Пока, ублюдок!
Едем с Ромой по всё той же трассе, направляемся ко мне домой. Не думаю, что на этот раз нам снова кто-нибудь помешает, но телефон на всякий случай выключил ещё перед отъездом. За окном проносятся зелёные деревья, сочные луга, пышные поля... После вчерашнего дождя природа прямо расцвела, похорошела, а погодка просто шепчет — с высоты ясного неба светит яркое солнышко, согревая землю своими лучами, словно любящая мать, греющая тёплыми заботливыми руками своё маленькое чадо... Вон и асфальт уже подсох, пока мы ковырялись на заводе, значит, можно поддать газу, не боясь слететь с дороги... Скоро будем проезжать посёлок Ромы, а пока проезжаем мимо светлого вагончика с вывеской «Шашлычная». Бросаю взгляд на вывеску и вспоминаю: а осталось ли что-нибудь дома в холодильнике? Нас же теперь двое, а значит, надо тщательнее следить за запасами, закупаться на несколько дней вперёд... Сбавляю скорость и на всякий случай спрашиваю:
— Не проголодался, Ром?
— Не, у меня ещё те бургеры не переварились... — отвечает Рома и в очередной раз оборачивается проверить свои трусы, расстеленные на заднем сиденье. Крючка или вешалки у меня нет, поэтому выбрали такой вариант для просушки. Мда, неудобно вышло с этими трусами... Хотя мне так даже больше нравится — без трусов Ромкино достоинство сильнее оттопыривает шортики. Он молодой, красивый — зачем скрывать своё прекрасное хозяйство за лишним тряпьём?
— Да рано ещё, не высохли...
— Побыстрее бы... Без них так непривычно...
— Да ну? Хочешь сказать, ты наденешь эти трусы после того, как поработал ими, словно половой тряпкой?
— Ну да, других-то у меня нет...
— Ром, я куплю тебе новые... Нет, знаешь, я накуплю тебе столько разной одежды, что ты забудешь про эти старые трусы...
Рома хихикнул и ответил, что они не старые.
— Да если бы и так... Пойми, малыш, надевать на своё прекрасное тело грязную тряпку, которой возили по полу, — ниже твоего достоинства. Может, выкинем их вообще?
— Не, не надо, я постираю... — настаивает Рома и зачем-то добавляет: — Я стирать умею... и посуду мыть, и убирать...
— Дорогой, забудь. Всю работу по дому возьму на себя я, а тебе не придётся вообще ничего делать... Разве что только нажимать кнопку на посудомоечной и стиральной машинках да запускать робота...
— Р-робота? — Рома широко раскрывает глаза.
— Да, робота-уборщика. Такая, знаешь, маленькая круглая штука, подметает и моет полы...
— Офигеть, целый «робот-уборщик», да? А он смог бы убрать всю эту воду у тебя на работе?
— Ты что, он маленький, он утонул бы, — смеюсь.
Рома улыбается, смотрит на меня, на дорогу, а потом задумчиво спрашивает:
— Я и в самом деле буду жить у тебя, да?
— Да, малыш. Только не «у меня», а «со мной».
— А в чём разница?
— Ну-у, «у человека» могут жить рыбки, кошки, птички, а «с человеком» обычно живёт его любимый человек... В моём случае — это ты.
Рома фыркает от смеха, а я приподнимаю бровь и кошусь на него.
— Прости... В жизни не думал, что меня кто-то полюбит... Особенно парень... — С этими словами Рома ласково обвивает моё запястье своими тонкими пальчиками. — Нежный, заботливый парень...
— Мой милый котёнок, я очень тебя люблю, — наклоняюсь и целую гладкую кисть.
Мой мальчик не торопится отвечать то же самое, но я его не виню: хорошо помню, каким удивлением было для меня в его годы открыть в себе влечение к людям своего пола. Это действительно было странно, ведь культура тех лет, в частности фильмы — увлечение любого подростка — показывали традиционные взаимоотношения мужчина/женщина как единственную норму, как неоспоримый столп мироздания. И ты с раннего детства принимаешь это как данность, как закон, а потом, когда подрастаешь, когда начинается то самое созревание, а твой дружок твердеет и указывает в сторону твоего симпатичного однокурсника, то в голове разворачивается настоящий бедлам. «Как, я что, один из них?», «Что подумают родители?», «Как сказать ему, что он мне нравится?» — вот лишь некоторые вопросы и сомнения, преследовавшие меня в те годы. Поэтому я понимаю Рому, который впервые столкнулся с темой любви в общем и однополой любви в частности. Ему просто нужно время, чтобы...
— Саш, сейчас будет мой посёлок, заедем на минутку? — неожиданно спрашивает Рома, чем сбивает меня с толку.
— Что? Зачем?
— Мне нужно забрать кое-что из вещей, раз уж я переезжаю к тебе...
Задумываюсь, прикидывая риски. Его мрази-родители меня не пугают; если мальчику действительно есть шестнадцать, он вправе сам решать свою судьбу. Но я боюсь, что, увидев их, Рома передумает уезжать со мной. Ведь бывает и так. Взять тот же фильм «Цыпочки», например. Какой бы ни была отвратительной мать, дитя будет к ней тянуть. Вот просто будет, и всё. И что тогда делать? А если я не заеду, Рома мне не простит... Скрепя сердце соглашаюсь на его просьбу.
— Спасибо... — Рома благодарно кивает и добавляет: — Сходишь со мной?
— Обязательно схожу, сладкий. И прослежу, чтобы никто ничего тебе не сделал.
