Лес шепчет имена

Телефон зазвонил слишком рано.

Поначалу я подумала, что это Берлин или бабушка — кто-то из тех, кто всё ещё пытается делать вид, будто мир не развалился на части. Но на экране высветилось имя, которое заставило меня замереть.

Агент Глэм.

— Мисс Гарднер? — голос у него был мягкий, как будто он не звонил из полицейского участка, а просто из соседней комнаты. — Простите за ранний звонок. Я взял на себя смелость узнать ваш номер у шерифа.

— Всё в порядке, — ответила я, хотя пальцы дрожали.

— Мне нужно задать пару вопросов по поводу Гвен. Неофициально. Если вы сможете — зайдите утром в участок. Это не займёт много времени.

Я сжала кольцо Гвен в ладони, то самое, которое нашла на пляже. Холодный металл будто прожёг кожу.

— Хорошо, я приду, — сказала я, прежде чем передумала. 

Я долго стояла перед зеркалом, выбирая одежду. Юбка оливкового цвета, белый топ, жакет в тон и высокие ботинки. Всё это выглядело... слишком аккуратно для того, чтобы идти говорить о смерти. Но я не могла позволить себе выглядеть сломанной. Не перед ним.

Когда я вошла в участок, воздух пах бумагой и кофе. Стены были выкрашены в выцветший бежевый цвет, на полках стояли папки с фамилиями, в которых прятались чужие трагедии. Всё казалось чужим, тяжёлым.

"Она просто пропала," — повторила я про себя. "Не умерла. Пропала."

Дверь в кабинет шерифа приоткрылась, и Глэм выглянул. Он выглядел человеком, которому доверяешь с первого взгляда. И это было, пожалуй, самое страшное.

— Мисс Гарднер, рад, что вы пришли, — он слегка улыбнулся. — Присаживайтесь.

Я опустилась в кресло, и тут телефон в моей сумке коротко завибрировал.

Сообщение от Эдвина Сандерса.

«Эй. Может, пообедаем вместе после занятий?»

Мир будто на секунду замер. Эдвин. Тот самый, что всегда был рядом с Гвен. Тот, кого я... не позволяла себе любить. И всё же сердце тихо дрогнуло.

— Всё хорошо? — спросил Глэм, наклоняя голову.

— Да... просто, сообщение, — выдохнула я.

Он достал папку, открыл и положил передо мной фотографии. Мы. Четверо. Берлин, Микаэла, Гвен и я. Форма группы поддержки, солнце, стадион. Все улыбаются — кроме Гвен.

— Когда был сделан этот снимок? — спросил он.

— Последняя неделя перед каникулами.

— И как вела себя мисс Харпер в то время?

— Она... — я замялась. — Она часто пропускала тренировки. Уходила раньше. Не отвечала на сообщения.

Он кивнул, но в его взгляде было нечто большее, чем профессиональный интерес. Он слушал так, будто хотел понять не только, что я говорю, но и как.

Дверь распахнулась.

Шериф Сандерс вошёл, хмурый, с руками на поясе.

— Это официальный допрос, Глэм?

— Нет, — спокойно ответил агент. — Просто разговор. Без протоколов.

Они обменялись тяжёлым взглядом. Я почувствовала, что мне лучше уйти.

К полудню я была уже в школе. Пропустила первый урок. Коридоры пахли воском и мятой жвачкой. Все шептались. Кто-то сказал, что Гвен видели на пирсе, другие — что она сбежала в город. Я зашла в библиотеку, просто чтобы спрятаться. Пальцы скользнули по корешкам книг, и вдруг — запах пыли и бумаги вызвал во мне воспоминание. Гвен входит в библиотеку. На ней белое платье, в руке — Эдвин. Они смеются. Берлин фыркает, Мак улыбается, я молчу. Потому что их счастье резало меня по-живому, но я всё равно любила их обоих. Флэшбек растаял, и в тишине послышался голос директора через громкоговоритель:

— Внимание, ученики. Сегодня вечером шериф Сандерс и агент Глэм организуют поисковой отряд. Все желающие помочь могут собраться у въезда в лес.

Сердце сжалось. Сегодня всё может измениться.

