Глава 14

За спиной бубнит телевизор — экстренный выпуск новостей. Феникс устроился в кресле, скрестив ноги, и не отрывает взгляда от экрана.

На экране — небоскрёб «Ама‑Финанс», расположенный на Манхэттене, окружённый полицейскими машинами и спецназом. Вертолёты кружат над крышей, их прожекторы выхватывают из темноты фасад здания. Голос телеведущей Кэтрин Моррис звучит размеренно, но от этого ещё тревожнее:

« ...захват заложников был лишь отвлекающим манёвром. В тот самый момент, когда все силы полиции и ФБР были сосредоточены на переговорах и планировании спасательной операции, третий участник группировки получил доступ к внутренней сети компании, устроив самую крупную утечку данных...»

Я хмыкаю и оборачиваюсь к Фениксу:

— Опять Гидра. И опять безупречно.

Феникс приподнимает бровь, не скрывая восхищения:

— 11 минут 47 секунд. Всего. За это время они скопировали базу данных, разослали распечатки по десяткам тысяч факсов и испарили десять миллиардов долларов. Думаю, мне тоже прислали.

Феникс усмехается, а я киваю, возвращаясь к экрану. Там показывают фото распечаток: имена, суммы, номера счетов — всё чётко, без искажений.

— Каждое их преступление — как часовой механизм, — говорю я. — Ни рисков, ни нюансов. Всё просчитано до секунды. Они не оставляют следов, только последствия. Безумцы или гении?

Феникс откидывается на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику:

— Дело не только в планировании. У них какая‑то сверхъестественная синхронность. Как будто не трое людей, а единый организм. Один отвлекает, второй держит оборону, третий наносит удар — и всё без единого сбоя. Редко такое встретишь. Двое безукоризненно подчиняются одному. И четко распределены роли: тактик, хакер и боевик.

На экране появляется представитель ФБР — седовласый, с жёстким взглядом.

«Мы признаём, что столкнулись с тщательно спланированной операцией, в которой каждый элемент был продуман до мелочей...»

— «Тщательно спланированная операция» — мягко сказано, — усмехаюсь я. — Это произведение искусства. Гидра не просто ворует — они демонстрируют силу. Показывают, что могут добраться до любого, даже до тех, чьи имена не значатся ни в одном реестре. Они уже не первый месяц орудуют на территории США, а у ФБР нет никаких зацепок по их делам. Приходят, делают грязь, уходят.

Феникс кивает, его глаза блестят:

— Смею предположить, что их тактик - девушка, — подмечает Феникс, ставя репортаж на паузу. На экране одно единственное фото с камеры видеонаблюдения, — походка женская. И оружие: что это? Коса? Двусторонняя?

— Девушка? — Я призадумался. — Если так, то готов поспорить, что она горячая штучка.

Феникс удивленно вскидывает бровь, в его голубых глазах пробегает немой вопрос, но я оставляю его без ответа. Раньше мое внимание всецело принадлежало Грации. Рассматривать других женщин для меня было строжайшим табу, но, видимо, что-то изменилось.

Я изменился.

Феникс нажимает кнопку на пульте и телевизор продолжает вещать:

« Последствия этой атаки уже выходят за рамки одной компании. Рынки реагируют нервно: индекс Dow Jones упал на 2,3 % за последние два часа...»

— Интересно, что будет их следующей целью, — произношу я, глядя на янтарную жидкость в бокале. — Если они смогли взять «Ама‑Финанс»... значит, нет ничего недосягаемого.

Феникс молчит, но я вижу, как в его взгляде мелькает то ли страх, то ли азарт. Мы оба понимаем: Гидра только ведет свою игру. И правила устанавливает она.

— Что-то мне подсказывает, что когда они добьются желаемого, то мир не будет прежним. Они опасны.

Я стою у окна, верчу в пальцах бокал с виски — янтарная жидкость едва колышется. За стеклом — город, который только недавно пробудился ото сна. А я думаю о Гидре.

