке и начинаю внимательно осматривать полки. Взгляд мой приковывает тетрадь без названия, стоящая в дальнем углу стеллажа. Беру её и открываю, после чего застываю на месте.

– "Повар апокалипсиса"?! Ты серьезно? Не боишься держать такую книгу дома?

– Ни капельки. Ты же не собираешься никому говорить, Фред? – на лице его играет странная нехорошая улыбка.

Я держу в руках запрещенную книгу. Книгу, которая передается из рук в руки и переписывается от руки в тетради. Внутри чертежи оружия, рецепты ядов и взрывчатки. Пособия, как взрывать мосты и сбивать поезда с рельс. Руки мои холодеют.

– Зачем это тебе, Конрад?

– Для будущего, конечно. Для светлого будущего и свободы для каждого.

– Ты террорист?

– Нет, конечно. Я просто хочу изменить мир. Вот о чем я хотел сказать тебе на улице, но не осмелился. Слишком много глаз, слишком много ушей. Меня не поймут. Люди пока не готовы к моим идеям. Но я знаю, я могу изменить этот чертов мир.

– Взрывчаткой и оружием. Изменишь мир, уничтожив государство?

– Я не противник ни нашего государство, ни какого-либо другого, Фред. Они все говно примерно одного уровня. Мой враг – сама жизнь, которой мы существуем, – он слегка покачивается от выпитого алкоголя, – Жизнь, которая уничтожает в нас Людей. Если бы я мог набраться однажды сил, воспрянуть, выпрямиться во весь рост, я бы посмотрел в глаза жизни. Хочу узнать, что же я там увижу? Любовь, ненависть, презрение? Я не знаю, что нам ждать в её очах. Но знаю, что там быть должно.

Страх. Если бы природа смогла бы однажды осознать, что создала Человека, она бы содрогнулась. Ибо нет существа могущественнее, чем Человек, нет существа, более способного. Человечество способно щелчком пальцев уничтожить само явление жизни. Но только оно способно изменить саму реальность к лучшему. Еще несколько лет и вселенная окажется в руках всесильного существа, не бога, но Человека. И тогда всему нашему бытию придется ответить за то, что уничижало нас, ставило на колени, сводило с ума и растаптывала, стирая в пыль.

– Что за бред, – возмущаюсь я, – ты перепил абсента. Говорил же, что это плохая идея.

На секунду мне кажется, будто вокруг Конрада плывет зеленая дымка, образующая за его спиной силуэт улыбающейся женщины.

– Нет, Фред, меня алкоголь не берет. Хоть тонну выпью, но не одурею. Но понимаешь, мы стали биомассой, Фред. Студнем. Я не собираюсь это терпеть. Я, родившийся в трущобах, поднимусь до небес, чтобы низвергнуть их. Мы черным дождем прольемся по миру. И дома, прогнившие изнутри треснут, падут. В этом новом мире мы зашевелимся и начнем жить.

– Вот такое ты будущее готовишь? Ты уверен, что оно не будет хуже настоящего. А, Конрад?

Он лишь смеется в ответ.

– Наше настоящие мрачно. Ты говоришь, что я готовлю такое же будущее. Но, поверь мне, прошлое наше было еще хуже. И я, к сожалению, приложил к этому руку.

Он быстрыми и ловкими движения подбегает к кровати и достает из-под неё длинный сверток ткани. Далее он одним взмахом разворачивает его, после чего в руке его появляется катана. Я прижимаюсь к стене. Тот человек, что стоит передо мной сейчас не имеет ничего общего с холоднокровным Конрадом Ньмюманом, которого я знаю. Тут скорее одержимый фанатик. Алкоголь не берет? Ну-ну. Он с усмешкой рассматривает катану, после чего из того же свертка достает черно-красную маску, закрывающую нижнюю половину лица. Сквозь ткань её продеты гвозди, образующие клыки дьяволського оскала.

– Да, – протягивает он, – старые дни в Алайсиаги. Я шел туда за борьбой с застывшим обществом, а в итоге – попал в культ, где людей разбирают на органы.

– Они и меня чуть не разобрали, знаешь ли.

– Мои дни с ними закончились давным-давно. Я был разочарован. Но, как ты знаешь, алайсиаги просто так не отпускают, – пока Конрад говорит, он играется с катаной в руке, – Но мне улыбнулась удача: началась война. Я пошел добровольцем на фронт... чтобы сдаться в плен. Практически с самого начала войны на той стороне появились легионы из наших солдат, перебежавших на сторону "врага".