Солнце садилось, окрашивая небо в тускло-розовый. Берлин не смогла прийти — домашка. Мак не появилась вообще. Я стояла у обочины с фонариком и чувствовала, как внутри всё стянуто, будто воздух стал гуще.

Глэм подошёл ко мне.

— Вы уверены, что хотите идти?

— Я должна, — ответила я.

Мы шли в глубь леса. К старой хижине. Ветки хлестали по лицу, фонари дрожали в руках. Ветер приносил запах моря.

Пять часов поисков. Пять часов тьмы.

А потом кто-то закричал:

— Она здесь! Гвен Харпер!

Я побежала, но сильные руки остановили меня. Глэм. Он держал меня крепко, прижимая к груди.

— Не надо, Кирби. Не смотри.

— Что происходит? — я почти не слышала свой голос.

А потом слова, которые навсегда разорвали мир:

— Мы нашли тело. Девушка мертва.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мир рассыпался. Шум, дыхание, голоса — всё стало далеким, будто я нырнула под воду.

В ушах стучало только одно:

Мертва. Мертва. Мертва.

И прежде чем я упала, я успела почувствовать, как его ладонь — тёплая, надёжная — коснулась моей щеки.

А потом — тьма.

После той ночи в лесу прошло три дня. Три длинных, вязких дня, в которых я просто существовала. Солнце будто выцвело. Воздух стал густым, как сироп, а утро — бесцветным.

Город готовился к похоронам.

На каждом углу — траурные ленты, свечи, чёрно-белые фотографии. Люди шептались на улицах, но теперь их разговоры звучали иначе: не как слухи, а как исповеди. Мэр — миссис Харпер — не давала интервью. В их доме всё чаще горел только один свет — в окне наверху, там, где раньше жила Гвен. Из Калифорнии вернулся мистер Харпер, и похороны назначили на 29 сентября.

А за день до них агент Глэм и шериф Сандерс вышли к прессе.

«Мы расследуем убийство».

Эти слова прокатились по Роудпорту, как гром среди ясного неба. Чертово убийство. В нашем маленьком городке, где никогда ничего не происходит.

Я лежала в постели, не в силах заставить себя подняться. Моё тело казалось чужим, как будто кто-то выжал из него жизнь. Мысли вязли, дыхание путалось. В дверь постучали, и бабушка вошла в комнату. Она выглядела усталой, но глаза её были мягкими, как всегда.

Она присела на край кровати и тихо сказала:

— Собирайся, дорогая. Нам нужно быть в церкви. Ради тебя и малышки Гвен. Она бы хотела, чтобы ты была там.

Я не ответила. Просто кивнула.

Вода в душе была горячей, но казалась ледяной. Я стояла под струями, пока кожа не покраснела, пока дыхание не стало рваным. Я пыталась смыть ту ночь — запах леса, сырость земли, крики. Но память не отмывается водой. Когда вышла, я натянула чёрное платье до колен, собрала волосы в хвост и повязала на нём чёрную ленту. В зеркале — чужое лицо. Уставшее, но с каким-то странным покоем.

В церкви пахло лилиями и свечами. Люди говорили шёпотом, будто боялись разбудить покойницу. Мы с бабушкой прошли к передним рядам, где уже сидели Берлин и Микаэла. Я почувствовала, как миссис Харпер сжала мою ладонь. Мы встретились взглядами, и слов не понадобилось.

Она потеряла дочь. Я — часть себя.

Когда священник заговорил, время будто застыло. Гул голосов растворился. Только его низкий, мягкий голос и дыхание людей вокруг. Микаэла всё время плакала. Она и Гвен были ближе всех — Мак всегда тянулась к ней, как к солнцу. Берлин сидела рядом, молчала, но я видела, как сжимались её кулаки. А я... я просто смотрела на фотографию.

Улыбающаяся Гвен в белом платье.

Та, что теперь — только воспоминание.

Когда священник закончил, миссис Харпер поднялась. Её платье было строгим, чёрным, лицо — бледным, как мел. Но голос... голос дрожал, как струна.

