X

***

Скорая неслась по ночному городу, завывая сиреной, рвущей тишину. Внутри, на жестких носилках, лежал Рейм. Когда-то безупречная, теперь изорванная в клочья кожанка, пропитанная кровью, почти сливалась с его застывшим лицом. Он был бледный, бездвижный, как восковая фигура, лишь редкие, слабые толчки груди говорили о том, что в нем еще теплится жизнь. Холодный оттенок русых волос, обычно взъерошенных в дерзкой укладке, сейчас прилип к бледным вискам, пропитанный потом и грязью. Правый висок, где обычно красовался салатовый и красный, был скрыт под налипшими прядями.

Парамедик, молодой, с нервными пальцами, лихорадочно проверял пульс, колол что-то в вену, пытаясь стабилизировать умирающего. Свежая кровь, липкая и теплая, все еще сочилась из нескольких глубоких, неровных порезов на животе и спине. Они были сделаны будто нарочно, медленно, с садистским расчетом. Из рта Рейма вырывались еле слышные хрипы, и каждый раз, когда машина тряслась на ухабах, по его лицу пробегала гримаса невыносимой боли, даже сквозь пелену беспамятства.

– Держись, парень, – пробормотал парамедик, больше для себя, чем для пациента. – Молодой такой...

Наконец, скорая резко тормознула у ярко освещенного входа в больницу. Двери распахнулись, и немедля из них выкатились каталки с резиновыми колесами, ведомые медсестрами в стерильных халатах. Рейма перекинули на каталку, и его тело, казавшееся таким тяжелым, отчаянно заскрипело суставами, но он был слишком глубоко в аду боли, чтобы реагировать.

Голоса слились в неразборчивый гул. "Множественные ножевые... массивная кровопотеря... позвоночник под вопросом... нужна срочная операция!"

Каталку толкали по длинным, стерильным коридорам, мимо мелькающих лиц, каждое из которых казалось напряженным, сосредоточенным. Вспышки света от потолочных ламп проносились над головой, отбрасывая короткие тени. Рейм иногда открывал глаза, но взгляд был мутным, невидящим, как у рыбы, выброшенной на берег. Он видел только размазанные пятна, слышал дальнее эхо. Где-то там, в глубине сознания, звучал до боли знакомый звонок, настойчиво требовавший ответа, призывавший к действию, но руки не слушались, тело было просто мешком с кровью и костями. *«Сверчок...»* – промелькнула мысль, такая же слабая, как его пульс.

Его закатили в предоперационную. Кто-то быстро разрезал остатки его одежды, оголяя изуродованное тело. Шрамы от старых драк, бледные, поблекшие, теперь контрастировали с рваными, свежими ранами. Хирурги уже стояли наготове, лица скрыты масками, глаза – единственное, что выдавало их суровое сосредоточение. Они были быстры и безжалостны, обрабатывая раны, вставляя катетеры. Не было времени на деликатность, каждая секунда имела значение.

Он почувствовал холодный укол в вену, потом натянутую маску на лице. Запах анестезии ударил в ноздри, едкий и сладковатый. Последнее, что он видел, было яркое пятно над собой – свет операционной лампы, такой же беспощадный, как нож, что пронзил его. Сознание, и без того хрупкое, начало таять, погружаясь в черную бездну.

*«Сверчок...»* – последняя мысль, прежде чем он провалился в небытие.

Операционное поле, освещенное до мельчайших деталей, ждало. Скальпель уже лежал наготове, блестя под ярким светом. Время не ждало.