Кто они? Не просто хакеры, не просто грабители. Они не похожи на тех, кто действует ради наживы. Деньги для них — не цель, а инструмент. Или даже побочный эффект. Они могли бы украсть в десять раз больше, если бы хотели только денег. Но нет... им нужно что‑то другое.

Эпатаж. Тревога. Контроль над хаосом.

Они вгоняют общество в беспокойное состояние — и делают это с хирургической точностью. Каждый их шаг рассчитан так, чтобы оставить после себя не просто пустоту в банковских счетах, а ощущение уязвимости. Чтобы люди, привыкшие считать себя неуязвимыми, вдруг поняли: нет ничего, что нельзя взломать, подменить, украсть.

И что поразительно — при всём этом они избегают крови. Ни одного убийства. Ни одной жертвы среди заложников. Они играют на грани, но не пересекают эту черту. Словно у них есть какой‑то внутренний кодекс. Или, что вероятнее, они просто понимают: смерть испортит их образ. Превратит их из гениальных провокаторов в обычных преступников.

Но есть одно исключение. Крис Петерсон. Генеральный директор «Ама‑Финанс». Он, скорее всего, вздёрнется — не физически, так профессионально. Власть имущие, чьи данные утекли в сеть, не простят ему этого. Они найдут крайнего, и этим крайним станет он. Не Гидра — нет, их не поймать, не обвинить, не наказать. А вот Петерсон... он будет отвечать за то, что не смог защитить их секреты.

Я делаю глоток виски, взгляд рассеянно скользит по тусклым вывескам города.

Чего же они добиваются? Не власти — они не пытаются захватить контроль над системами, только вскрывают их. Не революции — они не призывают к бунту, не выдвигают требований. Может, они хотят показать, что вся наша система — иллюзия? Что за фасадом безопасности, технологий и законов — всего лишь код, который можно переписать?

Или, что ещё страшнее, — они делают это ради удовольствия. Ради чистого, беспримесного восторга от того, как весь мир замирает, следит за их ходом, а потом судорожно пытается понять, как же это произошло.

Феникс сказал бы, что у них «общий пульс». Возможно. Но я думаю, у них общий замысел. И пока мы не поймём, в чём он заключается, мы будем на шаг позади.

Всегда.

Я ставлю бокал на стол. В голове крутится одна мысль: если они продолжат в том же духе, то рано или поздно перейдут черту. Не физическую — моральную. И тогда общество уже не сможет относиться к ним как к гениальным фокусникам. Тогда начнётся настоящая охота.

Но до этого момента они будут продолжать играть. И мы будем смотреть. И бояться. И восхищаться.

Феникс резко поднимается с дивана и смотрит на часы.

— Мне пора, — говорит он, застёгивая пиджак. — Сегодня опять завал с приёмами. У всех внезапно началась депрессия.

Я оборачиваюсь к нему, удивлённо приподняв бровь:

— Что-то не припомню, чтобы ты раньше жаловался на такой ажиотаж. И вообще... я думал, ты работаешь чисто в больнице. Главврачом?!

Феникс ухмыляется и поправляет галстук:

— Доходов с управления больницей не хватило бы на то, чтобы стать клиентом «Ама‑Финанс», — произносит он с лёгкой насмешкой. — Поэтому я веду частные приёмы. Для тех, кто не желает светиться в базе психиатрии. И, поверь, платят мне за это очень большие деньги.

Он подмигивает, явно наслаждаясь моим изумлением.

— Клиенты из высшего общества, — продолжает Феникс. — Боятся, что запись о визите к психиатру может всплыть в самый неподходящий момент. А так — наличные, конфиденциальность, никаких следов. Идеальная схема.

Он направляется к двери, но на пороге оборачивается:

— Не скучай тут без меня, Адель. И... если вдруг что — ты знаешь, куда обращаться.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь стоять, переваривая услышанное.

