Legato

(итал. legato «связанный»)

Гримерам пришлось хорошо постараться, чтобы привести мое лицо в приемлемый вид после бессонной ночи, полной слез и рыданий. Голова все еще находится в вакууме и мне кажется, словно вся я нахожусь под толстым слоем стекла. Я знаю, что сейчас мне не хватит сил, чтобы вынырнуть. Я знаю, что за стеклом продолжает  течь жизнь, а я просто молчаливо умираю. Сейчас из зеркала на меня снова смотрит кукла без прошлого и будущего. Она живет лишь час, когда я на сцене. Именно за эту куклу зацепился мой человек. Он заглянул глубже и отыскал там меня. Вчера он за руку понемногу вытягивал меня наружу и сам проходил со мной этот путь до тех пор, пока его касание, словно взрывная волна, не сделало все только хуже. Нужно постараться забыть об этом. Я делаю все то же, что и всегда: узнаю о том, что никто не должен знать, и храню обет молчания до тех пор, пока правда сама не выйдет наружу. Лида права. Нужно пережить это событие и найти в себе силы двигаться дальше. По мелким осколкам заклеивая израненную душу, я ступаю на сцену, чтобы исполнить заключительную песню. Нельзя смотреть в зал, чтобы ненароком не встретиться взглядом с ним. Выбираю отдельную точку и концентрирую внимание на ней. Ни разу за все время я не чувствовала себя так скованно на сцене. Будто мой позвоночник прошили металлической проволокой и накалили ее до предела. Она прожигает меня, прожигает платье, и когда прожжет окончательно, я найду его взглядом.

Я больше не чувствую своих крыльев и пою так, как пела бы самая обыкновенная певица, для которой выступления — не сублимация боли, а типичная работа. Это осознание добивает меня пулей в висок, и хочется закричать от досады. Каждый мой выход на сцену напоминал мне полет по небу, а теперь это всего лишь песня, которую я исполню и завтра же забуду об этом. Возможно, этим чувством и завершают карьеру те, кто считал творчество делом всей своей жизни. Когда исчезает чувство превосходства, когда ты больше не можешь поделиться с людьми своей болью и оставляешь ее лишь себе, как единственную ценность. Если мне нечем поделиться с этими людьми, то мне предначертано молчать. Сдаюсь и ищу взглядом моего вдохновителя. Он сидит на том же месте и улыбается так, словно это я его муза, а не наоборот. Он смотрит так чисто и по-доброму, что я готова прямо сейчас упасть в его ноги и разрыдаться, как маленький ребенок, у которого хотят отнять то, что никогда ему не принадлежало. Кульминация. Я чувствую, как по моим щекам текут слезы, и я не собираюсь с этим что-то делать. Пусть видит и знает, как мне больно. Пусть помнит об этом, когда все закончится. Если я сейчас протяну ему руку навстречу, то обязательно дотянусь и коснусь живого человека. Мне важно помнить об этом и знать, что сейчас он все еще жив.

«И даже в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга, я знаю, с тобой не расстанемся мы. Мы память. Мы звездная память друг друга»

Свет гаснет и аплодисменты звучат дольше, чем обычно, и зрители подбегают к сцене, как в первый день, чтобы одарить нас цветами. Я больше не смотрю на них. Они не жизнь моего человека, что прервется сегодня вечером. Он кивает мне, когда ловит взгляд, и медленно поднимается со своего места. Каждое его движение напоминает течение мирного русла реки. Он знает, что я смотрю на него, и знает, что я восхищена им. Он подходит к самой сцене и подмигивает мне.

— Сбежим? — одними губами шепчет он, и я понимаю его без звука.

Он протягивает мне руку, и я цепляюсь за нее, как за последний свой шанс на спасение. Цепляюсь за него так крепко, как только могу, чтобы случайно не потерять его в толпе навсегда. Я так боюсь, что совсем скоро мне придется также держаться за холодный труп, и мои ногти впиваются в его ладонь. Хочется навсегда держать его рядом и без конца шептать, чтобы он никогда не отпускал моих рук.

— Галина Константиновна, задержитесь, пожалуйста, у нас с Вами есть одно незавершенное дело, — у выхода из театра стоит режиссер с каким-то человеком. — У меня есть видеозапись с камер о том, как Вы ударили меня. Если Вы не хотите, чтобы она попала к Вашему концертному директору, то прошу, давайте обсудим условия нашей сделки.

