глава 2

Люси Адамс

Я лежала на полу и не могла пошевелиться от боли.

Каждая клетка моего тела кричала. Ребра, спина, живот — все смешалось в один сплошной комок агонии. Холодный ламинат приятно холодил щеку, и на мгновение мне показалось, что я могла бы так и остаться здесь. Навсегда. Просто закрыть глаза и перестать чувствовать. Мне ведь всего семнадцать. Разве в семнадцать должно быть так больно?

— Вали, тварь. Чтоб три часа тебя как минимум здесь не видел, — сказал Джей.

Голос сверху, тяжелый, как надгробная плита. Я даже не видела его лица — только его ноги в домашних тапках. Он стоял надо мной, и я знала, что если не поднимусь сейчас, последует новый удар.

Я заставила свое тело двигаться. Медленно, с трудом, опираясь руками о стену, я поднялась с пола. Каждый сустав скрипел, каждый мускул горел огнем. Ботинки. Они стояли у двери, там же, где я их сняла несколько часов назад, когда мечтала просто уйти на работу. Несколько часов. А казалось — прошла целая жизнь.

Я натянула ботинки, не завязывая шнурки. Пальцы тряслись и не слушались. Джей смотрел мне в спину — я чувствовала этот взгляд, тяжелый, маслянистый, довольный. Он всегда становился таким после того, как выпускал пар. Спокойным. Удовлетворенным. Сытым.

Я открыла дверь и вышла в ночь.

Было темно и холодно.

Зима в этом году выдалась лютая. Мороз пробирал до костей, ветер бросал в лицо колючую снежную крупу. Я глубоко вдохнула, и холод обжег легкие, выгоняя из них затхлый запах нашей квартиры, запах страха и пота.

Но я знала, куда идти.

Раньше, когда он выбрасывал меня на улицу, я не знала, куда мне деться. Первые разы я просто бродила по городу, как бездомная собака, заходила в круглосуточные магазины, грелась в подъездах, плакала на остановках. Мне было шестнадцать, когда это началось. Шестнадцать, когда я впервые поняла, что замужество — это не про любовь, а про клетку. Потом научилась сидеть в дешевых кафе, заказывая чашку самого дешевого чая и растягивая ее на несколько часов.

Но так не могло продолжаться вечно. Деньги таяли, официанты косились, а Джей становился только злее.

И тогда, после сотого, наверное, выброса на улицу, я начала откладывать. По копейкам. С каждой зарплаты, которую я получала на своей дурацкой работе в кофейне, я прятала немного. С каждой мелочи, которую он давал мне на продукты, я отщипывала крупицу. Это было медленно, мучительно, но через год у меня накопилась сумма, на которую я могла снять малюсенькую квартирку.

Клетушка на первом этаже старой хрущевки. Комната в двенадцать квадратов с диваном, который пахнет чужой жизнью, и крошечной кухонькой, где едва помещается холодильник. Но это было мое. Мое убежище. Мое спасение. Место, куда я могла прийти в такие ночи и просто выдохнуть.

Я потопала по снегу, разглядывая снегопад.

Как же красиво.

Снег падал крупными хлопьями, застилая грязные улицы белым, чистым покрывалом. Фонари освещали эту снежную круговерть, и на мгновение мир переставал быть серым и жестоким. Он становился сказочным. Таким, каким я видела его в детстве, когда верила, что вырасту и буду счастлива. Глупая. Наивная. Я даже не знала, что счастье — это не то, что дается просто так.

Я шла, смотря себе под ноги и прокручивая идеи, как выбраться из этого бесконечного ада. Работа, насилие, квартира. Работа, насилие, квартира. Этот круг замкнулся год назад, когда мне исполнилось шестнадцать и меня поставили в ЗАГС рядом с мужчиной, которого я боялась. Развод? Джей убьет меня, если я заикнусь. Побег? Куда? У меня нет денег, нет друзей, нет семьи, которая примет меня. Родители? Они скажут, что я сама виновата, что надо терпеть, что «муж и жена — одна сатана». Им плевать. Им всегда было плевать.

Я шла и почти дошла до квартиры, как вдруг заметила его.

