Синкопа рассудка в марципановом дурмане

Хоть все здесь и раздражали Алана, но Миссис Бунси, — их санитарка, — на удивление, оказалась довольно неплохой женщиной. На вид ей было лет 35, азиатка. Она имела мягкий тайский акцент, и, по ее словам, ее муж избивал ее на протяжении всего их брака, пропив половину имущества, а вторую половину проиграв в карты. Это продолжалось несколько лет, пока Бунси не развелась и не ушла с работы учителя, устроившись в это место, кишащее такими же мудаками, как и ее бывший муж. По слухам, тот погиб в перестрелке полгода назад. Что-то связанное с картелем, но Алан не стал задавать лишних вопросов. При уборке или выдаче лекарств для пациентов, они часто разговаривали ни о чем, и с ней в общем было приятно обменяться парой незначительных фраз. По ее словам, Алан был единственным здравомыслящим здесь человеком. Он это воспринял как комплимент.

В один из дней тот вновь ожидал получить свои лекарства и пару однотипных вопросов от Бунси про его здоровье или питание, но в этот раз она в спешке подбежала к нему, что-то лепетав себе под нос на своем языке.

— Добрый день, Миссис... — Промямлил тот, не успев закончить фразу, как она вручила ему в руки порцию таблеток в два раза больше обычного. Та жалобно воскликнула:

— О, Будда! Я ничего не успеваю! Милый, не мог бы ты отнести эти таблетки в палату 121?

«121...» — задумался тот. Знакомые цифры. Спустя пару секунд пришло озарение — не так давно Теодор жаловался ему, как въехал в палату 121 порядком месяца назад, где в первый же день увидел большого таракана на потолке. Алан тут же оживился. Бодро ответил:

— Конечно. Будет сделано, Бунси.

А она лишь хохотнула, потрепав его за волосы, и побежала дальше по своим срочным делам, когда тот твердым шагом направился в комнату 121.

Он прошел мимо пролета на лестнице прямиком на второй этаж, и прямо перед ним оказалась серая металлическая дверь с выцветшими цифрами над глазком. Постучав в нее, эхо раздалось по всему коридору, а за дверью через несколько секунд послышались шорохи. Шаги внутри приближались, затем затихли ненадолго, и послышался звук открывающейся двери, сопровождающийся громким скрипом.

— Че тебе? — даже не открыв до конца дверь, спросил Тэд.

Алан улыбнулся. Он впервые узрел его в таком виде: серая мятая футболка была велика и висела на его худощавом теле, обнажив ключицу, свободные клетчатые красные штаны доставали до пола, а главное — полное отсутствие носков или тапочек. А ведь в комнате было довольно прохладно.

— Вот, — Алан протянул ему таблетки со стаканом воды в руке. — мне сказали передать.

Теодор посмотрел на него в замешательстве, подняв одну бровь. Алан тоже на него посмотрел, всем своим видом спрашивая: «Что-то не так?»

— Ты серьезно? — бросил Тэд, пялясь на него сквозь дверную щель, словно на отсталого.

И тут же пришло озарение — тот ведь и не собирался лечиться, так что, выходит, эти таблетки ему ни к чему. Алан втянул голову в плечи, осознавая, как сглупил, а Теодор стоял перед ним, все никак не открывая дверь до конца. Он явно что-то скрывал за ней, но что же?

Тэд хотел было сказать что-то еще, но любопытство взяло над Аланом верх — пока тот не успел опомниться, он перехватил дверь, открыв ее нараспашку, и так и застыл на месте, пялясь на картину внутри: на столе был откровенный бардак, а окно было приоткрыто, видимо, чтобы проветрить комнату от запаха еще не до конца завернутого косяка, что лежал прямо на столе, а недалеко, на прикроватной тумбе, находился порошок в маленьком пакете. И откуда он только берет эту дрянь? А главное, почему работники рехаба на это закрывают глаза?

Алан, застав его за грязным делом, ожидал увидеть от него бурную реакцию и слушать оправдания по типу «это не мое», или «я не знаю, как оно здесь оказалось»,  как тогда, в туалете. Однако, на удивление, Теодор стоял, сложив руки на груди, и непринужденно смотрел прямо ему в глаза, словно только что ничего и не произошло. Спокойно спросил:

— Чего так смотришь? Хочешь присоединиться? — он указал большим пальцем в спальню, где шумел сквозняк, из-за чего до двери доносился травяной запах. Он сразу вспомнил его. Такой знакомый, но далекий.

Голова закружилась, а в горле запершило, и Алан готов был поклясться, что у него зачесались ладони, как только он уловил этот вкусный аромат. Но так ведь нельзя — он так долго шел к тому, что сейчас имеет, и не может вот так просто бросить весь свой прогресс, полученный с трудом за все эти две недели выдержки. Алан сжал кулаки. Нужно держать себя в руках. Нельзя сдаваться.

Он смотрел то внутрь темной комнаты с косяком внутри, то на лицо этого парня, что так заманивал его, и одним лишь взглядом говорил, как ему сейчас будет хорошо, если он согласится, и этот выбор стоит лишь за ним.