— Спасибо, ты лучший! — Мило покраснев от смущения, Рома отстёгивается, облокачивается о моё колено и чмокает меня в щёку, а я ласково треплю ему волосы на затылке. Я бы и рад его как следует потискать, но до посёлка уже рукой подать. Приходится поумерить пыл и сосредоточиться на дороге.
***
Приближаемся к посёлку, поворачиваем возле той самой табуретки с молоком, виденной мною ещё вчера, съезжаем с асфальтированной дороги на грунтовую. Машину трясёт, колёса вязнут в земле, ошмётки грязи разлетаются в стороны. Рома вдумчиво смотрит на дорогу и негромко командует, словно штурман: направо, налево, прямо... Проезжаем по узким улочкам посёлка, в котором частные дома разных типов соседствуют с многоквартирными пятиэтажками. Рядом с первыми много теплиц и заборов, рядом со вторыми — побольше детских площадок и парковочных мест. И зелень, много зелени: яблони, вишни, одуванчики, ромашки; травы буквально по шею, она везде, и эти зелёные лужайки между домами... Какая красота! Но, к сожалению, даже здесь живут недостойные люди, которые годами совершают недостойные поступки... Мне даже любопытно взглянуть в глаза тем, кто способен столько времени отравлять жизнь ближнему своему. И, конечно же, хочется повидать того ушлёпка-дядю, раз уж представился случай...
— Кто сейчас дома?
— Ну, мать всегда дома, она ж не работает...
— А тот урод?
— Свалил на работу, наверное, — бурчит Рома и тихо добавляет: — Хоть бы его там прибили...
Сбавляю скорость, чтобы объехать стаю кур, которая разбрелась на полдороги. Пастух, маленький мальчик в соломенной шляпе, благодарно машет нам палочкой и принимается сгонять домашнюю птицу с проезжей части обратно в траву.
— Ром, знаю, тебе неприятно об этом говорить, но скажи — вот ты жил с ними столько лет, а когда... когда ты понял, что всё, что наступил тот самый момент?
Рома сглатывает и опускает взгляд, чувствую, как нелегко ему даётся этот разговор, как нелегко ему возвращаться назад и переживать всё заново.
— Помнишь, я говорил, что этому мудаку всё время что-то не нравилось?
— Помню.
— Ну вот, его особенно бесила моя чёлка. Я покрасил её пару недель назад, для выпускного, а этот баран терпеть её не мог, постоянно говнился, но я забивал. А когда они нажрались, кто-то из его дружков ляпнул что-то типа: «Почему твой пацан так похож на девку?», и понеслось. Он просто слетел с катушек!
— И ударил тебя? — спрашиваю, а у самого перед глазами вырисовывается жуткая картина: Рома, мой бедный Рома, совсем один, в компании пьяных выродков, которые могли сделать с ним всё, что пришло бы в их отравленные алкоголем головы...
— Нет... То есть да, но это было потом, после того, как он схватился за нож! Представляешь?! Этот псих собирался отрезать её! А я не дал ему это сделать! Я... я треснул его бутылкой и сбежал от них! А что мне оставалось делать?! — Голос Ромы дрогнул, и я беру его за руку, выпустив непослушный руль.
— Ты всё правильно сделал, Рома, а твоя чёлка... Знай, она бесподобна!
Рома поднимает на меня увлажнившиеся глаза.
— Ты правда так думаешь?
— Да, малыш. Очень красивая, мне нравится. Носи её, сколько захочешь...
— Спасибо... Давно хотел такую... — Рома сглатывает ком в горле и указывает на зелёное двухэтажное здание за забором: — А вот и моя школа... Я ночевал в ней, там одна дверь не закрывается ещё с прошлой зимы... Как проснулся — понял, что, если вернусь, меня точно прибьют... Решил, что, как только голова перестанет кружиться — сразу пойду к однокласснику, а потом...
— А потом ты встретил парня, который согрел твои ножки, — решаю внести тёплые нотки в разговор, желая разбавить его мрачный настрой. Рома отвлекается от своих переживаний и немножко улыбается:
— Угу, согрел... Но это выглядело так странно...
— Правда? А мне казалось, ты не придал этому особого значения.
Рома фыркает от смеха:
— Ну, я заметил кое-что, но я тогда так вымотался и устал, что уже просто не было сил... Мы уже близко, Саш...
Заезжаем в район каких-то деревянных бараков. Дома здесь — один страшнее другого: с облупленной краской, покосившиеся, перекошенные временем. Видимо, старинный район посёлка. Всё здесь выглядит так, словно чудом уцелело после атомной войны. Уныние и дикое запустение. Кажется, даже воздух здесь стоит не такой, как в остальном посёлке, а какой-то недобрый, злой, не предвещающий ничего хорошего...
Дом Ромы оказывается двухэтажным бараком. Редкостная халупа, просто ужас. Гнилые окна, покосившееся крыльцо, ржавая входная дверь, дырявые ступеньки... У крыльца, как и подобает в летнее время года, сидят бабушки, перемывают косточки соседям. Стоит моей машине остановиться рядом с бараком, как они тотчас переводят косые взгляды на неё. Уже предвкушаю будущие «бандит, наркоман, ворюга» и прочие лестные эпитеты по отношению к себе, но мне на них наплевать, честно. Я здесь ради Ромы. Мальчик выходит, старушки зовут его по имени, он приветливо общается с ними, будто позабыл, что разгуливает в шортах без трусов. Ставлю бэху на сигналку, оглядываюсь и замечаю кучку пьющих мужиков на другой стороне, напротив барака. Бухают и играют в домино, сидя за самодельным деревянным столиком. Так заняты, что не видят ничего вокруг. Вот и славно. Сжимаю заранее приготовленный кастет в руке. С волками жить — по-волчьи выть. Подхожу к Роме, а тот как раз заканчивает что-то объяснять.
