глава 3.3

Я помогала матери Томаса с похоронами.

Так случилось наше первое знакомство - не за чашкой чая, не в уютной гостиной, а в холодном морге, где пахло формалином и сыростью, где его тело лежало на холодном металлическом столе, накрытое простынёй. Она стояла рядом со мной, маленькая, сухонькая женщина, с лицом, которое, казалось, уже выплакало все слёзы заранее, ещё до того, как получила извещение. Она смотрела не на меня, а сквозь, куда-то в пустоту.

- Вы та самая Элизабет, - сказала она тихо, с утверждением, - он писал мне о вас. Вы были ему дороги.

Я не нашлась что ответить, просто взяла её за руку. И с этого момента мы уже не расцеплялись.

***

День похорон выдался чудовищный. Небо обрушилось на землю сплошной стеной дождя - холодного и злого. Дорожка к кладбищу, выложенная старым булыжником, превратилась в месиво из грязи и воды. Ноги вязли, туфли промокли насквозь, вода затекала за воротник, стекая по спине ледяными ручьями.

Мы стояли у могилы вдвоём. Только мы. Священник ушёл сразу после отпевания: у него были другие покойники, другие матери, другие похороны. Рабочие, опустившие гроб в землю, торопливо закидали яму мокрой глиной и разбежались, прячась от ливня.

Мы так и остались - тонкие, маленькие, мокрые до нитки. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и ветер хлестал по лицам вместе с дождём, и было невозможно понять, где заканчиваются слёзы и начинается вода с неба.

Я держала её под руку, чувствуя, как дрожит её худое тело, как стучат зубы. Но она не уходила, стояла и смотрела на холмик свежей земли, под которым лежал её мальчик. Единственный сын. Единственная любовь.

Мы простояли так, наверное, час. Или вечность. Время тогда текло иначе.

После похорон я почти сразу уехала. Она приглашала остаться на ночь, смотрела на меня глазами, полными такой надежды, что у меня разрывалось сердце. Но я не могла. Я отказалась, сославшись на дела, работу, на то, что меня ждут в другом месте. Настоящая же причина была проще и страшнее: мне было тяжело смотреть на эту женщину, на её дом, где каждая стена, каждая полка, каждая рамка на стене были заполнены Томасом. Томас в детстве, с голыми коленками и выбитым зубом. Томас в школьной форме, серьёзный, насупленный. Томас в форме пилота, улыбающийся, счастливый, живой. Он смотрел на меня со всех сторон, и я не выдерживала этого взгляда.

Я сбежала. Как когда-то сбежала из родительского дома, как сбежала от Поля, как сбегала от всего, что делало мне больно. Только теперь я была взрослой и понимала, что это не храбрость, а трусость, но поделать с собой ничего не могла.

Год я не находила в себе сил прийти к нему. Год я жила, работала, ездила по домам, читала письма, утешала чужих матерей и всё это время знала, что одна могила остаётся неутешенной. Одна мать так и не получила от меня того, что получали другие - обещания, что я не забуду.

А потом я пришла.

Был февраль. Раннее утро, небо висело над городом молочно-белое, тяжёлое, как одеяло. Крупный снег валил хлопьями - такой густой, что за два шага ничего не было видно. Я шла по заметённым дорожкам кладбища, проваливаясь в сугробы, и думала: зачем я здесь? Он не услышит, ему всё равно.

Но я шла.

Я нашла его могилу не сразу: год изменил очертания, да и снег скрывал всё под белым одеялом. Но когда я увидела знакомую плиту, знакомую фотографию под стеклом, у меня остановилось сердце.

А потом - выглянуло солнце. Вот так просто. Только что была сплошная белая мгла, и вдруг тучи разошлись, и лучи ударили в лицо, осветили могилу, заискрились в снегу. Стало так тихо, так спокойно, что я слышала, как снежинки падают на голые веточки деревьев.

Я почистила скамеечку от снега, села и долго смотрела на него - на его глаза, улыбку, на то, как фотограф поймал момент - чуть насмешливый, чуть грустный, но бесконечно живой взгляд. Таким я его запомнила. Таким и хотела помнить.

Я сидела долго. Минуты? Часы? Я потеряла счёт времени. Вокруг была только белая тишина, солнечные блики и он.

Я долго не могла найти слов. В голове крутились тысячи фраз - умных, правильных, красивых, но ни одна не годилась. Что можно сказать могиле? Что можно сказать тому, кто ушёл и больше не вернётся?

В конце концов я заговорила. Коротко, сухо, почти по-деловому.

