Глава 102

Скорбь. Часть пятая

Даже получив удар мечом в грудь, Цзян Чэн всё же не настолько ослаб, чтобы немедля лишиться жизни. Он временно не мог свободно двигаться и использовать духовные силы, только и всего. Глава Ордена Цзян не любил принимать помощь от других, поэтому бросил Цзинь Лину:

— Пошёл прочь.

Цзинь Лин понимал, что дядя до сих пор гневается на него за побег, и потому, признавая ошибку, не осмелился перечить. Раздающийся издали лай чёрной собаки-оборотня внезапно оборвался жалобным визгом. Цзинь Лин содрогнулся, вспомнил давешние слова Цзинь Гуанъяо и закричал:

— Фея, беги! Они хотят убить тебя!

Вскоре Су Шэ, вне себя от ярости, ворвался в храм через завесу дождя.

Цзинь Гуанъяо:

— Почему её до сих пор не убили?

Лицо Су Шэ исказилось ненавистью.

— Подчинённые бессильны. Эта трусливая псина исполняется отваги только в присутствии сильного покровителя. А как видит, что ситуация не благоприятная и врага не одолеть, бежит, поджав хвост. Да так, что никому не угнаться!

Цзинь Гуанъяо покачал головой:

— Боюсь, она приведёт ещё кого-то на помощь. Нужно как можно скорее закончить начатое.

Су Шэ:

— Толпа никчёмного отродья! Пойду потороплю их.

Цзинь Лин вздохнул с облегчением. Увидев, что Цзян Чэн с лицом темнее железа сидит на полу, юноша, поколебавшись мгновение, обратился к Лань Ванцзи:

— Ханьгуан-цзюнь, не найдётся ли ещё подушки?

Подушки, на которых они сидели, раздобыл Лань Ванцзи, но во всём зале их оказалось всего четыре. Помолчав секунду, Лань Ванцзи поднялся и отдал Цзинь Лину подушку, на которой сидел сам.

Цзинь Лин поспешно произнёс:

— Спасибо! Не стоит, всё-таки лучше я отдам свою…

Лань Ванцзи ответил:

— Нет нужды, — и сел рядом с Вэй Усянем. Они преспокойно поместились на одной подушке, даже тесниться не пришлось. Цзинь Лин, увидев, что место всё же освободили, почесал затылок и усадил дядю на подушку. Цзян Чэн же без посторонней помощи остановил кровь нажатием на несколько акупунктурных точек на груди, уселся, приподнял веки, бросив взгляд на Вэй Усяня и Лань Ванцзи, после чего снова прикрыл глаза. Его лицо помрачнело. Неизвестно, какие мысли посещали Цзян Чэна в этот момент.

Вдруг из внутренних чертогов послышались восторженные ликования:

— Глава Ордена! Нашли! Показался угол!

Выражение лица Цзинь Гуанъяо заметно потеплело. Он быстрым шагом направился во внутренние чертоги.

— Поторапливайтесь, копайте дальше! Соблюдайте крайнюю осторожность. Времени не так много.

По небу, извиваясь, проползли белые молнии, вскоре за ними послышались раскаты грома. Вэй Усянь и Лань Ванцзи сидели рядом, Цзян Чэн — отдельно от всех, только Цзинь Лин подтащил подушку к нему поближе. В шуме дождя воцарилась неловкая тишина, никто не желал заговорить первым.

Однако по какой-то причине Цзинь Лину хотелось заставить их немного поговорить. Он смотрел то в одну сторону, то в другую, и вдруг сказал:

— Дядя, как хорошо, что ты отразил атаку струны, иначе быть беде.

Лицо Цзян Чэна сделалось чернее тучи.

— Лучше закрой свой рот!

Если бы он не поддался всплеску эмоций, то не дал этому проклятому Цзинь Гуанъяо возможности провести внезапную атаку и не оказался в руках врага. Кроме того, Вэй Усянь и Лань Ванцзи вполне могли сами защититься от струны. Даже если сейчас Лань Ванцзи не имел возможности использовать духовные силы, а в теле Вэй Усяня они находились на очень низком уровне, всё же мужчины могли двигаться. И если не атаковать, то уклониться от атаки уж точно было им под силу. Цзинь Лин, бестолково пытаясь завести разговор с дядей, надавил как раз на больное место, и потому обстановка, вопреки ожиданиям, стала ещё более неловкой.

Вновь осыпанный бранью, Цзинь Лин пристыженно замолчал. Цзян Чэн поджал губы и больше не произнёс ни звука. Вэй Усянь также ничего не сказал.

Раньше он бы скорее всего принялся подшучивать над Цзян Чэном из-за того, что тот позволил противнику выбить себя из колеи всего парой фраз и дал шанс одержать верх. Вот только теперь, поразмыслив над словами Цзинь Гуанъяо, Вэй Усянь всё прекрасно понял.

Цзян Чэн узнал правду.