— ...и мы с ним целый день катались на скейтбордах...
— Ох, Ромка... Точно не перелом? — спрашивает одна из старушек.
— Нет, тётя Света... — Рома активно шевелит забинтованной рукой, показывая, что всё в порядке.
— Ну, слава Богу... Как там твоя мамка, не взялась за ум ещё?
— Не знаю, тётя Света... Я от себя хочу сказать — спасибо вам за всё, — отвечает Рома и оборачивается на меня: — Саш, пойдём?
— Идём.
Старушки смотрят на меня с крайним подозрением, но сказать ничего не решаются. Может, потому что я слишком грозно выгляжу? А причина так выглядеть есть — чувствую, что мы заходим в самое настоящее паучье логово, полное опасностей, и надо беречь Рому, как никогда. Я не дам причинить ему зло, эти синяки на нём — последние отметины прошлой жизни, своего рода прощальный аккорд. Этого больше не повторится. Никогда. Идём по тёмным коридорам, слышно, как скрипят половицы, а вокруг смердит несвежестью, затхлостью... Беру своего мальчика за руку, чтобы не потерять его во мгле.
— Эта старушка... кто она?
— Тётя Света, соседка из другого барака. Она хорошая — угощала меня, жалела... Она как раз и подарила мне эту одежду и кроссовки, — объясняет Рома.
— Святая женщина...
Останавливаемся в конце коридора, стоим под тусклой лампочкой. На нас смотрит старая советская дверь, умершая так давно, что номер квартиры не разобрать. И ни следа звонка. Замечаю, что дверь приоткрыта. На мой вопрос, нормально ли это, Рома отвечает, мол, да, и такое бывает, а сам колеблется, волнуется. Глажу его по макушке, чмокаю туда и тихо шепчу, что всё будет хорошо. Рома ещё раз благодарит меня за то, что я согласился пойти с ним, и открывает дверь.
За всю жизнь я повидал немало разных жилищ. Но настолько засранного гадюшника я не видел никогда. Нас встречает малюсенькая кухонька, на которой не развернуться из-за стола, табуреток, плиты, холодильника и рукомойника. С порога в нос ударяет кислый запах каких-то отходов. Обои, по всей видимости, не менялись со времён постройки барака — все облезлые и выцветшие, прямо как моя жизнь до встречи с Ромой. На полу какие-то ужасные ковры, а-ля медвежья шкура, все в крошках, песке и чёрт-те в чём ещё. На столе, застеленном жирными газетами, царит срач из водочных бутылок и пивных банок, сдобренный сигаретным пеплом и окурками. Кое-где виднеется засохшая блевота. Меня передёргивает. Свинство! Блядство! Господи, да Рома здесь не жил, а выживал! Слышу, как в соседней комнате работает телевизор. Рома как раз устремляется туда, раздвинув рваные шторки, скрывавшие вход. Следую за ним, поражаясь тому, что мне довелось увидеть.
Шторки скрывали гостиную. Здесь обстановка получше, но ненамного — всё тот же засранный ковёр, тянущийся аж из кухни, просиженные кресла, древний комод, шкаф с перекошенными дверцами, чёрные от пыли окна и пролёжанный диван с телом, развалившимся перед стареньким пузатым телевизором. Игнорируя тело, Рома спешит к шкафу, дёргает дверцы, потом обыскивает комод, проверяет за ним, лезет куда-то ещё, в конце концов подходит к дивану и обращается к телу:
— Куда он дел ключ?!
Если бы Рома не предупредил, что в доме будет только мать, я бы в жизни не догадался, что это существо — женщина. Отёкшее и обвисшее лицо, огромный шнобель, слипшиеся грязные волосы, пальцы-сосиски, отвратительное пивное пузо под заляпанной майкой... Спала с бутылкой в руке перед телевизором и проснулась только с нашим приходом. Чую ужасную вонь несвежего тела и не могу понять — как?! Как она смогла шестнадцать лет назад родить такого прекрасного сына и его же проебать? Ради чего? А сам Рома на неё ни капельки не похож... Может, он приёмный? Только так я смог бы понять жестокость и похуизм этих людей по отношению к мальчику... Но это их нисколечко не оправдывало бы.
— Куда надо... Иди убирайся на кухне. — Мать зевает и потягивается, проливая немного из бутылки. Замечаю, что у неё отсутствует часть зубов, а зловонный запах перегара из её рта я чую, даже стоя в паре метров от неё.
— Ключ! Где он?! — повышает голос Рома.
— Пасть закрой! Вот скажу Олегу — неделю жрать не будешь! — кричит мать.
У Ромы сбивается дыхание, его начинает колотить. Буквально ощущаю гнев, обиду и ненависть, что годами рвали его душу на части. Это сложно даже для меня, что уж говорить о неокрепшей психике Ромы, над которым издевались с малых лет... Решаю вмешаться и беру Рому за плечи:
— Милый, что за ключ тебе нужен?
— От того шкафа... — выдыхает Рома, указывая на шкаф с перекошенными дверцами. Замечаю на нём замочную скважину. — Она знает, где он, она должна!
Перевожу взгляд на мать, а та смотрит на меня. Заметила наконец, алкоголичка грёбаная...
— Только подойди ко мне, ты!.. — орёт и замахивается.