— Все в порядке? — мой человек смотрит настороженно то на меня, то на Александра Марковича.

— Да, все хорошо, — не расцепляя рук, я подхожу к режиссеру и с беззаботной улыбкой на губах отвечаю. — Делайте с ней все, что Вам вздумается. Меня это больше не волнует.

Вижу, как с каждым моим словом он вскипает все сильнее, и, не дождавшись пика его гнева, мы убегаем прочь из театра. Эти мелочи больше не имеют для меня значения. Мои крылья заново распахнулись, но теперь не на сцене. Сцена опалила мои перья, а он собрал их воедино и пришил ниточками к моим рукам.

— Вас довезти до гостиницы? Наверное, у Вас сейчас много дел и нужно собираться в новый город. Не хочу отнимать у Вас драгоценные минуты.

— Все так. — Улыбаюсь ему самой искренней улыбкой. — Надеюсь, это наша не последняя встреча. Я правда очень на это надеюсь.

Он открывает передо мной дверь, и я сажусь в машину рядом с ним. Сердце больно колотиться от чувства дежавю, и я сжимаю ручку двери, чтобы не окунуться в омут вчерашнего ужаса. Сейчас он жив, и он рядом. Мужчина улыбается мне, ведь он не знает ни о чем и выезжает с парковки. Если бы он знал, что сегодня вечером эта машина станет его могилой, а я буду немым ангелом смерти над хладным трупом, то явно бы не решил приглашать меня к себе в седан еще хотя бы раз. Он мастерски перестраивается из полосы в полосу, объезжает неровности на дороге и лишь мельком смотрит на меня. Он прекрасен, и это знание убивает меня еще сильнее. Он — человек, который любит жизнь и поглощает каждый ее кусочек. Этот человек в свои неполные тридцать уже имеет колоссальный опыт за спиной. Я впервые встречаю такого молодого и интересного человека, что хочется погибнуть рядом с ним. Такие люди меняют мир. Они становятся героями романов и влюбляют в себя первых встречных. Такие люди, как он, вдохновляют на подвиги. Они — музы великих творцов и вдохновители для страдающих поэтов. Такой человек, как он, должен продолжать жить, а не погибать в аварии сегодняшним вечером. Так больно говорить ему прощай. И я не стану этого делать. Я не стану прощаться с тем, о ком буду грезить до самого последнего вздоха.

— До встречи.

— До встречи, прекрасная девушка, — он вскользь касается моей руки, дожидается, пока я скроюсь в дверях гостиницы, и только после уезжает.

Когда я только узнала о своем происхождении, о Птице Гамаюн, коей я и являюсь, то бабушка очень много рассказывала о наших предках и всех знаниях, которые ей перешли от них. Она рассказывала о том, как протекает первое превращение, и просила просто отдать власть той, кто сильнее, и не пытаться сопротивляться этому порыву. Бабушка пугала нас с сестрой тем, как мы уязвимы перед внешним миром. Как люди, узнавшие о нашей способности, могут использовать нас в своих корыстных целях. По ее словам, так и было много лет назад. Птицы Гамаюн были рабами людскими и сообщали им обо всех своих видениях. Мы были их всевидящим оком, которое знает каждую потаенную мелочь. Люди держали нас, будто бы зверушек, в своих домах и выпускали лишь к тем, о ком хотели знать правду. Крылья нам связывали и вырезали, чтобы ни одна птичка не покинула клетки. Когда Создатель увидел, на что обречены его дети, то собственноручно убил каждую свою птичку, живущую под покровительством человека. Он сделал так, что, как только Птица Гамаюн рассказывает человеку о тайне, которую она знает, то ее тут же сжигает Солнце. Поэтому бабушка особенно рьяно просила нас хранить эти секреты при себе. Она умоляла нас молчать, иначе нам суждено превратиться в обугленные кости на берегу моря. Но, поскольку сама бабушка жива, а это всего лишь легенда, то мне это не светит.

— Можно? — Лида стучится ко мне в номер, и я впускаю ее. — Ты как, солнце мое?

— Все хорошо, — сложив вещи в чемодан, застегиваю его.

— Точно? — Лида садится рядом и кладет руку мне на плечо. — Ты утром так быстро сбежала. Я увидела, что тебя нет, только когда проснулась. Переживала сильно.

— Лида, все хорошо. Сегодня уже уезжаем, так что я просто хочу поскорее собраться.