В этот миг рука Лань Ванцзи вновь утешительно скользнула по его спине. Вэй  Усянь поднял глаза  и увидел, что тот вовсе не выглядит потрясённым, при этом взгляд почти можно назвать нежным. Сердце Вэй Усяня дрогнуло. Не сдержавшись, он прошептал:

— …Ты знал?

Лань Ванцзи мягко кивнул.

Вэй Усянь тихо выдохнул:

— …Вэнь Нин.

Суйбянь хранился у Вэнь Нина, а теперь попал к Цзян Чэну. Но с тех пор как они покинули Пристань Лотоса, Вэнь Нин и словом об этом не обмолвился.

— Когда он всё рассказал?

— Когда ты потерял сознание.

— Значит, вот как мы выбрались из Пристани Лотоса?! — Если бы не тот факт, что Вэнь Нин всё ещё не вернулся, Вэй Усянь наверняка наградил бы его сердитым взглядом.

— Он чувствует себя виноватым.

Вэй Усянь немного раздражённо пробормотал:

— …Я столько раз просил его, настаивал, что нельзя рассказывать!

Неожиданно заговорил Цзян Чэн:

— Что нельзя?

Вэй Усянь осёкся и вместе с Лань Ванцзи посмотрел на Цзян Чэна, который, одной рукой зажимая рану, прохладно произнёс:

— Вэй Усянь, ты поистине образец бескорыстия и величия. Совершил все на свете хорошие поступки, да в придачу никому об этом не рассказал, вынес все унижения ради великого дела. Как это трогательно. Должен ли я теперь упасть на колени и со слезами благодарить тебя?

Судя по резкому тону, каждое слово Цзян Чэна было пропитано сарказмом. От взгляда Лань Ванцзи повеяло холодом. Цзинь Лин, увидев, что ничего хорошего это выражение не предвещает, поспешно закрыл собой Цзян Чэна, испугавшись, что Лань Ванцзи выбьет из него душу одним ударом, и воскликнул:

— Дядя!

Лицо Вэй Усяня тоже сделалось немного мрачным.

Он и не надеялся на примирение с Цзян Чэном после того, как тот узнает правду. И всё же столь колкие слова стали неожиданностью. Помолчав немного, он едва слышно проговорил:

— Я не просил тебя о благодарности.

Цзян Чэн громко хохотнул:

— Ха! — Затем добавил: — Ну конечно, совершив благой поступок и не попросив о благодарности, ты вознёсся к самым вершинам. Куда мне до тебя! Неудивительно, что отец при жизни часто повторял, что ты и есть тот, кто по-настоящему понимает девиз Ордена Юньмэн Цзян, кто почитает его традиции.

Вэй Усянь, не в силах больше слушать, перебил:

— Довольно.

Цзян Чэн сорвался:

— Что — довольно? Думаешь, сказал — довольно, и на этом всё кончено? Тебе лучше знать! Ты во всём сильнее меня! Природный потенциал заклинателя, духовные и моральные качества, вы разбираетесь в этом лучше, мне до вас далеко… тогда что я из себя представляю?!

Он резко протянул руку, будто собирался схватить Вэй Усяня за ворот, но Лань Ванцзи одной рукой прижал Вэй Усяня и закрыл собой, а другой с силой отбросил ладонь Цзян Чэна. В глазах его сверкнуло едва заметное пламя гнева. И хотя в удар он не вложил духовных сил, всё же физических сил не пожалел — рана на груди Цзян Чэна снова открылась, из неё хлынула кровь.

Цзинь Лин взволнованно выкрикнул:

— Дядя, твои раны! Ханьгуан-цзюнь, проявите снисхождение!

Лань Ванцзи же ледяным тоном бросил:

— Цзян Ваньинь, следи за словами!

Лань Сичэнь снял верхние одеяния, накрыл ими дрожащего на земле Не Хуайсана и произнёс:

— Глава Ордена Цзян, вам нельзя излишне волноваться. Ещё пара таких криков — и ваше состояние ухудшится.

Цзян Чэн оттолкнул Цзинь Лина, который безуспешно пытался его поддержать. Несмотря на потерю крови, пылкая ярость прилила к его голове, отчего лицо то краснело, то бледнело.

— Почему? Вэй Усянь, мать твою, почему?!

Вэй Усянь, которого Лань Ванцзи закрыл собой, резко переспросил:

— Что — почему?

Цзян Чэн:

— Сколько всего наш клан тебе дал?! Очевидно же, что это я — его настоящий сын, это я — истинный наследник Ордена Юньмэн Цзян, и столько лет ты во всём превосходил меня на голову. А за данное тебе воспитание платой стала жизнь! Жизнь моего отца, моей матери, моей сестры и Цзинь Цзысюаня! Из-за тебя… у меня остался только Цзинь Лин, а его родители погибли!

Цзинь Лин содрогнулся, его плечи беспомощно опустились, выражение лица сделалось подавленным. Вэй Усянь шевельнул губами, но всё же в итоге так и не смог найти слов. Лань Ванцзи повернулся и взял его за руку.

