Глава 2. Нейтон

Очередной семейный вечер с маской примерного сына. Как же меня это задолбало.

Белая скатерть, идеально расставленные приборы, дорогие бокалы, из которых почти никто не пил. Всё выглядело так, будто мы были семьёй из рекламного буклета: успешный отец во главе стола, молчаливая красивая мать рядом с ним, дочь, которая знала, когда опустить взгляд, и сын, который должен был стать продолжением фамилии Харрисон.

Только внутри всё было гнилым.

Хорошо, что у отца слишком мало времени и такие вечера выпадали примерно два раза в месяц. Но даже этого малого количества хватало, чтобы выжать из меня все силы. Молчать, соглашаться, кивать и слушать — всё, что мне оставалось.

Не спорить.

Не раздражать.

Не давать ему повода напомнить мне, кто здесь принимает решения.

— Ты слышишь меня? — голос отца прорезал мои мысли так резко, что я почти вздрогнул. — Ты заканчиваешь университет летом следующего года. И все твои гулянки заканчиваются ровно в этот момент, как мы и договаривались.

Я поднял на него взгляд.

Он сидел прямо, как всегда. Ни одной лишней эмоции на лице. Только холодная уверенность человека, который привык, что его слова выполняют без вопросов. Для него это был не разговор. Это было распоряжение.

— Я помню, — быстро ответил я.

Как будто его ультиматум можно было назвать нашей договорённостью.

Мать, сидевшая по правую руку от него, едва заметно сжала пальцы на ножке бокала. Я заметил это только потому, что слишком хорошо знал её молчание. Она никогда не спорила с отцом вслух, но иногда её лицо выдавало больше, чем она могла себе позволить сказать.

Моя младшая сестра Эмма сидела напротив меня. Она делала вид, что сосредоточена на тарелке, но я видел, как её взгляд то и дело поднимается на меня. Тревожный. Осторожный. Она знала, к чему ведут такие разговоры. В этом доме все знали.

— После этого состоится твоя помолвка, — продолжил отец.

— Да, отец.

Я сжал вилку настолько сильно, что костяшки побелели. Металл неприятно врезался в пальцы. Я быстро разжал руку, чтобы никто этого не заметил. Чтобы у него не было повода продолжать. Чтобы мать не начала смотреть на меня с этим своим тихим отчаянием. Чтобы Эмма не испугалась ещё сильнее.

Он никогда не спрашивал, чего хочу я.

Только сообщал, что будет дальше.

Чёрт, как же меня злила даже мысль об этом.

Он построил для меня жизнь, как строят очередной бизнес-план. Университет, стажировка, должность в компании, брак, полезные связи, наследник фамилии. Всё было расписано заранее. До года. До месяца. До человека, рядом с которым я должен был просыпаться.

И если я откажусь?

Я прекрасно знал ответ.

Отец не кричал пустыми угрозами. Он не бросался словами ради эффекта. Он просто лишал тебя всего, пока ты не понимал, что выбора у тебя никогда и не было.

Доступ к деньгам. Учёба. Дом. Фамилия. Мать. Сестра.

Особенно они.

Самым страшным было не потерять деньги и статус. Самым страшным было то, что он мог отрезать меня от единственных людей в этом доме, которые ещё смотрели на меня как на человека, а не как на часть сделки.

Мать хотела бы помочь. Я знал это. Иногда она оставляла мне короткие записки, когда отец уезжал: «Ты справишься», «Я рядом», «Прости». Она не говорила больше, потому что в этом доме даже стены принадлежали ему.

Эмма тоже хотела бы помочь. Ей было всего семнадцать, но она уже слишком хорошо понимала, как действует наш отец. Иногда она пыталась разрядить обстановку шуткой или перевести тему, когда разговор становился слишком опасным. Иногда просто касалась моей руки под столом, будто напоминая: ты не один.

Но против него они были бессильны.

Мы все были.

Я перевёл взгляд на часы. 20:57.

Единственная часть моего дня, которую он ещё не отобрал, начиналась через три минуты.

— Через два месяца вы объявите себя парой с Аной, — сказал отец.

Я застыл. Слова будто не сразу дошли до сознания. Они повисли над столом, тяжёлые и холодные.

— С этого момента тебе нужно будет позаботиться о том, чтобы ни одна живая душа не засомневалась в твоих серьёзных намерениях. Её отец слишком важен для меня, чтобы я рисковал этим союзом.

Через два месяца. Не через полтора года. Не после университета.

Через два месяца.

Его слова зазвенели у меня в ушах. Всё вокруг стало слишком громким и одновременно слишком далёким: тихий звук приборов, дыхание матери, едва слышный скрип стула, когда Эмма напряглась напротив меня.

