11

Валерио Витиелло

Мы приняли душ и вернулись в постель.

Тела ещё были тёплыми, кожа блестела от влаги, капли медленно стекали по плечам и спине. Простыни казались прохладными — словно сама ночь проникла в комнату. Диаспора лежала ко мне спиной, и я обнял её, притянув ближе. Даже в этом прикосновении чувствовалось напряжение — не от неловкости, а от того, что между нами было слишком много невысказанного, слишком много теней прошлого, которые всё ещё висели над ней.

Только секс и тишина.

Я был готов к тому, что в любую секунду она может встать, натянуть на себя холодную маску Романовой и вышвырнуть меня за дверь.

— Что ты там ищешь? — тихо спросил я. Голос почти растворился в тёплом воздухе комнаты.

Я уткнулся лицом в её шею и вдохнул её запах — лёгкий, цветочный, с едва уловимыми нотками розы и чего-то тёплого, родного. Запах, который странным образом успокаивал и одновременно разжигал во мне чувство опасной близости.

— Что-то скромное и сексуальное, — пробормотала она, не поднимая глаз от телефона, листая сайт одежды.

Я усмехнулся, проводя носом по коже её шеи.

— Только ты можешь совместить эти два слова в одном предложении.

— Разве я не такая? — повернула она голову. Взгляд игривый, но осторожный — будто проверяла, сколько ей можно доверить.

— Ты сексуальная.

— Не скромная?!

— У тебя ядовитый язык, Диаспора.

Она фыркнула, уголки губ чуть дёрнулись.

— Необязательно быть тихоней, чтобы быть скромной. И, между прочим, я никого к себе не подпускала. Я только сейчас учусь ладить с людьми. Так что тебе стоит помолчать.

Я поцеловал её в плечо — не чтобы продолжить спор, а чтобы его закончить.

В этот момент в дверь кто-то постучал.

Я автоматически дёрнулся, рука сама потянулась к пистолету на тумбе, сердце сжалось.

— Тихо-тихо! Это Лери!

— Кто? — не понял я.

Диаспора приподнялась, её ночнушка мягко облегала тело — даже в полумраке угадывались плавные изгибы. Она открыла дверь, и в комнату буквально влетел маленький бежевый пушистый комок.

— Разве у тебя не Анора и Сиенна?

— И Лери, — ответила она, улыбаясь. Кролик ловко запрыгнул к ней на живот.

Диаспора поцеловала его в макушку и начала гладить — пальцы нежно скользили по мягкой шерсти.

— Он у меня требовательный, навязчивый и обидчивый, когда не получает желаемое. Прямо как ты, да, милый?

Она посмотрела на меня с улыбкой. Не ехидной, не защитной. Мягкой, тёплой, почти влюблённой.

Я замер.

— Подожди... ты назвала кролика в честь меня?

Она тихо хихикнула.

— Почему бы и нет? Он выглядит как ты.

— Меня никогда так не унижали.

— Гордись тем, что я чту твоё имя, Витиелло.

Я покачал головой, улыбаясь, и присоединился к этому занятию. Провёл рукой по спине Лери, ощущая мягкость шерсти и лёгкую вибрацию, когда он дёрнулся от удовольствия.

Диаспора снова взяла телефон. Я слышал, как её ногти тихо постукивают по экрану. Одной рукой она печатала, другой — продолжала гладить Лери.

— В моём случае тяжело найти правильное платье. Должно быть атласное и закрытое, — сказала она, чуть приподнимая ткань ночнушки и показывая мне тонкие шрамы, которые едва заметно блестели в свете лампы.

— Почему ты скрываешь их? Они не портят тебя. Они красивые, — прошептал я, проводя взглядом по линии её спины, по тонким рельефным шрамам.

— Это вызывает жалость и лишние вопросы. Все будут гадать, что со мной. А мне это ни к чему.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, откуда они?

Она на секунду задумалась, глядя куда-то за пределы комнаты.