Алан закусил губу. Если так подумать, то травка — самый легкий наркотик. Так почему бы и нет? Что он теряет? Не случится ведь катастрофа, если он всего лишь раз попробует, тем самым наградив себя за столь долгий период завязки, который с трудом выдержал. Ведь побочные эффекты давали о себе знать и по сей день: его все еще мучала бессонница, даже снились сны, как он дробит таблетку и жадно вынюхивает ее с бочка унитаза, прямо как Тэд тогда, и, вдобавок, все тело неприятно ломило.

Он долго метался между «за» и «против», и, через несколько секунд, плюнув на все риски, стремительно зашел в темную комнату, после чего позади раздался хлопок закрывающейся тяжелой двери.

Зайдя внутрь, в нос тут же ударил запах лекарств, что так маняще исходил от хозяина этой комнаты и за ее пределами, и чего-то еще сладкого, но он не успел понять чего.

Алан не стал сразу налегать на «десерт», решив осмотреться. В палате Теодора было довольно убрано, и лишь некоторые вещи были разбросаны по углам комнаты. На столе и под ним лежали несколько смятых разбросанных рисунков, видимо, нарисованных самим Тэдом. Подняв один, он развернул сверток и увидел красивую обнаженную женщину, обведенную ярким черным графитом простого карандаша, в окружении то ли пламени, то ли птиц, кружащих вокруг ее изящного силуэта. Теодор и вправду потрясающе талантливый. Но тот оборвал его мысли, зашуршав уже другой бумагой, заворачивая внутрь травку. 

— А это что? — заинтересовался Алан, указывая на маленький пакетик, лежащий на тумбочке рядом.

— Это Молли, — заверил тот. — будешь?

Алан замялся, недоверчиво посмотрев на него. Если так подумать, все-таки, экстази не такой крепкий, как кокаин или другие вещества, что он пробовал, так что, этот вариант будет все же лучше травки. Он неуверенно кивнул.

Теодор ухмыльнулся, а на его щеке показалась небольшая ямочка. Он открыл пакетик, а Алан почувствовал, как слюни поступили к горлу, и быстро забилось сердце в ожидании долгожданной дозы.  Тэд начал с помощью обратной стороны чайной ложки, — видимо, украденной со столовой, — доставать маленькую горстку порошка и осторожно раскладывать ее по поверхности стола для себя и Алана. Как мило с его стороны.

Тот даже не успел опомниться, как Тэд наклонился к столу, закрыв одну ноздрю, и сделал глубокий вдох, тут же плюхнувшись на пружинную кровать пластом. Алан застыл ненадолго, пялясь на лежащего торчка, удивленный его решительностью, а тот расслабленно поднял на него взгляд. Вяло спросил:

— Что, уже передумал, м?

Хорошая провокация. В его тоне слышался вызов, который Алан ну никак не мог отклонить. Он хмыкнул, и, оказавшись у стола, решительно вдохнул «Молли», наслаждаясь каждой крупицей, попадавшей в слизистую носа. Почувствовав прилившую эйфорию, Алан не смог сдержать облегченного вздоха, и улегся на кровать рядом с Тэдом, которому, видимо, было не хуже, чем ему.

В носу приятно жгло, и он окончательно потерял счет времени. Как же ему было хорошо сейчас — он забыл обо всех проблемах, переживаниях, что гложили его со дня приезда в это место, а сейчас для него существовал только экстази и красивый русый парень, что лежал рядом. Звуки вокруг притупились, потолок поплыл, а веки стали непреодолимо тяжелыми, и Алан понял — это оно. То, чего он так жаждал все это время, хоть и не настолько крепкое, как хотелось бы. Как он это определил? Все просто — он еще не в отключке со стекающей на подушку слюной. Все же Теодор был прав — он типичный наркоман, не имеющий чувства собственного достоинства и выдержки. Ну и что? Разве это плохо, когда тебе хорошо?

— Ну как? — спросил Тэд, лениво повернув голову к нему. Его голос отдавался эхом в ушах, и по телу пошли мурашки.

— Классно. И откуда ты только берешь столько сокровища? — промямлил тот, посмотрев на двоящееся лицо перед собой.

Тэд задумался на несколько секунд, не отводя от него взгляда. Сказал:

— Знаешь одну узкоглазую санитарку? У нее еще имя такое странное... Бан... Бун...

Алан нахмурился в недоумении. Сейчас думать совсем не хотелось, но он вдруг осознал, что женщин азиаток в рехабе вовсе не было, кроме... Нет, этого не может быть. Неужели...

— Миссис Бунси?

— Да, точняк, — протянул тот, махнув рукой. — как только я въехал сюда, думал, сдохну от мучений прямо тут, и тогда она предложила мне сделку. Ее муж ведь бывший гангстер, и ей деньги нужны были пиздец как. Ну, вот, я и согласился. Хуй знает, откуда она это припахала, но мне тогда как-то все равно было.