Отец забирал даже эти последние месяцы. Последний глоток свободы. Последнюю иллюзию, что у меня ещё есть время.

— НЕТ.

Это слово выскочило быстрее, чем я успел обдумать последствия. Но было уже поздно. Тишина накрыла стол мгновенно.
Мать побледнела. Её пальцы замерли на салфетке. Эмма подняла на меня глаза — широко раскрытые, испуганные, но в них было ещё что-то. Почти незаметная искра. Надежда? Горечь? Мольба остановиться, пока не поздно?

Возможно, впервые Джейку Харрисону сказали нет.

Мне было плевать. Мои виски пульсировали, а челюсть сводило от напряжения. Я не мог контролировать свою ярость. Отец берет под контроль мой последний глоток свободы. Я больше не мог молчать.

— Повтори.

Мать едва заметно качнула головой. Не ему — мне. Её глаза просили меня остановиться. Не потому что я был неправ. Потому что она знала цену неповиновения лучше всех.

— Я сказал нет.

Мать нервно сжала салфетку в руках.

— Ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь, — спокойно произнёс отец.

— Нет. Я впервые вспомнил, что разговариваю о своей жизни.

Его челюсть едва заметно напряглась. Для любого другого это осталось бы незамеченным. Для меня — сигналом бедствия.

— Твоя жизнь оплачена мной, Нейтон. Дом, машина, университет, имя, которое ты носишь. Всё это моё.

— Тогда забери.

Мать резко вдохнула.

— Не испытывай моё терпение. Через два месяца ты будешь рядом с Аной и сделаешь всё, как я сказал.

— Я не вещь, которую можно переставить в нужное место когда тебе это понадобиться.

— Нет, — отец поднялся из-за стола. — Пока что ты именно то, что я из тебя сделал.

Я тоже встал. Стул с глухим звуком отъехал назад.

— Вот в этом и проблема.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Его взгляд обещал последствия. Мой — впервые их не боялся.

— Если ты выйдешь сейчас за эту дверь, можешь забыть о свободе до конца обучения, — произнёс он. — Карты будут заблокированы. Машину заберут. Каждый твой шаг будет под контролем.

Я усмехнулся. Горько.

— Забавно слышать угрозы о потере свободы от человека, который никогда её мне не давал.

Я развернулся раньше, чем он успел ответить.

— Нейтон! — голос матери дрогнул за спиной.

Но я уже шёл к выходу.

Сердце колотилось так, будто хотело проломить рёбра. В ушах шумело. Ладони дрожали не то от злости, не то от адреналина.

Я вышел из дома, хлопнув дверью так сильно, что звук прокатился по пустому двору.

Холодный воздух ударил в лицо, но злость не остудил. Она всё ещё кипела внутри — под рёбрами, в горле, в висках. Слова отца не просто звучали в голове. Они будто въелись под кожу.

Через два месяца.

Не через полтора года, как он говорил раньше. Не после окончания университета. Не тогда, когда я хотя бы успею сделать вид, что готов.

Через два месяца я должен буду появиться рядом с Аной и начать играть роль будущего жениха. Улыбаться её семье. Позволять людям обсуждать нашу «идеальную пару». Делать вид, что это мой выбор, а не очередная сделка, которую отец провернул за моей спиной.

Я остановился у машины и сжал ключи в ладони.

Мне хотелось вернуться в дом. Хотелось сказать ему всё, что я проглатывал годами. Что я не его проект, не часть бизнеса.

Но я не вернулся. Потому что знал: отец никогда не наказывает только того, кто осмелился спорить. Он всегда бьёт туда, где больнее. Мать. Сестра.

Они обе остались там, за тёплыми освещёнными окнами, в доме, где каждый вдох зависел от настроения одного человека.

Я достал телефон.

21:43

Сегодня я впервые не написал ей вовремя. Ежедневное сообщение от меня в 21:00 стало нашим негласным правилом. Моей единственной привычкой, которую отец ещё не успел испортить.

Она не знала моего имени. Не знала моего лица. Не знала, что человек, который каждый вечер появляется в её сообщениях, учится с ней в одном университете. И точно не знала, что этот человек — Нейтон Харрисон. Тот самый Нейтон Харрисон, которого она ненавидела.

В университете мы с Лией не могли находиться рядом дольше пяти минут без ссоры. Она смотрела на меня так, будто я был самым самодовольным, испорченным и невыносимым человеком на свете.

Честно?

Она была не так уж далека от правды.