Уворачиваюсь от летящей бутылки, понимаю, что разговаривать с этим опустившимся существом бесполезно, отвожу Рому в сторону, прошу подождать в сторонке и свистнуть, если в меня ещё что-нибудь полетит. Убираю кастет в карман и пробую дверцы на прочность, игнорируя недовольные выкрики алкоголички. По бокам уцепиться негде... Тянусь во весь рост и нахожу слабое место — огромный зазор прямо наверху, между дверцей и рамой; берусь за дверцу двумя руками и тащу на себя. Сквозь ругань слышно, как трещит дерево, как срываются петли... Прикладываю усилия и раскачиваю дверцу, тяну её рывками на себя. Рома сжимает кулаки и просит не прекращать... В конце концов отрываю к чертям эту дверцу вместе с замком, отбрасываю в сторону, а вторая, лишённая опоры, распахивается сама по себе. Рома тут же бросается обшаривать ящички, разбрасывает в стороны бельё и разную одежду, ищет что-то конкретное...
— Не смей лезть туда, дрянь! — Алкоголичка уже сидит на диване, держась за голову одной рукой. Теперь я слежу, чтобы бешеная сука не учудила чего за спиной Ромы. Потираю покрасневшие ладони и с презрением смотрю в это тупое и пустое лицо. Пусть только дёрнется в сторону моего мальчика...
— Эй! Чё за кипеш?! — В гостиную залетает высокий мужик с кучерявой шевелюрой и с густыми усами. Пристально вглядываюсь. Одет в неопрятную клетчатую рубашку, на волосатых руках виднеются выцветшие тюремные наколки, на виске небрежно наклеен пластырь... Я понимаю, что усатый подонок передо мной и есть тот самый дядя. Отлично, а я переживал, что мы так и уедем, не попрощавшись...
— Ты кто такой?! — уставляется он на меня.
— Не твоё дело! — сжимаю кулаки и тянусь в карман за кастетом. Рома заканчивает копаться в шкафу и прячется за мной, прижимая к груди кожаную жилетку.
— Олежек, разберись с ним уже! — подаёт голос мать.
— Да, давай, разберись со мной, Олежек... — надеваю кастет на пальцы правой руки, расправляю плечи и бросаюсь к нему. Тот отходит назад, быстро наклоняется за чем-то в сторону, и через долю секунды в его руке блестит нож. Не успеваю ничего понять, каким-то чудом перехватываю руку с ножом, отвожу её от себя и бью уёбка в челюсть. Тот вылетает в коридор, падает на спину, но тут же вскакивает и бежит прочь из барака, сыпля угрозами и отплёвываясь.
— Уёбок!.. Гандон!.. — ошалело кричу ему вслед, пинаю нож в сторону и возвращаюсь за Ромой. Тот остервенело отталкивает вцепившуюся в него пьяную мать и бежит ко мне, едва ли не плача.
— Саша, ты не ранен?!
— Нет, — обнимаю его, а сам чувствую, как дрожу от адреналина. Ещё бы чуть-чуть, и тот мудак точно полоснул бы меня... — Ты всё взял?
— Да!
— Тогда топаем отсюда!
— Олег? Олег?! — Истеричка орёт из квартиры. Рома спешит со мной и даже не оглядывается. Выходим на крыльцо. Возле моей машины уже стоит дюжина алкоголиков грозного вида под предводительством Роминого дяди, который держится за окровавленный подбородок одной рукой и размахивает другой, веля не выпускать нас любой ценой. Старушки охают и ахают от вида крови, мужики пытаются что-то отвечать, но какофония голосов смолкает, стоит нам с Ромой показаться на порожке барака.
— А вот и тот пидор! Вломился к нам, напал на меня! Уводит пацана из семьи! — причитает усатый. Среди пьяниц раздаются разгневанные возгласы, старушки тоже не остаются в стороне. Приходится напрячь голосовые связки, чтобы перекричать толпу:
— Из какой семьи, тварь?! Ты избиваешь его, моришь голодом! Какая семья, блядь?!
— Что? Рома!.. Это правда? — Старушка по имени Света вскакивает с лавочки, уронив трость.
Рома молча кивает, всхлипывает. Оборачиваюсь на него и вижу, что он плачет.
— Не бойся, дорогой, я с тобой...
— Да кто его бьёт, не выдумывай! — орёт усатый. Во как переобулся! Тихо спрашиваю у Ромы: «Позволишь?» — и киваю на футболку. Тот поднимает руки, держа жилетку, а я задираю ему футболку, и всем присутствующим открываются ужасные синяки на теле Ромы. Светлана охает и спешит сесть на лавку. Остальные тоже в шоке. А усатый садист продолжает гнуть своё:
— Ну и что?! Это мог сделать кто угодно!
— Это ты сделал! Ты! — с ненавистью шипит Рома. Он дрожит и судорожно дышит, роняя слёзы. Ни разу до этого не видел своего мальчика таким расстроенным и больше никогда не хотел бы. Опускаю футболку обратно, а Рома гневно продолжает: — То я водку не пью «со всеми», то плохо вычищаю вашу блевотину, то не хочу убивать корову на твоей долбаной бойне! Я за всё подряд огребаю! Если не кулаками, так словами, если не словами, то сутками без еды! А позавчера ещё и ножом пытался! И сейчас тоже! Урод долбаный! Как же я тебя ненавижу!
Звонкий голос срывается на крик — мальчик в истерике. Обнимаю дрожащего всем телом Рому и утешающе глажу по голове. В горле стоит ком от услышанного. Бедняжка... Если бы я только мог вернуться в прошлое, я бы утопил его дядю-выродка в собственной блевотине...
— Олег, ты чудовище! Как ты мог?! — выкрикивает Светлана. Её тотчас поддерживают остальные бабушки, а алкаши притихают, не зная, что сказать. Олег остаётся в меньшинстве и явно теряется.