— Может быть. Но не сейчас.

И я понял: она всё ещё мне не доверяет полностью. Она пустила меня в свою постель, но не в свою прошлую жизнь. Мы спали вместе, но душ принимали раздельно. И всё же она купила мне пижамы, домашнюю одежду. Как будто заранее знала, что я буду здесь.

— Тебе, кстати, удобно? — спросила она, пощупав ткань моей футболки.

— Абсолютно.

— Я их постирала. Так что можешь не переживать.

— Я и не переживал. Спасибо.

Лери вдруг спрыгнул с кровати и побежал к уголку комнаты, оставляя лёгкий шорох.

— Предатель. Получил желаемое и ушёл. Все мужчины такие, — усмехнулась она.

— Я не такой. Я тебя не оставлю. Даже если ты меня отсюда вышвырнешь.

— Я это уже поняла. Прилипчивый итальянец.

— Недовольная русская, — ответил я с лёгкой усмешкой.

Диаспора закатила глаза — по-детски, почти мило. И в этот момент я понял, что лежу рядом не с холодной, гордой Романовой, а с девушкой, которая впервые учится кому-то доверять.

— Я заметила, что завожу питомцев из-за страха однажды остаться совсем одной. И ещё... я боюсь, что, когда умру, обо мне никто не скажет ничего хорошего. Как будто я пустышка. Может, у меня депрессия? Как ты думаешь?

Я замер. Это были не слова от скуки или алкоголя. Это были её настоящие, глубоко спрятанные мысли.

— Я не пьяна. Это мои настоящие мысли, — тихо сказала она.

Я повернул её к себе лицом и провёл большим пальцем по щеке.

— Ты не одна. У тебя есть я. И ты не умрёшь, потому что я этого не позволю. И депрессии у тебя не будет, если ты позволишь себе довериться мне. Я понимаю, тебе страшно. Для тебя это всё в новинку. Но ты справишься. Ты сильная, Диаспора.

Она посмотрела на меня с мягкой, почти благодарной улыбкой.

— Спасибо. Для меня это много значит, Валерио.

В груди поднялась злость. Тяжёлая, тёмная, вязкая. Альберто. Его лицо всплыло перед глазами, его действия, страх, который он поселил в её голове.

— Я найду и убью этого ублюдка, — сказал я глухо. Сжатые кулаки дрожали. Челюсть напряглась, пальцы непроизвольно сжались. Я уже видел это в голове. Где, как, когда.

— Никаких убийств в моём доме. И не произноси это слово, — резко сказала она. — Я пока не готова это принять. Для меня это тоже ново. Я ещё не смирилась с тем, что сплю с Витиелло. А тут ещё и это.

Я усмехнулся.

— Милая, ты будешь спать с Витиелло не один раз. У нас вся жизнь впереди.

Она закатила глаза.

— Никто не сможет устоять перед вашим обаянием, да, Валерио?

— Моё обаяние принадлежит только вам, Диаспора.

Она подняла на меня взгляд.

— Почему я? Что во мне такого, чего нет у других женщин?

— Твои глаза. В них есть сила. Власть. Ты не бегаешь за деньгами и богатыми мужчинами. Ты всё получаешь сама.

Она прищурилась.

— Но я сплю с тобой. Ты богатый мужчина. Мой, можно сказать, босс. Разве это не подозрительно? Я два года была на вражеской территории, в Чикаго. Разве тебя это не настораживает?

— Нет. Ты бы не спросила об этом так прямо, если бы это было правдой.

Она на секунду задумалась.

— Знаешь... твой ответ почти совпал с тем, что сказала Виолетта. Только она сказала, что чувствует себя в безопасности рядом со мной.

— Вот как? — я невольно напрягся, внутри кольнуло чувство ревности.

— Только не ревнуй. Между нами ничего не было. Мы обе были пьяны и просто поговорили. И, кстати, она знает, что Альберто сбежал. Мне нужно было кому-то выговориться. Прости.