Цзян Чэн всё не унимался, продолжая браниться:

— Вэй Усянь, так кто же всё-таки первым нарушил клятву, кто предал наш орден? Ты сам мне говорил, что в будущем я стану главой ордена, а ты станешь моим подчинённым, будешь всю жизнь меня поддерживать. Что в Ордене Гусу Лань будут Два Нефрита, а в Ордене Юньмэн Цзян — Два Героя. Что ты никогда не предашь меня, не предашь Орден Цзян! Чьи это были слова?! Я спрашиваю тебя, чьи это были слова?! Или ты проглотил их вместе с языком?! — Он разъярялся всё сильнее: — И что же в итоге? Ты бросился защищать посторонних людей, ха-ха! Да ещё из клана Вэнь. Сколько риса ты съел с их рук, если ни секунды не сомневаясь предал нас?! А наш клан для тебя ничего не значит?! Ты совершил все на свете геройства, а на каждый твой дурной поступок нашлось оправдание — так вышло поневоле! Не было иного выхода! Какие невыразимые страдания ты перенёс! Страдания?! Ты выставлял меня полным идиотом, ничего мне не сказав!!! Сколько всего ты задолжал нашему клану? Разве я не должен тебя ненавидеть? Разве я не могу тебя ненавидеть?! Но почему сейчас я как будто должен — наоборот — извиниться перед тобой?! Почему я непременно должен чувствовать себя так, будто все эти годы я разыгрывал из себя, мать его, шута?! Что я теперь собой являю? Получается, поделом мне, что теперь я ослеплён светом твоего сияющего великолепия, так что глаз невозможно открыть?! Разве я не должен тебя ненавидеть?!

Лань Ванцзи резко поднялся на ноги. Цзинь Лин в страхе закрыл собой Цзян Чэна и воскликнул:

— Ханьгуан-цзюнь! Мой дядя ранен…

Цзян Чэн влепил племяннику затрещину, так что тот повалился на пол, и заорал:

— Пусть нападает! Боялся я этого второго Ланя!

Вот только, схватив затрещину, Цзинь Лин остолбенел.

И не только он, все — Вэй Усянь, Лань Ванцзи, Лань Сичэнь — остолбенели разом.

Цзян Чэн… плакал.

Слёзы текли по его лицу, а сквозь сжатые зубы вырывалось:

— …Почему… Почему ты не сказал мне?!

Цзян Чэн до хруста сжал кулаки, словно хотел обрушить удар на кого-то, или даже на себя, но в итоге с силой ударил о землю.

Следуя чувству долга и морали, он должен был непреклонно, безоглядно ненавидеть Вэй Усяня. Но сейчас, когда у него внутри приводит духовные силы в движение то самое золотое ядро, Цзян Чэн не мог найти в себе сил для безоговорочной ненависти.

Вэй Усянь не представлял, что на это ответить.

В самом начале он решил ничего не говорить Цзян Чэну именно потому, что не хотел увидеть его в таком состоянии.

Вэй Усянь крепко-накрепко запомнил обещание, данное Цзян Фэнмяню и Госпоже Юй: как следует позаботиться о Цзян Чэне. Если бы такой человек, как он, который до крайности стремился превзойти других, узнал об этом, он бы всю жизнь провёл в унынии и невыносимых страданиях, не в силах посмотреть Вэй Усяню в глаза. В его душе навсегда бы появился непреодолимый барьер: он бы всю жизнь прожил в мыслях о том, что заполучил всё то, что имеет, лишь благодаря чьей-то невосполнимой жертве. А значит это вовсе не его успехи, не его заклинательские достижения. Он бы выиграл, но в то же время и проиграл, навсегда утратив возможность превзойти кого-либо.

Впоследствии, когда из-за Вэй Усяня погибли Цзинь Цзысюань и Цзян Яньли, он тем более не мог позволить Цзян Чэну узнать правду. Ведь если бы правда всплыла тогда, вышло бы, что Вэй Усянь просто перекладывает ответственность, спешит доказать, что он ведь тоже совершил подвиг, как бы говоря: «Цзян Чэн, не надо меня ненавидеть, видишь, я тоже чем-то пожертвовал ради Ордена Юньмэн Цзян».

Цзян Чэн плакал беззвучно, но слёзы неровными дорожками застилали всё его лицо.

Для прежнего Цзян Чэна расплакаться на глазах у всех было чем-то совершенно невозможным. Но только с этого момента и впредь, каждый миг, пока в его теле бьётся это золотое ядро, пока он может с его помощью использовать духовные силы, он будет вечно помнить, что это за ощущение.

Давясь слезами, Цзян Чэн произнёс:

— …Ты же говорил, что когда я стану главой ордена, ты станешь моим подчинённым, будешь всю жизнь поддерживать меня, никогда не предашь Орден Юньмэн Цзян… Это были твои слова.

Спустя несколько секунд молчания Вэй Усянь произнёс:

— Прости. Я нарушил обещание.

Цзян Чэн покачал головой и зарылся лицом в ладони. Через мгновение он вдруг усмехнулся.

В его тихом голосе звучала язвительная насмешка:

— Даже в такой момент ты продолжаешь говорить мне «прости». Какая я, должно быть, драгоценная персона.