— Ну ладно, ну перегнул палку, с кем не бывает... А этот-то! Вы что, дадите ему забрать пацана?
— Я сам! С ним! От вас подальше! — фыркает Рома, глотая слёзы. Беру его за плечи, тихонько зову по имени, и мы начинаем медленно спускаться по ступенькам. Прокашливаюсь, прогоняя ком в горле.
— Послу... кхм! Послушайте сюда внимательно, повторять не буду! Эта машина стоит столько, сколько вам и не снилось! У меня большие связи, и за мной стоят большие люди! Тронете её или нас хоть пальцем — завтра же вас всех закопают! Весь ваш ёбаный посёлок! Понятно?!
Последнее слово я кричу, и алкаши расступаются, оставляя своего «лидера» в одиночестве, а тот всё пытается выставить себя пострадавшим, показывая всем кровь на подбородке и уверяя, что лишь хотел «подстричь» Рому ножом. Мы с мальчиком спускаемся с последней ступеньки и останавливаемся напротив него.
— А ты, Олежек, ходи и оглядывайся, мразота...
— Олег! — на крыльце показывается покачивающаяся мать Ромы.
— Таня! Он его увозит! — бессильно кричит Олег.
— И что?! Он мне никто!
— Ты что мелешь, дура?! Себя послушай! — возмущается пожилая Светлана.
— Да! Я и есть дура!.. Дура, что легла под того байкера, поверила ему... Я всегда любила Олега и только его!
— А я люблю тебя, Тань! А этот ублюдок нам всё только портит, скажи?! — расходится Олег.
— Да! Он мне никто! Пусть забирает и делает с ним что хочет! Хоть на органы его! — повторяет мамаша.
Я в полнейшем ахуе. Оборачиваюсь и с бессильной ненавистью смотрю в мутные глаза существа, которое говорит такие слова про собственного сына. В них не видно ни малейшего проблеска надежды. Один лишь алкогольный туман да... да хуй пойми что. Не выдерживаю:
— Чтоб ты сдохла, сука, чтоб у тебя язык отсох... Рома, пойдём...
Тот дёргает меня за футболку и орёт:
— Сзади!
Оборачиваюсь и уклоняюсь от кулака, бью усатого в голень, а затем в нос, разбиваю его кастетом. Он падает навзничь и орёт от боли. Старушки кричат, визжит алкоголичка, кто-то из мужиков бросается ко мне, но я диким рёвом «Убью!» заставляю их отступить. Наклоняюсь и хватаю Олега за горло, трясу его, бью спиной о землю так, чтобы дух вышибло.
— Что, пидор, в себя поверил? — цежу сквозь зубы.
Он пытается плюнуть в меня, и я со всей силы бью его кулаком в грудь, надеясь оставить точно такой же синяк, как у Ромы. Встаю и поочерёдно засаживаю носком ботинка по почкам, по печени... Уёбок содрогается от боли, мычит и катается по земле, вся рожа в кровище... Всё, этого должно хватить. Пока во всяком случае...
Внезапно обнаруживаю возле себя Рому, что не моргая глазеет на поверженного врага. По виду можно сказать, что он испытывает удовлетворение — человек, имевший над ним власть и регулярно избивавший его, наказан той же монетой — избит и прилюдно унижен. Казалось бы, удовлетворение — естественная реакция в таком случае, но я замечаю нездоровый блеск в глазах Ромы и немного пугаюсь за него. Признаюсь честно, я вовсе не хочу, чтобы он получал удовольствие от таких вещей, поэтому спешу увести его.
— Сейчас... Тьфу! — Мальчик смачно плюёт на своего обидчика и демонстративно перешагивает его, направляясь к моей машине. Иду следом и бросаю Олегу:
— Пока, ублюдок!
Достаю ключ, разблокирую замки. Рома открывает дверь и садится первым. Подхожу к машине, чувствую какое-то движение сбоку. Зажимаю кастет, оборачиваюсь — старушка Светлана. Мягко берёт меня за рукав и отводит в сторонку. Иду с ней, не свожу глаз с алкашей. Пусть только кто сунется — ляжет с главным ублюдком. Его сучка причитает над ним, кроет меня матом на чём свет стоит, бабушки неохотно дают советы, как остановить кровь, не переставая отчитывать их обоих.
— Что? — спрашиваю нетерпеливо, даже раздражённо, потому как нет никакого желания торчать здесь больше, чем нужно.
— Как тебя зовут?
Хочу ответить, что сейчас это абсолютно неважно, но вспоминаю о заслугах этой бабушки перед Ромой и сдержанно отвечаю:
— Александр.
— Саша, увези отсюда бедного Рому, раз пошла такая пляска...
— Так вы же сами обо всём знали! Почему ничего не сделали?!
— Не всё так просто... Он ведь никогда не говорил напрямую...
— Понятно...
— И вот ещё что — скажи, ты ведь хорошо позаботишься о Роме?
— Как о собственном сыне!
— Тогда моё сердце будет спокойно... Пусть он позвонит сегодня вечером, ладно?
— Диктуйте номер, — тянусь за телефоном.
— Рома знает...
— А-а, хорошо. Ну, мы пошли. До свидания.
— Прощайте! — Старушка машет рукой Роме, а тот машет в ответ из окна машины.
