Новая жизнь

Трибуны взорвались криками, когда объявили победителя:

— «Первое место — Кацуки Бакуго!»

Вацуки бушевал. Его с трудом вытолкнули на пьедестал. Он рычал, отмахивался от Всемогущего, крича:

— НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! Я МОГУ САМ ВЗЯТЬ ЭТУ ЧЕРТОВУ МЕДАЛЬ!

— Да ты не победитель, а ураган с характером, — пробормотала Харуки с насмешкой, стоя на третьем месте и сдерживая смех.

Толпа разражалась всё новыми аплодисментами, но глаза зала уже были прикованы к одному — к сцене между Харуки и Бакуго.

Дождавшись, пока медаль всё-таки окажется у него на шее (не без труда), Харуки с озорной улыбкой сказала громко:

— Ну, как победителю первого места… тебе положен поцелуй от твоего главного соперника!

Бакуго застыл, как будто его ударили молнией.

— Что?.. — выдохнул он, но Харуки уже шагнула вперёд.

Она легко встала на цыпочки и, совершенно спокойно, чмокнула его в щеку.

Секунда — тишина.

Вторая — напряжённая пауза.

Третья — абсолютная тишина.

Бакуго стоял, не шелохнувшись. Его глаза были широко раскрыты, а щека, куда Харуки его поцеловала, моментально залилась алым. Нет — он весь стал краснее спелого помидора.

Толпа замерла. Одноклассники в шоке, зрители на трибунах — в восторге.

— …Он сломался, — прошептал Каминари.

— Я видела, как один раз его ударом в стену впечатали, и даже тогда он не был таким тихим… — выдохнула Мина.

— Эй, ты живой? — с усмешкой спросила Харуки, махнув перед его лицом рукой.

Бакуго не ответил. Он только медленно повернулся к ней, всё ещё молча. Было ощущение, что если он откроет рот — случится взрыв. Но взрыва не последовало.

— …Стерва, — только и прошипел он тихо, но с такой покрасневшей физиономией, что это прозвучало как комплимент.

Харуки довольно развернулась к трибунам и гордо вскинула руки вверх, как будто это была её личная победа.

Спортивный фестиваль подошёл к концу. Пьедестал опустел, а ученики один за другим выходили на стадион, где их уже ждали родители. Повсюду слышались радостные крики, смех, объятия.

Мать Бакуго, взбешённая, трясла сына за ворот:

— КАЦУКИ, Я ТЕБЕ СКАЗАЛА НЕ БУДЬ ТАКИМ ГОРЯЧИМ! Ты что творил там?! Я чуть с ума не сошла! — орала она, а тот лишь отмахивался и бурчал себе под нос.

В другом углу стояли Изуку и его мама. Она плакала, обнимая сына:

— Ты был таким храбрым, Изу-чан… Я так горжусь тобой…

Все были в окружении близких.

Кроме Харуки.

Она стояла в стороне. Ни матери. Ни отчима. Ни даже младшей сестры. Только пустота.

Харуки сжала губы, чтобы не показать, как ей больно. Она отвернулась, стараясь не смотреть на чужие радостные семьи.

— Ну конечно, — прошептала она себе. — Как всегда…

Но вдруг рядом возникла высокая тень.

— О, а вот ты где, — раздался знакомый, слегка хрипловатый голос.

Харуки повернулась и удивлённо уставилась на… Полночь.

Учительница стояла рядом, скрестив руки на груди, и с лёгкой улыбкой наблюдала за Харуки.

— Не грусти так. У тебя всё впереди, — сказала она, а потом, неожиданно положила руку на плечо девушки и добавила:
— А хочешь… будешь моей дочерью?

…тишина.

Харуки моргнула. Потом ещё раз. Потом снова.

— …ЧЕГО?! — она почти закричала, дернулась назад. — Учитель?! Вы в своём уме?! Это что — шутка века?!

Полночь рассмеялась, облокотившись на бедро:

— А что, я неплохая мама. Могла бы научить тебя многому… и стиль бы у тебя был сногсшибательный.

— Ээээ… — Харуки покраснела. — Это… Это незаконно! Я ещё ребёнок!

— Но с отличным потенциалом, — подмигнула Полночь и, развернувшись, пошла к другим учителям. — Подумай над моим предложением, Харуки.

Харуки всё ещё стояла в ступоре, глядя ей вслед.

— …Эта женщина точно ненормальная, — прошептала она, но на её губах уже появилась тёплая улыбка.