— Давай, пока будет перерыв между концертами, погуляем по новому городу? Здесь у нас не получилось, но в следующем обязательно получится. Можем сходить в кино или просто найти какой-нибудь парк.

— Я не против. Решим как доберемся?

— Да, конечно. — Она опускает плечи и тяжело вздыхает. — До самолета еще пять часов, что будешь делать?

— Хочу прогуляться немного одна. Мысленно попрощаться с этим местом.

— Хорошо, — Лида поднимается с моей кровати и гладит меня по голове. — Дай знать, если понадобится моя компания. Знаешь же, что я всегда рядом.

Киваю Лиде, и она скупо мне улыбается. Как только она выходит за дверь, я раскидываю руки в стороны и валюсь на кровать. Вся моя судьба сейчас зависит от воли случая, что равно тому, будто я бросила монетку на собственную жизнь. Орел — все идет своим чередом. Решка — я делаю шаг навстречу пропасти и надеюсь, что меня не сожрет пламя внизу. Пусть лучше будет так, чем я осознанно сделаю выбор. Выбор будет сделан за меня моим вдохновителем, и я навеки отдам свою жизнь в его руки. Набрасываю на плечи легкий шарф и спускаюсь на улицу. На улице тепло, и я радуюсь тому, что мне выдалось побывать в этом городе и познакомиться с этими людьми. Летнее солнце греет, и я щурю глаза, улыбаясь ему, как старому знакомому. Детский смех раздается со стороны детской площадки, и я невольно вспоминаю родные края, где я ровно также была ребенком и радовалась каждому прожитому дню. Тогда не было птицы внутри меня. Тогда единственной проблемой было договориться всем вместе встретиться у причала, чтобы покидать камушки в воду. Мы учились запускать блинчики и строили плоты из веток деревьев. Мы были чистыми листами, на которых рисовали наши родители. Моим родителям достался неровный холст, который соответствует каждому члену нашей семьи. На нем не нарисовать произведение искусства, и поэтому приходится довольствоваться тем, что получилось. До набережной идти десять минут, и на часах уже половина девятого. Люди, идущие навстречу мне, смеются и держатся за руки. Они счастливы и свободны. У них впереди целая жизнь и такой же счастливый вечер. Они были свободны с самого рождения и никогда не смогут понять ту, которая с рождения была обречена видеть кошмары наяву, а после оборачиваться птицей. Им не понять ту, которая поставила свою жизнь на волю случая. У ограждения к реке стоит он. Он смотрит на воду, и я радуюсь этому.

— Вы пришли, — встаю рядом и прикрываю глаза. Мне достаточно лишь чувствовать его присутствие рядом и слышать его голос, чтобы быть спокойной. 

— Я же обещал Вам, что буду ждать Вас здесь вчера и сегодня в десять вечера.

— Даже если я пришла вчера?

— Даже если бы Вы не пришли ни в один из дней.

Вручаю ему в руку свою руку, и мы идем тем же маршрутом. Ветер путает мои волосы, и он мягко поправляет выпавшие пряди за ухо. В его глазах также сверкают искры, которые разжигают пламя в моем сердце. Оно пылает, оно кричит, и вслед за ним хочу кричать и я. Прямо сейчас я готова вырвать его из своей груди и вручить прямо в руки этому человеку. Хочу шептать о том, что я навеки принадлежу ему, и ничто это не изменит. Пройдут тысячи лет, и мы встретимся в других обличиях, в новой коже, но все также повязанные душами плотно и навсегда. Я знаю, что найду его, а он будет ждать меня на набережной в десять часов вечера. Мне не нужно видеть его каждый день перед собой, чтобы бесконечно любить. Мне не нужно знать о нем больше, чем он позволяет знать. Мне не нужно прижиматься к его спине обнаженной грудью, чтобы чувствовать себя лучше. Мне хватит знания о том, что он жив и счастлив на всю жизнь и дольше. Если он где-то там улыбается солнцу, читает Эриха Фромма и преподает в школе детям, то это гарантия моего счастья. Мне хватит с головой этих нескольких встреч, чтобы даже на том свете рассказывать всем о нем. Каждое его слово выжжено у меня изнутри, и в часы отчаяния я буду слышать свое имя его голосом. Умирая однажды, я буду вспоминать о том, как он восхищался мной и верил в меня. Его слова и мимолетное присутствие в моей жизни — это та ценность, которая будет питать меня. Он — мой вдохновитель, моя муза, моя жизнь, прожитая за эти несколько встреч. Мое сердце до самых последних вздохов будет в его руках. И даже если он не сохранит его, я не пожалею ни о чем. Солнце уже спряталось за горизонт, и мы стоим у самого берега реки. Он обнимает меня сзади, а я хочу раствориться в этой воде прямо сейчас.