Я смотрел на неё внимательно. Она выглядела виноватой — не потому что что-то сделала, а потому что позволила себе кому-то открыться.

— Тебе не нужно извиняться за то, что ты человек, Диаспора. За то, что тебе иногда нужно кому-то выговориться. Это нормально.

Она опустила взгляд на мои пальцы, которые всё ещё лежали на её талии, и медленно провела по ним своими.

В комнате было тихо. Только редкое потрескивание камина и мягкое дыхание Лери где-то в углу.

— Просто... — она замялась. — Я привыкла всё держать в себе. А теперь как будто всё вываливается наружу, и я не понимаю, как это остановить.

— Не останавливай, — тихо сказал я. — Пусть выходит. Иначе это тебя сломает.

Она кивнула, но в её глазах читалось сомнение. Она не умела быть слабой. Для неё это было равносильно поражению.

Мы замолчали.

Она лежала на подушке, глядя в потолок, а я смотрел на её профиль. Свет камина скользил по коже, по линии носа, по губам. Она была красивой не той показной красотой, к которой привык весь мир, а живой, настоящей, уставшей.

— Знаешь, — тихо сказала она, не поворачивая головы, — самое страшное не то, что он следил за мной. А то, что теперь я везде это чувствую. Даже когда никого нет.

Я сжал зубы.

— Это пройдёт.

— Нет, Валерио. Это не проходит. Это оседает внутри.

Я подтянулся ближе и прижал её к себе. Она не сопротивлялась. Наоборот — сама придвинулась, будто искала опору.

И в этой тишине мы оба понимали странную вещь: мы не знали, что делать дальше. Не знали, кто мы друг для друга, кроме этих ночей, разговоров, напряжения, желания и странной близости, которая появлялась в самые неожиданные моменты.

Мы не ругались. Не целовались. Не говорили. Просто лежали рядом. Слишком близко, чтобы быть чужими. Слишком далеко, чтобы быть кем-то большим.

Огонь в камине тихо догорал.

И впервые за долгое время ни один из нас не пытался нарушить тишину.

---

В комнате стояла такая тишина, что я слышал, как тлеют поленья в камине. Треск — редкий, сухой, почти деликатный. За окном — ночь, густая, неподвижная. А рядом со мной — Диаспора. Тёплая. Настоящая. Без брони.

— Тишина пугает, правда? — тихо спросила она.

Я провёл пальцами по её спине, чувствуя едва заметные неровности кожи.

— Я не знаю, что значит пугаться.

Она повернула ко мне голову. В её взгляде не было насмешки. Только интерес.

— Во сколько ты убил первого человека?

Я не сразу ответил. Не потому что не хотел. А потому что это был первый раз, когда меня спросили об этом не с ужасом, не с осуждением... а спокойно.

— В четырнадцать.

Она не вздрогнула. Только внимательнее посмотрела на меня.

— Было страшно?

— Нет. Это был предатель. И насильник.

Диаспора тихо выдохнула.

— Оу... Как насчёт семьи? Твоя мама нормально к этому относится?

Я усмехнулся краешком губ.

— Моя мама с рождения обречена на этот мир. Для неё это не «нормально». Для неё это — неизбежно.

— Твой отец с ней хорошо обращается?

Я даже не задумался.

— Мой отец готов сжечь любого ради мамы. Если бы не она — он бы давно стал тем, кого боятся даже свои.

На губах Диаспоры появилась грустная, кривая усмешка.

— Мой был готов сжечь нас дотла. Лишь бы было тихо.

Я повернул к ней голову. В её глазах не было слёз. Там была злость. Старая, усталая боль.

— Это он с тобой сделал?

Она кивнула.

Я медленно опустил взгляд на её плечо, на тонкие следы под тканью. Вот он — ублюдок.

— Мама не выжила, — тихо сказала она. — Я смогла выбраться. Но шрамы остались.