- Я работаю, Том. Езжу по домам, читаю письма. Твоей маме я помогаю, чем могу, звоню через день. Она держится, ты бы гордился ею. У меня всё хорошо. Правда. Я справляюсь.

Я замолчала. Солнце слепило глаза, и от этого казалось, что я вот-вот заплачу. Но слёз не было.

А потом меня прорвало.

- Как ты мог?! - закричала я вдруг, и голос мой разорвал тишину кладбища. - Как ты мог оставить меня?! Ты велел мне не плакать, но тебе легко говорить! А я? А мне что делать?! Как мне жить дальше, зная, что я никогда больше не увижу твою улыбку?! Что никто больше не будет читать мне стихи по вечерам?!

Я кричала. Кричала всё, что копилось год - всю боль, обиду, всю несправедливость этого мира, который забрал его, а меня оставил доживать без него.

И замолчала так же внезапно, как начала.

Слёзы не пришли. Вообще. Я хотела плакать, пытаясь выдавить из себя хоть каплю, но глаза оставались сухими. Видимо, я выплакала всё ещё тогда, в тот дождливый день на похоронах, стоя с его матерью под ледяным ливнем.

Я выдохнула. Посидела ещё немного, глядя на его фотографию.

- Знаешь, - сказала я уже спокойно, - я не могу воспринимать тебя мёртвым. Я сижу здесь, перед этой плитой, и понимаю: тебя там нет, ты не в этой земле. Ты - в той улыбке, в тех стихах, в том ветре, что треплет мои волосы. Ты везде, где я вспоминаю тебя. Поэтому мне тяжело здесь, тяжело разговаривать с могилой, потому что я знаю - ты не здесь.

Я встала, отряхнула пальто от снега, поправила шарф.

- Прости меня. За то, что накричала, за то, что год не приходила. За то, что, возможно, больше не смогу найти силы прийти сюда ещё раз. Я не знаю, как это - ходить на могилы. Я умею только помнить.

Я постояла ещё минуту, потом наклонилась и коснулась пальцами его фотографии под стеклом.

- Прощай, Том. Спасибо, что был в моей жизни.

Я развернулась и пошла прочь по хрустящему снегу. Солнце всё ещё светило, и кладбище было прекрасным в своей зимней тишине.

Он остался там, а я пошла дальше. Я не обернулась. И в этом, наверное, и было моё прощание. Моё обещание жить дальше, за нас двоих.

***

С войной свыкаешься. Сначала она кажется чудовищной, невозможной, противоестественной, а потом - просто тяжёлой работой, и ты перестаёшь её замечать. Она становится фоном, воздухом, которым дышишь, водой, которую пьёшь. Ты уже не вздрагиваешь от сирен, не просыпаешься от каждого громкого звука, не считаешь минуты до следующего обстрела. Ты просто живёшь, как живут в аду, потому что другого не дано.

И когда она заканчивается, ты чувствуешь не радость. Нет, конечно никакой радости, только усталость - глубокая, выматывающая, до костей. И опустошение, будто из тебя вынули что-то важное, без чего ты не знаешь, как быть. Все эти годы ты знала: надо работать, надо спасать, надо держаться. А теперь - всё, можно выдохнуть. Но выдохнуть почему-то не получается.

Да, жизнь уже другая. И ты - другая. И наверное, никогда уже не сможешь стать прежней. Той девочкой, что бегала по траве и ловила божьих коровок, больше нет. Та девушка, что сбегала из дома навстречу приключениям, осталась где-то в прошлом. Та женщина, что любила Томаса и хоронила его под ледяным дождём, она всё ещё здесь, но и она уже не та.

Ты продолжаешь жить по инерции. Торопишься, будто вокруг по-прежнему опасность, вскакиваешь по ночам от малейшего шороха, проверяешь, заперта ли дверь и есть ли в сумке бинты и йод. Не замечаешь тёплого солнца, потому что привыкла к холоду, и не видишь зелёных листочков на деревьях, потому что глаз ищет разрывы снарядов.

Война закончилась, но она не ушла из меня.

Очень долго я потом буду учиться заново жить. Учиться радоваться, учиться не ждать подвоха, учиться доверять тишине. И вокруг меня будут люди - много людей, которые окружат меня заботой и поддержкой. Но это будет позже, а сейчас я пока только пережила войну. Она кончилась буквально пару дней назад.

Я помню тот день, помню, как вышла из штаба, где мне вручили бумагу об окончании моей миссии, и просто стояла посреди улицы, не зная, куда идти. Солнце светило по-летнему ярко, люди улыбались, обнимались, плакали от счастья. А я стояла как каменная и думала: «Что теперь? Кому я нужна без войны?»