Эта милая женщина — и наркодилерша? Та, что плела ему оды о своей несчастной жизни и зависимом муже, подначивала таких же не менее зависимых подростков в употреблении? Алан, раскрыв рот от удивления, все еще не мог поверить своим ушам, невзирая на длинный монолог Тэда, который тот бормотал себе под нос, доказывавший обратное. У того вовсе развязался язык под кайфом, и, кажется, это было Алану только на руку.

За окном уже стемнело, а ему, кажется, ни с кем больше не было так интересно нести бред под дозой, как с Тэдом. Сейчас они оба напоминали каких-нибудь псевдо-философов, не повидавшие и половину жизни, кроме тусовок с алкоголем и наркоты в подворотне с бездомными, однако знающие про жизнь подавно больше многих взрослых.

— Я думаю, не каждый, кто причиняет боль, делает это сознательно, — невнятно бормотал Теодор, активно жестикулируя. — Знаешь, некоторые просто живут с искривлённой картой добра и зла, нарисованной чужими руками. Для них холодность — норма, жестокость — защита, разрушение — привычный язык общения. Самое хуевое в том, что многие такие дерьмовые люди так и не узнают, что на самом деле такие дерьмовые, понимаешь? Они искренне считают себя правыми, пока вокруг них медленно умирает всё живое.

Алан завороженно слушал монолог, исходящий то ли с права, то ли далеко с небес, льющийся, словно ручей или тонкая струя доносящегося неподалеку травянистого аромата. Его легкий, тихий, и немного басистый подростковый голос и взгляд прямо в глаза притуплял сознательность, хотелось остаться здесь навсегда, и слушать эту его небылицу всю оставшуюся жизнь.

— А ты знаешь таких людей? — поинтересовался Алан, как только понял, что тот закончил.

— Да, — впервые за долгое время он отвел взгляд. — Мой отец.

— И какой же он? Твой отец.

Тэд замялся, и вновь посмотрел ему в глаза, кажется, передвинувшись чуть ближе. Его запах стал ярче, и Алан понял, что же такое сладкое, загадочное и одновременно горькое он все это время чуял от него, и не мог было понять, что это. То был забытый с детства аромат еще цветущего марципана, что рассыпался по лужайке его прежнего, такого маленького, но уютного родительского дома. Алан тоже придвинулся ближе к нему, дабы уловить каждый атом и молекулу его сладко-горького аромата, смешавшийся с медикаментами, в мельчайших деталях, что был гораздо вкуснее такого манящего запаха травки. Тот тихо начал:

— Насколько я помню, всю мою осознанную жизнь он приходил пьяным с работы, а затем избивал мать. Иногда и меня тоже. Все это время она терпела его повадки, не смея ему противостоять. Ебаная трусиха, — он горько усмехнулся. — В конце концов его уволили, и он потратил все деньги, что мать копила втайне от него. Этот старый маразматик не оставил ни гроша, продолжая поднимать на нас руку каждый день, а потом...

Он резко замолчал, поджав губы. Алан уж было подумал, что на этом все и закончилось, но тот продолжил:

— А потом, в какой-то момент, он вновь пришел домой в стельку. Заявился ко мне в комнату, а я просто не мог пошевелиться от страха, когда начал чувствовать... — его лицо скривилось. — в общем, он насиловал меня на протяжении двух лет, пока мать не отправила меня в это место, застукав с иглой в руке.

Он лежал совсем близко, и, хоть Теодору и было, казалось бы, все равно, но в его глазах отчетливо виднелось отчаяние, которых Алан прежде ни разу не видел на его лице. Захотелось утешить его, крепко обняв.

— Мне... очень жаль. Я и не думал, что твоя жизнь такая тяжелая, — осторожно сказал он, пока тот его не перебил.

— Не парься, я ни о чем и не жалею, — Теодор посмотрел ему в глаза с некой... теплотой? Он не мог этого объяснить — это нужно было лишь прочувствовать.

Алан удивленно уставился на него, нахмурившись, а Тэда, видимо, позабавила его реакция, и он, впервые за все их проведенное вместе время, улыбнулся. Уголки его тонких губ медленно поползли вверх, озарив зубы и маленькую, прелестную щербинку между двумя передними зубами, а ямочки на его щеках сделались четче. Впервые Алан был настолько заворожен чей-то улыбкой, и явно не под влиянием наркотиков, булькающих в его крови, а под стук не меньше бушующего сердца.

Видимо, не он один ощущал это — Теодор тоже потянулся ближе к его лицу, задержав дыхание. Алан вновь почувствовал приятный сладко-горький аромат, ударивший в нос, и не менее приятную теплоту на своих губах, вместе с щекоткой его длинных ресниц на щеке. Он запустил руку в его волосы, чего возжелал так давно, и те действительно оказались мягкими, словно шелк. Он не считал, сколько это продлилось. Может, минуту, а может, и целую вечность — не хотелось прерывать такой момент своими глупыми, тревожными мыслями.

Через несколько мгновений Алан нехотя отпрянул от него, досадно вздохнув — в это время шла проверка палат, и пора было возвращаться к себе.