Она снова посмотрела на семьи вокруг, но на душе стало чуть легче. Кто знает… возможно, однажды у неё тоже появится кто-то, кто скажет: «Я горжусь тобой».

Выходные. Ученики разъехались по домам, наслаждаясь передышкой от напряжённых тренировок. Кто-то возвращался к тёплой семье, кто-то — к заботливым родителям.
Харуки тоже поехала домой.
Но не за теплом. Не за уютом. А — поставить точку.

Дом встретил её тишиной и холодом. Не физическим — душевным. Когда она открыла дверь и вошла в гостиную, там сидели все: мать, отчим, младшая сестра. Смеялись, обсуждали что-то между собой, как будто её не существовало.

Харуки не сказала ни слова. Она подошла к столу и кинула перед матерью тонкую папку с документами.

— Я желаю, чтобы ты отказалась от меня, — холодно и чётко прозвучал её голос.

Семья резко замолчала. Мать вскинула голову, глаза расширились от удивления.

— Что ты сказала?..

— У меня нет ни одной причины быть частью этой "семьи". Я хочу разорвать связь с вами навсегда.

Мать тут же вскочила, лицо перекосилось от гнева:

— Ах вот как?! А кто тебя растил, а? Кто тебя кормил, одевал, учил?! Ты смеешь говорить такое мне?!

Харуки смотрела на неё без тени эмоций. Только ледяной взгляд. Только накопленная годами боль.

— Ты "растила"? Да.
А вот деньги? — Нет. Я жила на деньгах, что оставил мне мой отец.
Но я не видела их. Ни разу.
Пару раз бросала мне копейки, а всё остальное — на мелкую дрянь. На сестричку. На тебя. На очередной маникюр.

Мать пошатнулась, будто от пощёчины. Отчим поднялся со своего кресла и рявкнул:

— Ты смеешь так говорить со своей матерью?! —
— Заткнись, — прошипела Харуки и повернулась к нему. — Ты мне не отец. Ты никто.

Крики вспыхнули одновременно — мать истерично кричала, отчим вопил, младшая сестра спряталась за диван. Вся комната наполнилась гневом, обвинениями, шумом.

Но Харуки стояла, как скала.

— Чёртова семья... — проговорила она глухо. — Я ненавижу вас. Надеюсь, вы все сдохнете.

Воздух стал тяжёлым. Гром грянул за окнами. Мать с дрожащими руками подписала документы, не глядя на них, лишь бы избавиться от этой сцены. Харуки молча схватила папку и вышла.

Дверь громко захлопнулась за её спиной.

На улице лил дождь. Густой, холодный, будто небо оплакивало всё, что происходило.

Харуки стояла под ним, не двигаясь.
Слёзы текли по щекам — но их не было видно.
Дождь всё смывал.

Только сердце — не очищалось. Оно кричало.
Но Харуки молчала.

Дождь продолжал литься, когда Харуки добралась до квартиры Полночь — её учительницы, наставницы… и, возможно, единственного человека, кто смотрел на неё не сквозь призму ожиданий или разочарования.

Она стояла перед дверью, промокшая до нитки, сжимая в руках тонкую папку. Пальцы дрожали, губы сжаты в тонкую линию. Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем она решилась постучать.

Дверь открылась почти сразу. Полночь — в домашней одежде, с полотенцем на плече — удивлённо посмотрела на неё:

— Харуки?..

Харуки молча протянула документы. Бумаги были слегка влажными, но текст всё ещё был читаем. Полночь взяла папку и быстро просмотрела содержимое. Глаза чуть расширились, когда она поняла, что перед ней.

— Это… отказ?..

Харуки кивнула. Медленно. Почти незаметно.

И тогда, опустив глаза в пол, она еле слышно прошептала:

— Если вы… если вы ещё не передумали… удочерить меня…
То… т-томожно… вы станете моей мамой?..

Голос дрожал. Словно её тело больше не могло держать напряжение. Слёзы, которые она сдерживала весь день, начали медленно собираться в уголках глаз.

— П-простите… я просто… я больше не могу…
Я не хочу быть никому ненужной…

Полночь не ответила словами.

Она просто шагнула вперёд и крепко, очень крепко обняла Харуки. Прижала её к себе, как ребёнка, которого нужно согреть, спасти, защитить от мира.

— Шшш, всё хорошо…
Ты теперь дома, — прошептала она, нежно гладя девочку по спине.

Харуки вжалась в неё сильнее. Как будто боялась, что если отпустит — исчезнет последняя ниточка, связывающая её с миром.

Она плакала. Беззвучно. Горячо. Бессильно.
И наконец-то — не одна.