Парень сидел на скамейке. Один. Среди ночи. В заметенном снегом скверике, который я обычно обходила стороной. Он был одет слишком легко для такой погоды. Легкая серая зипка, которая насквозь промокла от снега. Серые спортивные штаны — тонкие, явно не зимние. Кеды. Господи, в кедах зимой?

И явно было видно, что он дрожит. Даже со спины, даже на расстоянии я видела, как его плечи ходят ходуном, как он обхватил себя руками, пытаясь согреться.

Я хотела пройти мимо. Правда хотела. Таких сумасшедших много. Напьются, а потом сидят на скамейках в одних ветровках под снегом, а утром их находят замерзшими насмерть. Не мое дело. Не мое. У меня своих проблем вагон. Мне всего семнадцать, а я уже чувствую себя старухой, которая устала от жизни.

Но что-то заставило меня остановиться.

Я не знаю, что это было — интуиция, или просто мое израненное сердце почувствовало родственную душу. Еще одна сломанная жизнь. Еще один человек, которому некуда идти. Который замерзает на улице, потому что у него, как и у меня, нет другого выхода.

Я повернула голову, чтобы увидеть его, и в этот момент он поднял голову на меня.

Наши взгляды встретились, и я замерла.

Его глаза. Боже, его глаза.

Они были на грани. На той самой черной грани, за которой либо смерть, либо безумие. Я видела такие глаза раньше — в зеркале, в плохие дни, когда казалось, что сил больше нет. Красные, воспаленные, с лопнувшими сосудами от холода или слез. Нос красный, губы посиневшие, почти фиолетовые. Лицо белое как мел.

— Парень… с вами всё хорошо?.. — прошептала я.

Глупый вопрос. Конечно, не хорошо. Он замерзает насмерть прямо сейчас, на этой скамейке, и если я уйду, утром его найдут только коммунальщики, убирающие снег.

Он открыл рот, хотел что-то ответить. Его губы шевельнулись, пытаясь сформировать слова, но вместо этого его глаза закатились, и он просто отключился, упав лицом вперед, прямо в снег, к моим ногам.

Я вскрикнула.

— Боже мой!

Я оглянулась по сторонам. Улица была пуста. Ни души. Ни одной машины. Ни одного прохожего. Только снег, фонари и этот парень, лежащий лицом в сугробе.

Я подбежала к нему, попыталась взять его под плечи, перевернуть. Он был тяжелым. Без сознания тело превращается в мертвый груз, и моих жалких сил не хватало, даже чтобы приподнять его.

— Ну давай же! — шипела я сквозь зубы. — Вставай! Помоги мне!

Он не отвечал.

Я поняла, что не могу оставить его здесь. Не могу. Что-то внутри меня, какая-то последняя искра человечности, которая еще не погасла за этот год ада, кричала: спаси его. Спаси, если можешь. Ты же знаешь, каково это — когда некому помочь.

Я закинула его руку себе на плечо и потащила. По снегу, по асфальту, волоком. Я тащила его к своей квартире, молясь, чтобы он не умер прямо сейчас, чтобы у меня хватило сил, чтобы никто не увидел и не вызвал полицию. Спортивные штаны промокли насквозь и тянулись по снегу, собирая грязь.

Дотащив его до квартиры... Слава богу, она была на первом этаже. Я кое-как открыла дверь, втащила его внутрь и, потеряв равновесие, упала вместе с ним. Мы оба рухнули на пол, но я быстро пришла в себя, поднялась и, упираясь, перетащила его на диван. Старый, скрипучий диван жалобно охнул под его весом.

Я без сил опустилась на пол, прямо у дивана, и закрыла глаза.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. Руки тряслись.

Я отдохнула секунду, потом заставила себя встать и стала рассматривать его.

Красивый.

Даже сейчас, с синими губами и белым лицом, он был красивый. Острые скулы, которые, наверное, в нормальной жизни придают его лицу мужественность. Пухленькие губы, сейчас почти безжизненные. Красивый вырез глаз — даже закрытые, они обещали что-то особенное. Ровные брови, прямая линия носа. Шея, сильная, с выступающим кадыком.