Я думал, мы сможем изменить общество, свергнуть старую власть. Но легионы распались еще до окончания войны. Поражение, которое должно было заставить Город измениться, лишь привело к стагнации. Власть не сменилась, а по сути, только закрепилась. Я был разочарован во всем. Мне пришлось сменить имя, документы, жизнь. Но сдаваться я не намерен. Знаешь, зачем я говорю тебе это, Фред? Я увидел в тебе достойного человека, который поймет меня. Так что, Фред, что думаешь, присоединишься ли ты ко мне? Ты потерял в жизни очень многое, а жизнь тебе много чего задолжала. Так нагнем же эту суку! Поставим её на колени.

– Я не собираюсь становиться террористом.

– Ох, – он скидывает с себя маску, подходит к столу и осушает оставшуюся часть алкоголя в бутылке, – я же объяснял. Когда-то я хотел брать все силой. Но я кое-что понял. Усилия сотен человек бесполезны из-за бездействия тысяч. Пока мы все будем спать по своим норам, любить свои кучи мусора, ничто не изменится. Я хочу просвещать людей.

– Что?! – я потерял нить его рассуждений.

– Я долго искал причины. Долгие бессонные ночи. И вот я нашел её, главную причину застоя мира. Бесконечная тупость человечества. Пока большая часть населения не узнает наши истины, идеи свободы, ничего не изменится! Мы должны доставить до них эти идеи. Если они не смогут принять их, то мы вобьем эти идеи в головы как гвозди.

– И чем это будет лучше обычной пропаганды?

– Ничем. Фактически, это она и есть. Только направленная не на корыстные цели, а на благое дело. Мы должны передать людям идеи свободы и развития. Это всё, что мы сможем. Наши идеи – это все, что от нас останется. Когда мы умрём, останутся только они. Только воспоминания, что мы создадим, и идеи что мы привнесем в мир. Помоги мне сделать это, Фред, наши идеи будут жить вечно.

– Нет, Конрад. Общество работает не так, поверь мне. Я хочу уйти.

– Стоять! Я не могу тебя просто так отпустить после всего, что сказал тебе.

– Послушай, я никому ничего не скажу, просто дай мне уйти.

– Я не могу быть уверен в этом. Может ты сейчас побежишь к первой же полицейской будке и сдашь меня? Сюда-то они быстро приедут.

– И что ты, просто убьешь меня?

– Нет, все рассудит удача.

Блять. Зачем я вообще сюда пошел? Зачем я вообще пошел в тот бар? Почему я просто не мог разбиться насмерть в том трамвае? Заболеть чумой, обнимая Дженни, сигануть из окна. Все лучше, чем это дерьмо. Конрад идет на кухню и рукой манит меня туда. Резко подпрыгиваю к входной двери в надежде, что она не заперта. Сука. Конечно же она заперта! Слышу смешок Конрада. Подхожу к нему. Вижу на столе небольшой открытый ящичек. В нем револьвер. Час от часу не легче.

– Там три патрона. У того, кто выстрелит первым, будет шанс пятьдесят процентов, что он выживает. Если ты умрешь, ты уже ничего не скажешь, если я умру, ты возьмешь ключи и уйдешь. Если умрем оба, что же, так тому и быть.

– А если оба выживем? – не могу не спросить я.

– Разойдемся. Словно никогда и не знали друг друга. Так, держи, – трясущейся рукой он подает мне револьвер, – ты первый.

– Почему?

– Потому что, если я буду первым и умру, то ты сможешь просто не участвовать.

– Так наоборот тоже можно.

– Ты мне не веришь?

Нет, Конрад, я тебе верю. Беру револьвер, кручу барабан, после чего приставляю револьвер к своему виску.

– Четыре слова. Помнишь, ты спросил меня, про четыре слова перед смертью? "Я не хочу уходить". Правда. Но знаешь, что, Конрад Ньюман? Кажется, я понял тебя. Ты такой же как я. Убитый одиночеством, в квартире-гробу. Пропитанный тоской. Мы оба не можем жить спокойно, не можем жить счастливо. Каждый справляется по-своему. Я веду безумную игру в пророка, ты сражаешься с системой. Даже не с системой, нет, с самим мирозданием. Но твоим идеям не найти места в чужих головах. Ты как рыцарь. Рыцарь одиночества. Вечно скитающийся, вечно борющийся с тщетным бытием. Вот только рыцари сгинули давным-давно. Но знаешь что? Пожалуй, это было интересное знакомство, – я протягиваю ему руку, он жмет её, – Я его бы ни на что не променял, однако, сегодня, наше знакомство должно окончиться. Прощай.

Палец словно окаменел, так медленно он спускает курок. Мои мозги словно уже чувствуют, как через них проходит свинец. Щелчок. Тишина. Молча, дрожащими руками подаю пистолет человеку напротив. Чувствую, что по щеке моей течет слеза. Он без тени сомнения приставляет ствол к своему виску. Щелчок. Тишина. Конрад молча встает и подходит к входной двери и отпирает её. Последний раз посмотрев на него, выхожу в подъезд, чтобы никогда больше не увидеть этого человека.