Подхожу к факсу — на подносе лежит распечатки. Как они подключились к моему факсу? Я машинально беру лист, пробегаю глазами по строкам... и замираю.

Имя: Феникс О'Хара. И рядом — цифры.

Миллиарды.

Я моргаю, снова вглядываюсь в цифры, словно надеясь, что они изменятся. Но нет — состояние Феникса в разы больше, чем я мог себе представить.

В голове вспыхивает воспоминание: перстень, который я хотел подарить ему на Рождество, и про который благополучно забыл. Красивый, дорогой — по моим меркам. Но теперь, увидев эти цифры, я чувствую себя неловко. Дешёвка. Мелочь. Подарок, достойный провинциального адвоката, а не человека, чьё имя значится в списках «Ама‑Финанс».

Кладу распечатку на стол, провожу ладонью по лицу.

Всё это время Феникс был не просто моим другом, не просто психиатром. Он был... кем? Тайным миллиардером? Гением финансовых схем? Или просто человеком, который умел оставаться в тени, пока другие светились в заголовках?

Я снова смотрю на цифры в распечатке. В голове крутится мысль: а что, если Гидра не просто слила данные? Что, если они выбрали цели осознанно? И Феникс... Феникс тоже часть их игры?

Из размышлений меня выводит звук открывающейся двери. Я оборачиваюсь, думая, что это Феникс, но на пороге стоит отец. Он напряжен, плечи приподняты, а взгляд гуляет по полу.

— Здравствуй, сын, — неловко произносит он.

— Не утруждайся, не обязательно называть меня сыном, если тебя тошнит от этого слова.

— Не говори так, Адель. Ты мой единственный сын. И я тебя очень люблю. И мама любит, переживает.

— Пришел нотации мне читать?

— То, что ты сделал, непростимо по отношению к собственному сыну, — начинает он без предисловий. — Я никогда не поднимал на тебя руку, как бы ни хотелось. Но я понимаю тебя. Грация была не права, не должна была устраивать тот скандал. А Дэймон... он сделал лишь то, что сделал бы любой сын — защитил мать.

Я сжимаю кулаки, взгляд упирается в пол.

— Мне не нужно ничье прощение, — отвечаю глухо. — Потому что сам я себя простить не могу. Не могу показаться на глаза Дэймону. Мне сейчас... очень сложно.

Отец кивает, будто ожидал этого. Делает несколько шагов вперёд, останавливается у камина.

— Давай поговорим о Николе, — произносит он холодно. — Он не стоит таких жертв, Адель.

Я резко вскидываю голову, кровь приливает к лицу.

— Не смей так говорить! — выкрикиваю я. — Николь любил меня, опекал! Он был...

— Он был психопатом, — перебивает отец, и его голос режет, как лезвие. — Жившим в своём мире грёз и беспонтовой философии. Он никого не любил, Адель. Не знал, что это такое. Был лицемером, а не примером для подражания. Мы лечили его, но это не лечится.

Внутри всё обрывается. Я чувствую, как жар сменяется ледяным ознобом.

— Это ложь, — шепчу я, но уже знаю: отец не лжёт. Никогда не лгал.

— Сядь, — приказывает он. — И слушай.

Я остаюсь стоять, но ноги подкашиваются. Отец опускает взгляд, словно ему тяжело смотреть мне в глаза.

— В тринадцать лет Николь забил дедушку Сэма до смерти. Голыми руками.

Тишина. Она гудит в ушах, как набат.

— Что?.. — выдыхаю я.

— На дедушку Сэма напали в Северном Авеню, — повторяет отец с горькой усмешкой. — Так гласит официальная версия. Я не мог допустить, чтобы общественность узнала, что мой старший сын — убийца. Дело замяли, списали всё на несчастный случай. Он превратил его лицо в фарш, а потом пришел весь в крови и сел за стол. Ужинать. Твоя мать стала его бояться.

Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Перед глазами — мозаика воспоминаний: Николь, читающий мне книги по ночам; Николь, закрывающий меня собой от хулиганов; Николь, улыбающийся так, будто знает какую‑то великую тайну...

И теперь — это.

— Ты... почему ты молчал? — спрашиваю я, голос дрожит.

— Молчал. Потому что семья — это не только гордость, Адель. Это ещё и груз. Груз, который мы несём, чтобы защитить остальных.

Я закрываю лицо руками. Всё, на чём держался мой мир, рушится. Все эти годы я скорбел по брату, идеализировал его, винил себя за то, что не смог его спасти... а он...

— Уходи, — говорю я, не поднимая головы. — Просто уходи.

Но отец не уходит. Он стоит, глядя в огонь, и его силуэт кажется чёрным на фоне пламени.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — произносит он тихо, почти неслышно. — Но ты не должен разрушать свою жизнь из‑за призрака. Дэймон жив. Грация жива. Ты жив. А Николь... он давно ушёл. И не был тем, кем ты его считал. Знаю, тебе больно, сынок. Но, если честно, после его смерти мы вздохнули с облегчением, ведь не понимали, как защитить тебя от его влияния. И сейчас меня пугает то, с какой стремительной скоростью ты... превращаешься в него. Сначала скандалы, драка с Кевином, а теперь это. Отпусти его, сынок, забудь. Живи дальше. И возвращайся домой.

Я не отвечаю. В горле ком, в груди — пустота. Всё, во что я верил, рассыпается в прах. И я остаюсь один — посреди обломков собственной памяти. И почему-то все равно продолжаю скучать по Николю. В последнее время мне кажется, что от моего сердца один за другим отпадают маленькие осколки. Еще немного и от него останется анатомическая проекция, поддерживающая жизнь моего организма.

— Ты езжай домой, пап и скажи Грации, что сегодня я сам заберу Дэймона из школы.

— Хорошо. — Отец погладил меня по плечу и встал с кресла. — Кстати, я видел в холле доктора О'Хару, он гениальный психиатр. Если хочешь, могу договориться с ним о сеансе. Может он поможет тебе справиться с твоими... сложностями.

— Спасибо. Обойдусь без врача.

Знал бы ты с какими сложностями Феникс ежедневно помогает мне справляться. Мы не держим нашу дружбу в секрете, но из-за совместных и не совсем правомерных дел, не придаем ей огласки.

В последнее время моя жизнь стала слишком насыщенной. Что ни день, то пиздец невообразимый.

Смотрю на себя в зеркало — и не узнаю человека, которого вижу в отражении. Мой взгляд потускнел, глаза потеряли тот янтарный оттенок, который так нравился Грации. Они почти черные, зрачки расширены, а красноватые круги резко контрастируют со светлой кожей. Волосы отрасли и лезут в глаза.

Похудев и, немного изменив стиль, я стал более похож на брата. Николь выиграл генетическую лотерею, получив аристократическую английскую красоту матери, хищный прищур отца и шелковистые светлые волосы деда-арийца. Я же больше похож на... бабушку по линии отца: грубые черты лица, крупные глаза и темный цвет волос.

Надо как-то собраться с мыслями и поехать за Дэймоном. Вот только я понятия не имею, как вести себя с ним после случившегося. Простит ли он меня? Сможем ли мы восстановить наши прежние отношения? Обрадуется ли он, увидев меня?

Дэймон очень эмоциональный, чувствительный, но невероятно храбрый ребенок. Может он не так успешен в учебе, как бы хотела этого Грация, но зато он познает жизнь и стороны морали быстрее, чем кто-либо. У Дэймона есть характер: сильный, волевой, с нотками безрассудства. Я не сомневаюсь в том, что из него вырастет хороший человек.