— Мы еще свидимся? — шепчет он мне на ухо, и по моей коже бегут мурашки. Его бархатистый голос звучит у меня изнутри, и я готова раствориться в нем и превратиться в морскую пену на берегу.

— Обязательно встретимся. Вы только дождитесь. — Оборачиваюсь и тону в светлых глазах. Он улыбается, а я не могу не улыбаться ему. Я хочу навсегда запомнить его взгляд и выжечь у себя под кожей его образ. — И пообещайте мне кое-то.

— Что именно?

— Прекращайте работу в такси. Не берите сегодня заказы. — Холод. Жгучий холод сковывает мое тело. — Это погубит Вас.

— Вы ясновидящая? — он смеется, но мне больше не весело.

— Умоляю Вас.

— Ради Вас, Гала, все, что угодно, — он проводит рукой по моей щеке, но теперь его прикосновения не так чарующи. Мне больно от каждого касания, и кожа будто начинает разлагаться прямо на моих глазах.

— Я надеюсь, что Вы сделаете это. И тогда мы обязательно встретимся. — Больно. Как же больно. Одежда прилегает слишком плотно, и мне хочется сорвать ее с себя вместе с кожей. — Мне пора.

— Вас подвезти до аэропорта?

— Нет! — я срываюсь с места и ухожу прочь. — Сидите сегодня дома! Не прикасайтесь к машине! Я прошу Вас! — пугающий холод сковывает мое тело, но одновременно с этим каждый кусочек кожи горит адским пламенем. Нужно вернуться в номер, и тогда все наладится. — Прощайте! Мы встретимся. Однажды точно встретимся. Только не выезжайте сегодня никуда. Не садитесь за руль, умоляю, — последнее слово я кричу тише, потому что мое горло начинает сворачивать чья-то невидимая рука.

Я не оборачиваюсь. Последний взгляд моего вдохновителя утонул в бегстве от самой себя. Последние слова ему были криком о боли, а не о любви. Это чувство не похоже на то, что я обычно испытываю, когда превращаюсь. Все быстрее, больнее и безжалостнее. На полпути к гостинице мне кажется, словно кто-то заживо решает вырвать мне каждый сустав из пальцев, а шею провернуть на триста шестьдесят градусов.  Хватаю себя за волосы и сжимаю руку в кулак, чтобы хоть как-то переключить внимание с жуткой агонии. Не может все оборваться так ужасно. Это временно, и стоит мне превратиться, так сразу все закончиться. Врываюсь в свой номер и запираюсь, чтобы в очередной раз пережить этот кошмар наедине с собой. Плачу от бессилия и смотрю на то, как кожа на руках расползается в разные стороны. В этот раз нет видений, и поэтому я вынуждена смотреть, как меня рвет на кусочки и перемалывает кости безо всякой анестезии. Видения помогали заглушить эту боль и пережить это все, как во сне. Но теперь, когда ничего нет, перед моими глазами только мое тело, покрытое лишь ошметками оборванной одежды и липкой кровью.

Кожа на руках и ногах расползается, как по швам, и я вижу оголенные кости. Откуда-то изнутри проклевываются ростки сине-зеленых перьев, и с каждым рывком они все больше. Шею скручивает канатом, и я слышу хруст у себя за спиной. Перекрученная, как выжатая тряпка, я прижимаюсь к холодной стене спиной. Она изломана и изрезана, она тоже обрастает перьями. Ноги сгибает вдвое, и их части срастаются между собой, чтобы на месте привычных длинных и красивых ног выросли куриные ножки. Кожа сползает, а мышцы покрываются жесткой и липкой шкуркой. Снизу, где раньше были пальцы, вылезают острые когти, и их скрежет по паркету заставляет меня зажмуриться. Развожу крылья в сторону, и позвоночник встает на свое место с противным хрустом, словно кому-то сломали кость. Грудь еще не покрылась перьями, и местами мое тело — это все еще кровавое мясо. Будто бы ножом мне перерезает глотку, когда перья прорастают прямо на шее. Они ползут вниз — на ключицы и живот, вверх — на скулы и спину. Лазурные перья покрывают все мое тело, кроме лица. Внезапно картинка перед лицом исчезает, и я перестаю видеть хоть что-то. Мои глаза вырываются невидимыми пальцами, и спустя мгновение на их месте появятся новые, желтые и сияющие хищным пламенем. Их отрывает из самой глубины моей черепной коробки и силой тащит наружу, задевая собой каждый нерв и каждую мышцу. Сначала картинка мутная, и, если бы у меня были пальцы, то я непременно бы протерла глаза от слизи и крови. Но мне приходится вытирать ее силой о простыню в номере гостиницы, чтобы увидеть хоть что-то. После этой пытки я больше не питаю себя надеждами о том, что это закончится. Это только начало. Когда настанет рассвет, каждое перо воспылает, словно у Жар-Птицы, и от меня останутся лишь кости. Нечеловеческие кости изуродованной огромной птицы, что будут лежать на месте бледного трупа молодой девушки.