Я знал, какие слова выводят её из себя. Знал, как заставить её закатить глаза. Знал, как она сжимает челюсть, когда пытается не отвечать мне слишком резко. И почему-то каждый раз цеплялся за это, будто мне было жизненно необходимо получить от неё хоть какую-то реакцию.

Днём мы были врагами.

Вечером — она ждала сообщение от человека, которому доверяла больше, чем стоило.

И самым мерзким было то, что этим человеком тоже был я.

Я сел в машину и завёл двигатель. Мне нужно было уехать. Подальше от дома. Подальше от отца. Подальше от телефона, на который она смотрела на том конце и ждала привычное сообщение от своего анонимного друга.

Смешно.

Она ждала того, кого я придумал для неё из-за нашего идиотского спора с моими друзьями. Сначала это было игрой. Глупым решением после очередной ночи, способом развлечься и сбежать от реальности, где отец уже расписал мою жизнь без меня.

Я должен был бросить это через пару недель.

Но прошло полгода.

И наши вечерние переписки стали не частью спора, а чем-то, без чего мой день больше не заканчивался правильно.

Я резко выехал с подъездной дорожки. В голове была только одна мысль: мне нужно заглушить всё это.

Я поехал туда, где всегда было шумно. Где свет бил по глазам, музыка перебивала мысли, а люди не задавали вопросов, если ты улыбаешься достаточно уверенно.

Бар в центре был почти полон.

Я вошёл внутрь и сразу почувствовал взгляды на себе. Мне не нужно было произносить фамилию в слух, чтобы все узнали кто я.

Я повернул голову. Девушка рядом уже улыбалась так, будто вечер начал принадлежать ей.

Наивная.

Таких, как она, вокруг меня всегда было слишком много. Красивых, уверенных, голодных до чужого статуса и чужих денег. Они цеплялись за мой взгляд, за рукав пиджака, за фамилию, которую я ненавидел, но которая открывала любые двери.

Я привык к этому вниманию. К рукам на плечах. К мимолетным связям. К девушкам, которые смотрели так, будто я уже выбрал их, хотя я даже не запомнил их имён.

— У тебя вид человека, которому нужно отвлечься, — сказала она.

Я усмехнулся и поднял бокал.

— Тогда отвлекай.

Она рассмеялась и села ближе, чем нужно.

Через пару минут рядом уже были её подруги. Смех. Парфюм. Красные губы. Чужие пальцы на моём запястье. Очередной бокал, который кто-то вложил мне в руку.

Всё как всегда.

Девушки. Выпивка. Шум.
Мой привычный способ забыться.

Я шутил, флиртовал, позволял им виснуть на мне и делал вид, что мне нравится

Ничего особенного.

Только телефон в кармане казался слишком тяжёлым.

22:30.

Я не написал.

23:30.

Всё ещё не написал.

Телефон лежал на столике экраном вниз, рядом с почти нетронутым бокалом, и хотя я не видел экран, всё равно чувствовал его присутствие так остро, будто он прожигал дыру в дереве, в воздухе, во мне самом. За эти два с половиной часа я ни разу не позволил себе открыть чат, но мысленно возвращался к нему снова и снова, представляя пустую строку после вчерашних сообщений и Лию, которая, возможно, уже несколько раз проверила телефон, нахмурилась, убедила себя, что ей всё равно, и всё равно оставила его где-то рядом.

Сегодня я не появился.

И чем дольше я сидел в этом баре, тем яснее понимал, что это было не случайностью, не занятостью и не последствиями ссоры с отцом, а моим собственным выбором — злым, трусливым, глупым выбором человека, который решил наказать не того, кто действительно причинил боль.

Я не мог ответить отцу так, как хотел.

Не мог разрушить его планы одним движением.

Не мог защитить мать и сестру от его власти.

Зато мог не написать Лии.

Самое жалкое подобие контроля, которое я смог найти.

— Ты опять не здесь, — произнесла девушка рядом, чуть наклонившись ко мне так, чтобы её голос не потерялся в музыке и чтобы очередной раз продемонстрировать мне свое декольте.

Я повернул голову и заставил себя улыбнуться.

За последние два часа я почти не запомнил её лица целиком, только отдельные детали: светлые волосы, красная помада на губах, тонкий браслет на запястье, уверенный взгляд человека, который привык получать внимание и не сомневается в том, что получит его снова. Она была красива, в этом не было смысла врать даже себе, и в другой вечер я, возможно, уже давно позволил бы этой красоте затянуть меня в привычную игру, где не нужно быть честным, где достаточно улыбаться, говорить правильные слова и получать удовольствие.

— Я здесь, — ответил я, хотя это была самая очевидная ложь за весь вечер.

Она посмотрела на меня внимательнее, будто пыталась решить, стоит ли продолжать, потом усмехнулась и провела пальцами по краю моего рукава.