Подхожу к бэхе, открываю дверцу и собираюсь уже сесть, но задерживаюсь, решив напоследок окинуть взглядом это место, этих людей... Тяготит прескверное чувство. Так не бывает, такого ну просто не может быть! Ладно там незнакомый мужик, любовник матери... Но чтобы сама мать — и вот так спокойно закрывала глаза на всё и прилюдно отказывалась от ребёнка... Просто чудо, что от постоянных истязаний Рома не озлобился, не спился, не покончил с собой... Это же надо, так поступать с юношей, который только-только вступает во взрослую жизнь, который ещё формируется как личность! А потом удивляемся, откуда у нас столько маньяков, насильников и просто ёбнутых на всю голову! А Рома-то в чём виноват? В том, что он нежеланный ребёнок? Но разве это повод все эти шестнадцать лет гнобить его? Лучше бы отдали его в детский дом, может, так у него хоть был бы шанс обрести семью и получить нормальное детство... Слёзы на глаза наворачиваются...
— Я... я забираю его! Я дам ему лучшую жизнь! А вы! Как вы могли вообще?! Да я бы ноги ему целовал, а вы... Скоты!
Сажусь за руль, завожу двигатель, и мы покидаем это проклятое место.
***
Возвращаемся на трассу. Колёса увереннее чувствуют себя на асфальте, чем на грязи, машина словно обретает второе дыхание. Часто поглядываю на Рому — молчит и держит на коленках жилетку, задумчиво перебирает её пальцами, разглаживает. Окидываю взглядом необычную вещицу: чёрная, кожаная, со множеством нашивок и расписок, начиная от разных рок-групп, заканчивая крестами и знаками анархии. Решаюсь спросить:
— Рома, эта вещь дорога для тебя, да?
— Очень...
— Расскажешь о ней?
Он шмыгает носом, приподнимает подбородок, чтобы сглотнуть, и отвечает:
— Папа всегда ездил в этой жилетке, называл её счастливой... Она много раз выручала его на дороге. В тот день, когда он... когда его не стало, он вёз её в сумке, хотел зашить... А я вот зашил сам, меня тётя Света научила... — Рома снова шмыгает носом и с гордостью демонстрирует мне белые нитки на чёрной коже. Киваю:
— Хорошая работа, молодец.
— Спасибо... Я не мог оставить его жилетку... и кольца...
Рома залезает в карман шорт и показывает мне два начищенных кольца: одно с черепом и с розами, а второе с инициалами «Е.В.».
— Что означает «Е.В.»? — спрашиваю.
— Папу так звали — Евгений Викторович, — поясняет Рома, расправляя жилетку и засовывая кольца в нагрудный карман на молнии.
— А ты, значит, Роман Евгеньевич?
— Угу...
Проезжаем мимо перечёркнутой таблички с названием посёлка, который теперь мне будет в кошмарах сниться. Машин на дороге — тьма тьмущая. Ещё бы: время ближе к четырём вечера, народ разъезжается с работы. Лавирую в тесном потоке машин, обгоняю, перестраиваюсь...
— Саш, остановишь? Мне надо в туалет, — просит Рома.
— Да, конечно.
Наверное, из Ромы вылезает утренняя газировка, выпитая в огромных количествах... А ведь потом была ещё и обычная вода... Сворачиваю к обочине, выходим. Впереди виднеется то ли лес, то ли просто полянка с растительностью; не знаю, я в этом не разбираюсь. Так или иначе место просто шикарное, если нужно отлить вдалеке от посторонних глаз. Рома собирается пристроиться к первым попавшимся кустам, но я предлагаю пройти подальше — жуть как хочется прогуляться и развеяться после душной уборки и разборок с мразями. Идём с Ромой в самую чащу. Поют птички, трещит мошкара, а под ногами стелется трава — такая мягкая, такая сочная...
— Ром, погоди минутку, — останавливаюсь, снимаю обувь и носки. — Так задолбали эти ботинки... Давай пройдёмся босиком, а?
Рома соглашается, разувается тоже. Кто, как не он, знает мою любовь к оголённым стопам? Идём дальше, несём свою обувь в руках. Так-то лучше — ноги массируются травой и землёй, ощущают каждую травинку, каждую ложбинку, обдуваются тёплым летним ветерком... Это здорово расслабляет нервы, надеюсь лишь, что идущий впереди Рома ощущает то же самое.
Доходим до деревьев. Здесь травы поменьше, зато встречаются корни и листья. Рома останавливается у ближайшего дерева, ставит кроссовки и начинает отливать. Хочу составить ему компанию, но обнаруживаю, что мой член напряжён, хоть и не стоит. Как же так? Вот тебе и массаж ног... Теперь хрена с два я расслаблюсь и смогу отлить, пока не натяну обувь обратно. А вокруг такая благодать... В голову приходит необычная идея. Пока Рома писает, стоя спиной ко мне, я скидываю с себя всю одежду — куртку, футболку, джинсы, трусы. Складываю вещи в кучку, разгибаюсь и чувствую, как моё голое тело ласкает ветерок, а в голову бьёт чувство эйфории — я свободен! Свободен от рабства одежды, стал единым целым с природой! Блин, а так не по-детски пьянит, когда раздеваешься на открытом воздухе... Опускаю взгляд на член — уже стоит колом и, аки компас, указывает направление мне, своему ненасытному капитану, держит курс прямо на Ромкину задницу. Подхожу к мальчику, кладу руки ему на ягодицы.
— Саш, ты чего? — Рома вздрагивает от неожиданности и прекращает писать.
— Не стряхивай! И не убирай!
— А зачем?.. — Рома оборачивается ко мне и видит меня голым с торчащим членом. — Оу... И когда ты только успеваешь?