— Гала! Открой! — слышу голос Лиды за дверью и вздрагиваю от неожиданности. — Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста.

Я слышу, что она плачет, и по моим щекам тоже текут слезы. Я припадаю влажным лицом к двери.

— Я пришла в аэропорт и не увидела там тебя. Гала, я не полечу без тебя. Пожалуйста, открой мне. Мы вместе решим, что делать дальше.

При всем желании у меня больше нет рук, чтобы открыть дверь Лиде. У меня больше нет бледной шеи, чтобы чувствовать на ней ее прикосновения. У меня больше нет моих ног, чтобы Лида восхищалась ими. Волосы, которые она так любила перебирать длинными пальцами — единственное, что сохранилось. Но ей нельзя прикасаться ко мне. Лиде нельзя видеть меня и знать обо мне. Становится невыносимо больно от того, что я не попрощалась с ней. Я не попрощалась ни с ней, ни с семьей. Я больше никогда не прикоснусь к морю и не смогу раскопать капсулу времени с моей сестрой. Матушкино пение больше не будет раздражать меня. Сейчас я сильнее всего хочу услышать, как она мычит себе под нос одну и ту же мелодию на протяжении многих лет. Я так хочу домой.

Лида проводит рукой вниз по двери, и мое сердце сжимается от тоски. Она всхлипывает и не перестает просить меня открыть ей дверь. Моя дорогая Лида, помнишь, ты вчера сказала мне, что некоторые люди приходят в нашу жизнь, чтобы сделать нам больно, пусть и неосознанно? Может, в твоей жизни я была таким человеком? Может, ты гладила волосы той, кто разобьет твое сердце? Может, ты зря поверила мне и приняла мое предложение побывать на море? Моя дорогая Лида, я улетаю из твоей жизни навсегда, а ты станешь счастливой. Не скоро, но когда-нибудь и твои шрамы на коленях зарастут, и они станут самыми прекрасными. Мне никогда не отблагодарить тебя сполна за ту тишину и спокойствие, которую ты подарила мне. Закрываю глаза, и мне кажется, будто я чувствую ее пальцы в своих волосах и слышу, как она шепчет мне о том, что завтра все будет хорошо. Лида, твое завтра наступит, и оно будет болезненным, а мое завтра сгорит вместе с моим телом. Скольжу щекой по двери и представляю, что двери между нами вовсе нет. Она не поймет меня и не простит мне этого. Она уйдет из труппы. Она станет другим человеком. Все это я вижу перед собой, и в этот момент мне хочется отмотать жизнь назад. Я хотела спасти жизнь одного человека, но совершенно неосознанно разрушила жизнь другого.

Галлюцинации о жизни Лиды после моего исчезновения разбивают меня сильнее, и я больше не могу этого выносить. Встаю на неуклюжие лапки и бегу к окну. Стекло разбивается, и по моему лицу текут слезы или капли крови. Делаю размах крыльями и не чувствую больше опоры под ногами. Я так хочу домой. Я так хочу в последний раз увидеть море. Я хочу упасть в ноги матушке и бабушке и раскаяться во всем. Ветер свистит в ушах, и мне становится спокойнее. До рассвета два часа. Мне ни за что не успеть даже приблизиться к моему Приморскому краю, мне не почувствовать морской воздух и не пройтись босыми ногами по камням. Но я не позволю себе остановиться. До последнего вздоха я хочу чувствовать воздух на коже. Он облегчает мою агонию и позволяет забыть о том, что я сгорю заживо через каких-то два часа. Мне больно, и эта боль гремучей змеей расползается по всему телу, от сердца до кончиков перьев. Я начинаю напевать песню, которую пела все это время на сцене.