— Нет, ты всё время где-то не здесь. Смотришь на меня, улыбаешься, отвечаешь, но будто ждёшь, когда тебя кто-то вытащит отсюда.

Я хотел отшутиться. Хотел сказать, что меня уже пытались вытащить из множества мест, но ещё никому не удавалось. Хотел вернуть разговор в ту лёгкую, пустую плоскость, где каждое слово ничего не значит, зато помогает не слышать собственные мысли.

Но почему-то ничего не сказал.

Девушка восприняла моё молчание по-своему. Она придвинулась ближе,  ее пальцы легли мне на шею, осторожно, почти вопросительно, но в этом жесте всё равно было больше уверенности, чем просьбы.

— Может, перестанешь думать хотя бы на пару минут? — тихо спросила она.

И на мгновение я почти поверил, что это возможно.

Она поцеловала меня первой.

Сначала почти лениво, будто просто проверяла, насколько далеко я позволю ей зайти. Её губы коснулись моих мягко, но уверенно, без лишней робости, с той самой наглой уверенностью девушки, которая привыкла получать желаемое. И я не оттолкнул её.

Наоборот.

В первые секунды я почти поддался.

Ее рука легла мне на шею, пальцы скользнули в волосы, а сама она придвинулась ближе, стирая последние сантиметры между нами. От неё пахло дорогим парфюмом, сладким коктейлем и ночным городом. Музыка ударила громче, свет дрогнул на её красном платье, кто-то рядом рассмеялся, бокалы звякнули о стойку — и всё это смешалось в одну горячую, туманную картинку.

Она целовала так, будто уже знала, чем должен закончиться этот вечер.

И, чёрт возьми, я почти позволил ей решить за нас обоих.

Девушка отстранилась на секунду, но только для того, чтобы улыбнуться у самых моих губ.

— Поехали отсюда? — спросила она тихо.

В её голосе не было сомнения.

Она хотела продолжения.

И хуже всего было то, что какая-то часть меня тоже хотела согласиться — не потому что хотел её, а потому что хотел исчезнуть из собственной жизни хотя бы до утра.

Я уже почти кивнул.

Уже почти снова стал тем Нейтоном, которому всё равно.

Но в этот момент что-то щёлкнуло.

Не резко, не драматично, без громкого внутреннего прозрения, как в плохих фильмах, а почти бесшумно — просто в один момент я вдруг понял, что мне неприятно.

— Что случилось? — спросила она. — Я что-то сделала не так?

От этого вопроса стало ещё хуже, потому что она не сделала ничего плохого. Она просто оказалась рядом с человеком, который пришёл сюда не за ней, не за разговором и даже не за весёлым вечером, а за возможностью окончательно не слышать самого себя.

— Нет, — сказал я, проводя рукой по лицу. — Дело не в тебе.

Она выгнула бровь, и я почти услышал в её молчании всё, что обычно говорят после такой фразы.

Я сам ненавидел эти слова.

Они звучали как дешёвая отмазка, но впервые за вечер были правдой.

— Мне нужно уйти, — добавил я уже тише.

— Сейчас?

Я кивнул, потому что если бы остался ещё хотя бы на минуту, то снова начал бы играть роль, а сил на очередную версию себя у меня больше не было.

На улицу я вышел почти рывком, будто если задержусь внутри ещё на секунду, снова позволю чужому шуму, чужим рукам и чужим улыбкам убедить меня, что всё нормально.

Но ничего не было нормально.

Я отошёл от входа, остановился у стены соседнего здания и достал телефон.

23:55.

Пять минут до полуночи.

Почти три часа с того момента, как я должен был написать ей.

Палец завис над клавиатурой.

Я набрал: Прости.

Посмотрел на это жалкое слово несколько секунд и стер. Слишком просто.

Я быстро напечатал новое сообщение и перечитал его. В нём было слишком много меня: эта дурацкая попытка спрятать извинение за дерзостью, признание — за насмешкой, слабость — за фразой, которая должна была звучать уверенно.

Но именно поэтому я и отправил.

Я стоял на холодной улице, всё ещё чувствуя на губах чужой поцелуй, который так и не смог заглушить ни злость, ни вину, ни мысль о Лии. Где-то за спиной продолжалась ночь, в которую я собирался сбежать от себя, но теперь весь этот шум казался бессмысленным.

Потому что я наконец написал ей.

Поздно.

Глупо.

Почти честно.

И теперь оставалось только смотреть на экран и ждать, решит ли Лия впустить меня обратно в тот маленький мир, который я сам чуть не разрушил своим трусливым бегством и молчанием.