Дорога до школы — как сквозь туман. Я веду машину, но сознание будто плавает где‑то отдельно. В зеркале заднего вида мелькает моё отражение — бледное, с лихорадочно блестящими глазами. Снова едва не пропускаю поворот: резко дёргаю руль, шины визжат. Чёрт. Надо собраться, но мысли только о Дэймоне. Как он посмотрит на меня? Улыбнётся? Или отвернётся?

Школьная парковка встречает меня гулом детских голосов и запахом разогретого асфальта. Паркуюсь, едва не задев чей‑то велосипед. Выхожу, нервно окидываю взглядом толпу у входа. Дети расходятся, смеются, толкаются — а его нет. Нигде. Ладони липкие, я то и дело вытираю их о брюки.

Минуты тянутся бесконечно. Я вглядываюсь в каждое лицо — и всё равно пропускаю момент, когда появляется Дэймон. Только краем глаза замечаю знакомый силуэт: он выходит из школы, держа за руку Кевина.

Внутри что‑то обрывается. Хмурюсь, стискиваю кулаки в карманах — ревность накрывает с головой, сметая остатки неуверенности.

Тихо подхожу ближе. Они меня не видят. Дэймон оживлённо жестикулирует, рассказывая:

— ...и она опять пихала меня ногой! Представляешь? А на литературе вообще невозможно сидеть, она всё время хихикает...

Кевин кивает, открывает дверь своего потрёпанного «Бьюика». Не думая, я резко хлопаю ладонью по дверце — та захлопывается с громким стуком. Оба вздрагивают. Натягиваю улыбку — ту самую, которую когда‑то хвалила мама: «У тебя такая добрая улыбка, Адель». Сейчас она, наверное, больше похожа на гримасу.

— Я сам отвезу Дэймона домой, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Кевин оборачивается, мгновенно загораживает собой мальчика. Замечаю, как Дэймон жмётся к его боку, испуганно глядя на меня. От этого зрелища внутри всё сжимается.

— Дэймон, подойди ко мне, — повторяю, но голос дрожит.

— Он тебя боится, — отрезает Кевин. — Я сам его отвезу.

Кровь приливает к лицу. Злость вспыхивает, как сухая трава от спички.

— Не лезь в дела моей семьи, — цежу сквозь зубы. — Дэймон — мой сын, а не твой.

Кевин усмехается — медленно, издевательски.

— Сделать ребёнка — дело минутное. А вот воспитать... не всем дано.

Кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Дышу глубоко, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Что, опять мне морду набьешь? — продолжает Кевин, явно наслаждаясь моей реакцией. — Или Дэймона силой посадишь к себе в машину, наорешь и заставишь его забыть о боли, которую ты ему причинил? Я разочарован в тебе, Адель. У тебя очаровательный сын, самая лучшая жена, деньги, признание, уважение, но тебе, видимо, этого мало. Ты напрасно думаешь, что тебе все будет с рук сходить. Ты чертовски глуп, дружище. Не знаю, кто на тебя так повлиял, но ты стал... конченным ублюдком.

Я закатываю глаза и ухмыляюсь.

— Ох! — Я схватился за живот, театрально нахмурившись. — Сначала подумал, что это твое мнение меня тронуло, но нет, всего лишь изжога. — Я выпрямился, руки в карманах брюк, на лице ухмылка.

В этот момент Дэймон дёргает Кевина за пиджак:

— Поехали домой, пожалуйста...

Я снова зову сына — но он лишь отворачивается и торопливо забирается в машину. Кевин саркастично кивает мне, захлопывает дверь, и «Бьюик» трогается с места.

Они уезжают. Я остаюсь стоять на опустевшей парковке — один, с комком в горле и ощущением, будто только что проиграл какую‑то невидимую, но очень важную битву. Солнце слепит глаза, но я не щурюсь — просто смотрю вслед исчезающему за поворотом автомобилю, пока тот не превращается в точку на горизонте.

Твою мать! Что же со мной не так? В сутках слишком мало времени, чтобы я мог решить все свои проблемы. Однако, отступать я не намерен.