Я повторяю то, что делала моя матушка, и мне становится легче. Тело все еще горит, но разум мой свободен от бессмысленных переживаний. Нет больше смысла страшиться смерти, когда она летит следом за тобой, уже готовая занести свою косу. Мой Создатель жесток и безжалостен. Он убьет меня за спасенную жизнь моего вдохновителя. Как бы сильно я ни жалела о том, что моя жизнь закончится здесь и сейчас, я ни на секунду не пожалела, что мой человек продолжит дышать дольше, чем ему было отведено изначально. Если есть кто-то, кто решает, кто достоин смерти, а кто живет дальше, то почему его выбор пал на моего человека? Он был законопослушным мужчиной, что питал искреннюю любовь к каждому прожитому дню и любил свет восходящего солнца. Он был свободным и прекрасным. Он не должен был погибнуть. Моя жизнь от самого начала до конца была прошита болезненными ночами с ломающимися костями. Каждый мой день был пропитан болью, моей и чужой. Я пропускала ее через себя и молила Создателя облегчить хотя бы один день. Почти каждый человек, появляющийся рядом, сопровождался страданием о прожитом дне. Я любила сцену. Но больше она не даст мне того, о чем я мечтала. Я встретила того, кто услышал о моей боли и понял ее как свою собственную. А это единственное, о чем я молила каждый раз, выступая перед людьми.

Впервые за всю свою жизнь я чувствую себя на своем месте. Я чувствую свободу и ветер, что придает легкости моему полету. Мне больше не нужно мое родное тело и другие люди, чтобы знать, где я по-настоящему живу. Предать себя огню через пару часов стоит того, чтобы больше не чувствовать опоры под ногами, а просто парить по воздуху ближе к дому, который мне не суждено увидеть перед смертью. И что, если смысл существования Птиц Гамаюн лишь в том, чтобы однажды выбрать день своей смерти, а прежде ощутить эту свободу? Это справедливо. Когда ты узнаешь что-то, что может спасти жизнь определенному человеку, то почему бы и не сделать выбор в пользу человека? Он продолжит свое существование, не подозревая о смерти, что таилась неподалеку, а Птица, подобно ангелу-хранителю, взмоет в небо и примет свою суть раз и навсегда. Будет глупым и эгоистичным решением жить эту жизнь как обычный человек, когда ты знаешь, что это не так. На горизонте у реки виднеются первые лучи солнца, и я закрываю глаза.

Лететь становится тяжелее, но я не посмею видеть, как меня стирает мой же Создатель с этой земли. Перья тлеют и осыпаются вниз пеплом, и мне кажется, что я совсем скоро ровно также упаду на холодные камни. Как только света на горизонте становится больше, мои волосы и оставшиеся перья полностью придаются огню. Становлюсь звездой, кусочком, который откололся от чего-то большего и сейчас просто исчезает в атмосфере. Кожа под перьями плавится, и чувствую каждую часть тела, что заживо горит и разлагается. Еще бы пожить несколько часов. Успеть бы долететь до моря. Выдыхаю колючий воздух и представляю, словно стою сейчас на берегу родной бухты. Где-то вдалеке проплывает судно, и волны разбиваются о берег кучной пеной. Если обернуться, то непременно найду взглядом родной домик с красной крышей. Там матушка развешивает белье на веревке, а сестра босыми ногами бежит по зеленой траве. Я раскидываю руки в стороны и ловлю остатки сна, чтобы не чувствовать больше того, что происходит в реальности. Чувствую на своем плече чужую руку и оборачиваюсь.

Никого нет. Кто-то своим незримым присутствием помогает поддерживать мою фантазию и только этим держит меня на плаву. Он одобряет мое решение и ступает вместе со мной на этот тернистый путь. Он рядом и мне больше не страшно умирать. Дом. Море. Свобода. Ветер в ушах шумит все сильнее, будто начался шторм. Оборачиваюсь, но больше не вижу домика с красной крышей. Перед глазами все плывет, а я улыбаюсь. Если бы я только знала.... Чтобы почувствовать себя счастливой и свободной, требуется вернуться в детство, к холодному морю и маленькому поселку. Если бы я только знала, что прямой пусть в детство — это принять свою судьбу и умереть во благо чьей-то жизни. Свет гаснет, но аплодисментов больше не слышно.