Её пальцы инстинктивно нашли крест на груди.

— Это мамин. Она была... такой хорошей, Валерио.

Её голос дрогнула. Она быстро отвернулась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, будто стыдилась их.

— Она могла добиться многого. Но ей не позволили. Её унижали, видели в ней грязь. Поэтому я и сбежала из России. Мне там не место.

Я смотрел на неё и впервые понимал, почему она такая.

Почему в ней столько холода, гордости, желания всё контролировать. Это не характер — это выживание.

Я притянул её к себе. Медленно. Осторожно. Как будто она могла рассыпаться.

Она не сопротивлялась. Уткнулась лбом мне в грудь и замерла.

В этой тишине, среди запаха дыма, роз и её кожи, я понял: я хочу убить её отца. Не из ярости. А из-за того, что он сделал с этой женщиной.

Диаспора тихо усмехнулась, не поднимая головы.

Камин снова щёлкнул, мягкий оранжевый свет лёг на её лицо. Она казалась не холодной, колкой женщиной, к которой привык весь мир. Сейчас она была уставшей девочкой, которая наконец позволила себе перестать держаться.

— Я не позволю тебе по ночам быть со мной, — с усмешкой сказала она.

— А это ещё почему?

— Потому что я говорю много лишнего.

Я провёл пальцами по её волосам.

— Нет. Потому что ты слишком долго держала всё в себе.

— Спасибо, очередной психолог. Виолетта так же говорила.

Я приподнял бровь.

— Ты часто будешь нас сравнивать?

— Не ревнуй. Я просто сказала.

— Я заметил.

Она подняла на меня взгляд. В её глазах больше не было прежней настороженности. Только мягкость, к которой я ещё не привык.

— Правда, не обижайся на меня.

Она наклонилась и легко коснулась губами моей щетины.

Я поцеловал её в макушку.

— Мне придётся часто обижаться, чтобы получать от тебя поцелуи.

— Это редкий случай.

Диаспора медленно выдохнула и переплела свои пальцы с моими, как будто делала это впервые.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала она.

— Что?

— Рядом с тобой я впервые не чувствую, что должна быть сильной.

Я сжал её руку крепче.

— Тогда не будь. Хотя бы здесь.

Она долго молчала.

Я чувствовал, как у неё меняется дыхание — медленнее, глубже. Будто она разрешила себе отпустить мысли, которые обычно держала под жёстким контролем.

— Это опасно, — наконец произнесла она.

— Что именно?

— Привыкать к кому-то. Позволять себе рядом с кем-то быть слабой. Потом это всегда используют против тебя.

Я понимал, о чём она говорит. В нашем мире слабость — роскошь, которую никто не может себе позволить. Но сейчас она говорила про свой мир.

— Я не буду, — тихо сказал я.

Она усмехнулась без яда.

— Все так говорят.

— Я не все.

Она повернула голову и внимательно посмотрела на меня. Не как обычно — оценивающе, с вызовом, а будто пыталась разглядеть во мне что-то, чего раньше не замечала.

— Вот поэтому и страшно, Валерио.

Её пальцы всё ещё были переплетены с моими. Она не отпускала.

— Я не умею быть с кем-то. Я умею только выживать, — прошептала она. Голос тихий, почти робкий.

— Тогда я научу тебя жить, — спокойно ответил я, прижимая её чуть ближе.

Она фыркнула — лёгкая, почти детская насмешка.

— Как пафосно.

— Зато честно.

Диаспора медленно подвинулась ближе, прижалась плечом к моей груди. Почти незаметно. Как будто сама не поняла, что сделала это, но в этом движении было доверие.

— Ты понимаешь, что я могу в любой момент закрыться снова? — прошептала она. Голос дрожал едва уловимо.

— Понимаю.

— И стану такой же холодной, как раньше.

— Я подожду, — сказал я, сжимая её руку крепче.