И первым делом я поехала не домой. Не к родителям, которые заждались, не в родную деревню, где пахло мятой и коровьим молоком. Я поехала к ней - к матери Томаса, только теперь не как офицер, не как посланница смерти, а как друг. Просто как человек, которому нужно было куда-то прийти.

Она открыла дверь и, кажется, даже не удивилась. Просто посторонилась и сказала: «Заходи, дорогая. Я пирог испекла.»

Я вошла.

В доме было тепло и пахло яблоками с корицей. Горел камин, на столе - белая скатерть, чашки с золотым ободком, варенье в хрустальной розетке. И фотографии на стенах. Те самые, от которых я когда-то сбежала.

Теперь я смотрела на них и не чувствовала боли. Только тепло. Странное, разливающееся по груди тепло, будто он здесь, рядом, и сейчас выглянет из кухни с чашкой чая.

Я пила чай и ела пирог. Мы говорили о всякой ерунде - о погоде, о соседях, о том, что в этом году уродилось много яблок. Обычный разговор двух женщин, переживших войну.

А потом она встала, вышла в другую комнату и вернулась со стопкой писем. Старых, пожелтевших, перевязанных бечёвкой.

- Разбирала его вещи, - сказала она тихо, - и вот... нашла письма. Это твои, Лиз. Он хранил каждое твоё письмо.

Она положила стопку на стол, рядом с моей чашкой. Я смотрела на них и не могла пошевелиться. Мои письма, те самые, что я писала ему каждый день, когда он улетел на фронт. Те, что, как я думала, сгорели вместе с его самолётом.

- Я не читала, - добавила она, - но я и так знаю, что там написано. Я очень благодарна тебе, Элизабет. За то, что он был не один.

Я взяла верхнее письмо. Узнала свой почерк + торопливый, нервный, строчки скачут, потому что писала ночью при свечке, боясь не успеть сказать самое главное. Письмо пахло пылью и ещё чем-то неуловимым, может быть, просто временем.

Мы сидели молча. Я держала в руках его жизнь, его память обо мне. Его любовь, которую он унёс с собой, но которая осталась здесь, в этих пожелтевших листочках.

- Спасибо, - сказала я наконец. - За то, что сохранили.

Она улыбнулась. У неё была улыбка Томаса - такая же тёплая, чуть грустная, бесконечно родная.

С тех пор я навещала её часто. Несколько лет подряд я приезжала в этот дом, пила чай с яблочным пирогом, слушала её рассказы о Томасе маленьком, смотрела на фотографии и чувствовала, как война потихоньку отпускает меня. Она стала моим якорем, моей связью с ним, моим мостиком между той жизнью и этой.

Она даже успела застать моего первого ребёнка - сына. Я назвала его Томасом - в честь него, разумеется. Когда она впервые взяла его на руки, у неё потекли слёзы, но она улыбалась так, как улыбаются только бабушки, когда держат внуков.

Я предлагала ей переехать к моим родителям: у нас был большой дом, место хватило бы всем. Но она отказалась.

- Нет, Лиз, - сказала она твёрдо. - Здесь моя жизнь, здесь он вырос. Здесь я и хочу умереть.

Она умерла во сне. Я нашла её, когда приехала навестить в очередные выходные. Дверь была не заперта: она всегда оставляла для меня открытой. Я вошла, позвала - тишина. Прошла в спальню и увидела её. Она лежала на кровати, поверх одеяла, в своём любимом платье, с аккуратно уложенными седыми волосами. Руки сложены на груди, глаза закрыты, а на лице - улыбка, такая спокойная, умиротворённая, будто она просто уснула и видит хороший сон.

Я села рядом, взяла её за руку - холодную, но ещё мягкую. И долго сидела так, глядя на неё.

Она ушла легко, быстро, без мучений. Я всегда молилась об этом для неё, чтобы смерть, забравшая у неё сына, хотя бы к ней самой пришла с милосердием. Так и случилось.

Я похоронила её рядом с Томасом. Теперь они лежали вместе - мать и сын, наконец-то воссоединившиеся там, где нет войны, нет разлук, нет похоронок. А дома меня ждал маленький Томас - мой первенец, моя радость, моё обещание жизни.

Через два года родилась дочь. Я назвала её именем матери Томаса. Пусть живёт, пусть дышит, пусть носит в себе ту тихую силу, что была у той удивительной женщины.

Война закончилась, но жизнь - она продолжается. И я наконец-то учусь жить заново.