Он придерживает пипиську рукой, из уретры ещё капает. Становлюсь перед Ромой на колени и стягиваю с него шортики. Под ногами листва вперемешку с травой, вокруг чистый свежий воздух, где-то наверху поют птички, а передо мной висит член любимого человека... Мечта, ставшая явью! Беру пальцами скользкий член Ромы, который всё ещё в остатках сырного соуса, подрачиваю его, беру полностью в рот и обсасываю, чувствую, как этот гигант просыпается, растёт у меня во рту... Вкус у него необычный, конечно... Сырные нотки, аромат моей собственной задницы, а здесь у нас что? Лижу кончиком языка уретру и чувствую солоноватый привкус мочи.
— Снимай футболочку, давай отдадимся природе... — шепчу, глядя на Рому снизу вверх.
Он без разговоров скидывает футболку, и теперь мы вдвоём, абсолютно голые, стоим в лесу, рискуя попасться какому-нибудь грибнику или туристу, и... Не знаю как Рому, а меня это чертовски заводит! Мну мошонку Ромы, играю с яичками. Его могучий орган уже налился кровью и теперь нависает над моим лицом, точно разбуженный воин, требующий сражения. И я собираюсь предоставить ему своё личное поле для сладкой битвы...
— Расставь ноги, Рома...
Рома подчиняется и раздвигает бёдра. Теперь его круглая мошонка вся на виду. Залезаю под неё снизу и лижу её, обтираюсь об неё носом и щеками. Потные липкие яйца Ромы так вкусно пахнут... Я весь в этом чудном запахе, ощущаю его на своём лице, чувствую вкус на языке. Двигаю пальцем одно яичко к краю кожицы и беру его в рот. Наградой мне служит томное дыхание Ромы. Он опускает руки на мои обнажённые плечи, гладит их, дрожит от возбуждения, хочет поскорее засунуть его... Только я не тороплюсь, занимаюсь мошонкой — держу во рту крупное яичко и посасываю его сквозь тонкую кожицу. Ах, яйца — наше самое слабое место. Возьми любого парня или мужчину за два прелестных кругляша — и он весь твой! Вот и Рома сейчас мой, целиком и полностью. Выпускаю яичко изо рта, облизываю ложбинку между ними, затем играю пальцами со вторым.
— Са-а-аш... М-м-м... Пожалуйста... — молит Рома, держа меня за голову. Оставляю в покое его яйца и поднимаю на него хитрый взгляд:
— Что, Ромочка?
— В-возьми его, умоляю... — выдыхает Рома. Он тяжело дышит открытым ртом, щёки налились краской, соски затвердели, животик напряжён, с головки свисает крупная капля предсемени, к ней уже потихоньку подбирается вторая. Да я и сам уже теку. Вхожу в роль рабыни, чтобы получить больше кайфа:
— Да, мой юный господин, я вся ваша... Слушаюсь и повинуюсь... — и провожу кончиком языка от мошонки до уздечки, зацепляю каплю и смакую её на вкус. У Ромы такое вкусное предсемя — как будто сладкое... Или это так кажется после яиц? Целую Рому в головку члена и смотрю на реакцию — дубинка оттопыривается, грозно покачивается туда-сюда, словно делает мне замечание за мою нерасторопность. Надуваю губки, как жеманная девица, наклоняюсь над бордовой головкой и начинаю на неё дышать. Та раздувается от возбуждения, ствол подрагивает, Ромин животик красиво играет рельефом...
— Ах!.. Пососи его, Саш!
Подрачиваю ствол двумя пальцами, смотрю на щедрую порцию предсемени, показавшуюся из уретры.
— Что?
— Пососи!
— Взять в рот?
— Да-а!
— Взять в рот твой огромный хуй и отсосать тебе?
— Ну Са-а-аш! — Рома уже готов мне врезать.
Усмехаюсь, обхватываю головку губами и начинаю сосать, уделяя особое внимание уздечке и уретре. Рома держит меня за голову и подаётся тазом вперёд, пытается натянуть, засунуть по самые гланды. О, первый в жизни минет! Он способен отправить на небеса того, кому его делают... А Роме сегодня и анал, и минет перепал, причём в роли актива! Вот это да! Признаюсь, при нашей первой встрече я рассматривал мальчика лишь в пассивной роли, но чем больше времени мы с ним проводим вместе, тем сильнее во мне берёт... женское начало, что ли? Или проявление сочувствия? Отцовства? Хочу бесконечно ласкать и удовлетворять Рому, а взамен прошу лишь малого и не принуждаю его к смене ролей. Конечно, боюсь, что мой мальчик окажется полноценным активом и мне никогда не почувствовать его задницы, губ или языка своим членом. Но плевать! Я готов до конца своих дней быть под Ромой, только бы он остался со мной!
И потому я сосу, с усердием очищая Ромин набухший член от остатков соуса, сглатываю обильно текущую из него смазку и пытаюсь взять в рот как можно больше, хотя никогда не сталкивался с размером больше моего. Рома постанывает, уже не стесняясь, и пытается засунуть его в меня целиком, как тогда, во время анального секса. Сопротивляюсь как могу, чётко отделяя границу, но один раз Рома таки прорывается и суёт мне до самых гланд, даже успевает продвинуться дальше. Тотчас же дёргаюсь от рвотных позывов, вытаскиваю его изо рта и строго смотрю на Рому:
— Любимый, ну не суй ты мне его полностью! Я ещё не привык к твоему размеру!
— Прости...