Русые волосы. Мокрые, спутанные, сосульками спадающие на лоб.

Наверное, и глаза светлые. Зеленые? Голубые? Я не успела разглядеть на улице, в ту секунду, когда наши взгляды встретились. Его пряди волос спадали ему на лоб, приклеившись к коже.

Я осторожно отклеила их, убрала с лица. И принялась за дело.

Первым делом нужно снять мокрую одежду. Это я знала точно — из фильмов, из статей, из интуиции. Мокрая одежда убивает быстрее, чем холод.

Я стала расстегивать его зипку. Пальцы не слушались, молния заедала, но я справилась. Под зипкой оказалась мокрая футболка, прилипшая к телу.

И как мне снять ее? Он проснется — увидит себя полуголым. Как мне ему в глаза смотреть? Но не умереть же ему, в конце концов.

Я стала осторожно стягивать его футболку, и тут меня пронзила мысль: дверь! Я забыла закрыть дверь!

Паника ударила в голову. Мало ли — психопат Джей придет? Хотя он не знает, где я. Он вообще не знает об этой квартире. Это единственное место, которое принадлежит только мне. Но все же — привычка, въевшаяся в кровь. Дверь должна быть заперта.

Я быстро побежала в прихожую, захлопнула дверь, провернула ключ два раза. Сняла ботинки, повесила пальто. И вернулась к нему.

Я продолжила раздевать его. Футболка наконец поддалась, и я стянула ее через голову.

Он остался с голым торсом, и я замерла.

Его тело было идеальным. Постарался парень в спортзале — это было видно сразу. Идеально выраженные кубики пресса, рельефные мышцы груди, широкие плечи, сильные руки. Кожа белая, но не мертвенно-бледная, как лицо, а нормальная, живая.

И… черт, безумный запах.

Что за парфюм? Дорогой, терпкий, мужской. Он въелся даже в мокрую футболку, а сейчас, когда я сняла ее, запах стал сильнее. Глубокий, древесный, с нотками цитруса. Я невольно вдохнула глубже. От Джейсона никогда так не пахло. От него пахло потом, дешевым табаком и перегаром.

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Хватит. Не до этого.

Я взяла плед — единственный, который был в квартире, старенький, но чистый, — и накрыла его. Спортивные штаны я снимать не буду. Мне и футболки хватило, чтобы покраснеть как помидор. Я вообще замужем, в конце концов. Хоть и не по любви.

Но он же испачкает мой диван. Штаны мокрые, снег тает, вода впитывается в обивку.

Ладно, блин. Сниму.

Я зажмурилась, набрала в грудь воздуха и начала стягивать с него штаны. К счастью, они были на резинке — никаких ремней и пуговиц. Я просто ухватилась за мокрую ткань и потянула вниз, все еще глядя на стену, чтобы не видеть, что делаю. Серые спортивные штаны, тяжелые от воды, поддались не сразу, но я справилась. Сняла с него ботинки — тяжелые, мокрые, насквозь промокшие.

Наконец я полностью закрыла его пледом, укутала со всех сторон и закрыла лицо руками.

Как же стыдно.

Щеки горели огнем, хотя в квартире было прохладно. Я стояла посреди комнаты, боясь открыть глаза. Мне семнадцать. Я замужем. И я только что раздела незнакомого парня почти догола.

Потом взяла себя в руки. Некогда стесняться. Надо спасать человека.

Я метнулась на кухню, нашла старую резиновую грелку, наполнила ее кипятком из чайника. Вернулась, приложила грелку к его груди. Потом к ногам, пытаясь согреть ледяные ступни. Еще одну грелку — ко лбу, к вискам.

Он даже не шевелился. Только дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее.

Я взяла его одежду — зипку, футболку, спортивные штаны — и развесила на вешалке у батареи. Ботинки поставила сушиться под горячие трубы.

Все, что могла, я сделала.

Я без сил села на стул напротив дивана, подтянула колени к груди, обхватила их руками и закрыла глаза.

В комнате было тихо. Только снег стучал в окно да парень дышал — ровно, глубоко, по-настоящему.

Надеюсь, с этим незнакомцем будет всё хорошо.