Она медленно подняла на меня глаза. В них снова появился тот блеск — не агрессивный, не колючий. А живой.

— Ты упрямый.

— Ты тоже.

Ночь вокруг нас сгущалась и становилась тише. Даже дождь, казалось, на мгновение замер.

Диаспора закрыла глаза и впервые за всё это время по-настоящему положила голову мне на грудь — не случайно, не между словами, а осознанно.

Я почувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как тело расслабляется, как уходит напряжение.

И впервые за долгое время мне не хотелось никуда уходить, ничего контролировать, ничего решать.

Просто лежать.

И слушать, как рядом мягко и живо бьётся её сердце.

Мы лежали так долго, что время перестало существовать. Редко и уютно потрескивали поленья в камине, дождь лениво стучал по стеклу, оставляя тонкие дорожки света от фонарей за окном.

Я осторожно провёл рукой по её спине, ощущая каждую линию, каждый изгиб — то, что она обычно скрывала от мира. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего — только этот миг, её тепло и доверие.

Диаспора тихо вздохнула, её пальцы сжали мой крестик на шее. Я чувствовал, как она отпускает страхи, как впервые за долгое время позволяет себе быть слабой и настоящей.

— Я хочу... чтобы это никогда не кончалось, — почти шёпотом сказала она.

— Не кончится, — ответил я. — Пока я здесь.

Она прижалась ещё ближе, уткнувшись лбом в мою грудь. Дыхание стало ровным и глубоким. Лёгкая дрожь, сопровождавшая её всю ночь, постепенно исчезла.

Казалось, мир за стенами комнаты перестал существовать. Я не думал о врагах, о мести, о прошлом — был только этот момент и её сердце рядом с моим.

Мы лежали слишком близко, чтобы быть чужими, и слишком осторожно, чтобы стать чем-то большим. Но в этом была жизнь. И надежда.

Телефон тихо завибрировал на тумбе. Я взглянул на экран.

Флавио: «Мы нашли его».

Внутри всё сжалось, но вместе с этим пришло спокойствие. Контроль.

Я быстро набрал ответ: «Придержите его до завтра. Я разберусь».

Телефон лёг на подушку, а я снова посмотрел на Диаспору. Глаза закрыты, дыхание ровное, лицо спокойное. И в этот момент я понял, что не хочу разрушать этот хрупкий мир, который мы только что создали.

Я осторожно сжал её руку, стараясь не разбудить. Внутри росло чувство ответственности — желание быть рядом, быть щитом.

Да, завтра придётся действовать. Но сегодня был её день. Её тишина. Её доверие.

Её пальцы расслабились в моих. Сердце билось ровно, и казалось, что каждый удар — единственная музыка, имеющая значение.

Мысли о Флавио и о том, кого они нашли, всё равно возвращались. Я уже видел завтрашний день в деталях: где, как и когда. Каждый шаг, каждый риск.

Но сейчас был другой мир.

Я осторожно провёл пальцем по её волосам, стараясь запомнить этот момент: запах её кожи, мягкий свет камина, тихий стук дождя по стеклу.

«Не сегодня», — подумал я. Сегодня опасность останется за дверью.

Её лёгкое движение под ладонью напомнило, что за внешней холодностью скрывается уязвимость. И я был единственным, кто видел её такой.

Внутри поднялась тяжёлая, вязкая злость. Но я сдержался. Я умел ждать.

Сейчас я просто обнимал её. Тишина была мягкой, тёплой, почти домашней.

Пусть завтра будет война. Но сейчас — мы вдвоём. И этого достаточно.

Я сжал её пальцы и тихо прошептал самому себе:

— Я защищу её. Всегда.

Даже среди хаоса и насилия бывают мгновения, ради которых стоит жить.

За окном мир был холодным и дождливым. Но здесь, в этом маленьком тёплом углу, были жизнь, доверие и тишина, которая больше не пугала, а лечила.