Гляжу на раскрасневшийся подрагивающий член, глянцевый из-за смазки и моей слюны. Похоже, финал не за горами... Беру ствол в руку, провожу головкой себе по губам и щекам, покрываю их Роминой смазкой, снова беру в рот. Сосу член и глажу напряжённые бёдра Ромы, переезжаю руками за внутреннюю их часть, нащупываю ягодицы. Ох, хороши булочки — мягкие, упругие, аппетитные... Раздвигаю их и глажу пальцем липкое колечко ануса. Такое маленькое, такое закрытое... Совсем нетронутое... Рома дышит всё чаще, стонет и снова пытается проткнуть мне горло. Выпускаю ствол изо рта и сосредотачиваюсь на скользкой головке: мой язык гуляет по ней в ускоренном темпе, теребит края, уздечку. Ромин живот потихоньку сокращается, он выгибает спину, а я отстраняюсь и широко раскрываю рот, готовясь принять Ромин дар, при этом не убираю палец с его ануса, а языком продолжаю теребить уздечку. Наконец Рома кончает с протяжным стоном. Пальцем чувствую, как сокращается его дырочка во время оргазма. Из головки выстреливает густая белёсая сперма, затем ещё и ещё, часть попадает мне на лицо, часть летит прямо в рот. Ощущаю пряный вкус на языке. Клейкая жидкость стекает по лбу и щекам. Помогаю Роме выплеснуть остатки, поработав немного рукой. Последние выстрелы приходятся на грудь. Наконец отстраняюсь и широко раскрываю рот, показываю Роме результаты его работы. Он смотрит на меня удивлённо-удовлетворённо, улыбается.
— О-о-ох, Саш, это такой улёт, просто класс...
Сглатываю, растираю семя Ромы по груди, после чего сосу палец, которым щупал его анус.
— А теперь, наверное, я должен сделать тебе... то же самое? — Рома указывает на мой набухший член, не получавший разрядки ещё с момента ебли на столе. Вытаскиваю палец изо рта с аппетитным причмокиванием.
— Не торопись, успеешь. — Беру его член, начинаю доить ствол и тщательно обсасывать головку, очищая её от остатков спермы. Наконец, когда Ромин прибор вылизан и вычищен, поднимаюсь с колен и довольно облизываюсь. Теперь я знаю, каков он на вкус, мой сладкий мальчик. Его семя в моём желудке и в прямой кишке. Чёрт, да если бы я был девчонкой, я бы точно залетел от своего черноволосого красавца! Радуюсь, а Рома глядит на меня с готовностью отблагодарить за отсос. Не томя долго, сажусь тут же, у дерева, где он недавно отливал, и прошу подрочить мне ногами.
— Подрочить ногами? Это как?
— Я подскажу. Садись напротив меня.
Обнажённый Рома садится. Велю ему вытянуть ноги и положить их мне на член. Рома подчиняется. Его грязные стопы, в траве, земле, в пыли и в листьях, ложатся на мой стояк.
— Теперь отклонись назад, расставь руки и работай ступнями, как работал рукой утром.
Рома устраивается поудобнее и приступает. Его прекрасное обнажённое тело передо мной, его изумительно-восхитительные ступни ездят по члену вверх-вниз, с них сыпется грязь и падают листья, они пачкают мой член, но мне так классно! Не выдерживаю и ложусь на землю, кладу под голову кроссовки Ромы и гляжу на кроны деревьев... Ах, что за райский сад!
— Сожми его посильнее, не бойся... И пальчиками, пальчиками ласкай тоже!
— Хех, всё-то тебе посильнее да пожёстче... — шутливо замечает мальчик и сжимает мой стояк ступнями, пробует водить по стволу большим пальчиком, затем маленькими...
Мой хуй истекает предсеменем, ступни Ромы легче скользят из-за естественной смазки. Ромка сам догадывается зажать его между большим пальчиком и остальными и дрочит, усердно и со вкусом. Мне не очень нравится такой способ — он немного грубоват, как по мне, но я молча наслаждаюсь, прикрыв глаза. Ветер изменил направление — чую запах мочи из-под дерева... Рома пробует и так и сяк и останавливается на работе ступнями, чередующейся с лаской пальчиками. Он мнёт ими мои яички, он теребит ими мою уздечку, повторяя мои же движения, которые я осуществлял языком... Облизываю пересохшие губы и прошу Рому дрочить одной ступнёй, положив её на член и прижав его к моему животу, а второй ногой водить мне по телу, пачкая его грязью. И Рома водит... Его пальчики скользят по груди, растирают его собственную сперму, спускаются на живот... Пододвигаюсь ближе к Роме, беру его ступню и провожу ею по своему лицу, облизываю, чувствуя столько необычных вкусов и запахов... На языке остаётся грязь и остатки семени. Отпускаю ножку и велю продолжать дрочить двумя. Грязные ступни едва ложатся на член, а я уже чувствую волну экстаза, закрываю глаза и изливаюсь не хуже той водосточной трубы, что затопила аж три этажа. Сладко зову Рому по имени во время оргазма и, удовлетворённый, разлепляю глаза. Я залил себя полностью, от паха до шеи. Рома снова додрачивает мне до последней капли, а потом любуется результатом. И у него опять стоит... Значит, ему всё-таки нравится фут-фетиш, просто в те разы ещё не привык...
От оргазма голова словно наливается свинцом. Чувствую, что неохота вставать. Хвалю Рому и прошу, чтобы растирал по мне нашу с ним сперму ногами и давал слизывать со своих ступней. Когда дело сделано, Рома ложится со мной рядом, и мы так и лежим какое-то время, наслаждаемся друг другом и природой. Моя рука под его головой, а его пальцы гладят мою влажную грудь и живот. Лежим и балдеем. С прошлым Ромы покончено. Теперь он мой и только мой! Мой парень, мой молодой человек, мой молоденький активчик... Поворачиваю голову к нему:
— Я люблю тебя, сладкий...
На меня глядит довольная мордашка с крашеной чёлкой на лбу и произносит заветные слова:
— Я тоже тебя люблю, Саш...