— Гвен была нашим светом. Она родилась тихим вечером, когда над городом шел дождь. Я всегда говорила ей, что мир стал чуть чище, когда она появилась. Она была доброй. Иногда слишком. Любила спасать всех вокруг, даже тех, кто не хотел быть спасён. Любила петь, любила море, могла стоять на пирсе до полуночи и слушать, как волны шепчут. Она была нашей гордостью. И нашим сердцем. Я не знаю, почему Бог забирает лучших. Иногда проще поверить, что человек просто ушёл, чем что его забрали. Мы бесконечно любим тебя, наш ангел.

Когда всё закончилось, люди начали расходиться. Кто-то обнимал родителей Гвен, кто-то просто проходил мимо, оставляя на алтаре белые розы. Я стояла у входа, рядом с бабушкой. Мир будто возвращался к своей жизни, а я — нет.

— Кирби.

Я вздрогнула. Эдвин стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и выглядел потерянным.

— Привет, — сказал он, глядя мне в глаза. — Ты едешь на прощальный ужин к Харперам? Можем поехать вместе.

Я посмотрела на бабушку — она одобрительно кивнула.

— Хорошо, — прошептала я.

Берлин обняла меня:

— Увидимся там. Мы с Мак поедем с дядей.

Мы с Эдвином ехали медленно, вдоль узкой дороги, где деревья склонили ветви, будто скорбя. Радио шептало тихую мелодию, а я не знала, что сказать.

— Нам не удалось тогда пообедать, — сказал он. — Может, попробуем ещё раз? После тренировки, в пятницу.

Я кивнула.

И впервые за несколько дней позволила себе слабую улыбку. Тепло пробежало по пальцам. Может, жизнь всё-таки не остановилась.

Дом мэра был залит свечами. Тихие разговоры, плач, звон посуды.

Я поднялась наверх — и остановилась у двери Гвен. Рука дрожала, когда я потянулась за ручку. Комната выглядела так, будто она просто вышла на минуту. Розовые стены, аккуратная кровать, на подушке — её любимый кардиган. На тумбочке — фото: мы, все вместе, смеёмся, обнимаемся, и рядом — её родители. Я подошла ближе, провела пальцами по рамке.

Боль хлынула волной. Я легла на кровать и прижала к себе кардиган. Пахло ванилью и морем. Её запахом. Слёзы текли, и я не пыталась их остановить.

— Мы думали, что будем дружить вечно, — выдохнула я. — Почему вечность так быстро закончилась?

Берлин и Микаэла легли рядом. Мы трое обнимались, как тогда, в детстве, под дождём. Только теперь дождь шёл внутри нас.

Когда мы спустились вниз, в доме стало тише. Люди расходились. У окна стоял агент Глэм, задумчиво глядя наружу. В руках — чашка, в глазах — тот же усталый свет. Я почувствовала, как в сумке кольцо Гвен будто оживает, будто зовёт.

Я подошла к нему.

— Найдётся минутка?

Он повернулся и улыбнулся чуть теплее, чем обычно.

— Конечно. Как вы держитесь, мисс Гарднер?

— Как могу. — Я пожала плечами. — Но я думаю, хочу помочь.

Я достала из сумки кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким голубым камнем.

— Это её. Я нашла его на пляже. Мы покупали его вместе, в антикварной лавке. Она говорила, что это её оберег.

Глэм аккуратно взял кольцо, посмотрел на него, потом на меня.

— Я не уверен, что оно что-то даст, но... я проверю.

— Проверьте, пожалуйста. — Я выдохнула. — Она бы хотела, чтобы я принесла его вам.

Он кивнул.

— Я сообщу, как только что-то узнаем.

Его голос был мягким, как тёплое одеяло. И впервые за всё время я почувствовала — будто кто-то стоит рядом, и это не страшно.

Дома меня ждала бабушка.

Я сняла туфли, села на пол у её ног и положила голову ей на колени. Она гладила меня по волосам, как когда я была маленькой. Я плакала тихо, почти беззвучно. Она ничего не говорила. Иногда слова не нужны.

По радио тихо зазвучала Billie Eilish – "What Was I Made For?" — песня, которая будто была написана для таких вечеров. Мягкий, хрупкий голос заполнил комнату, растворяясь в полумраке. С каждой нотой сердце будто разбивалось еще раз.

Я закрыла глаза.

Передо мной — Гвен, смеющаяся, держащая за руку нас с девочками, та самая беззаботная Гвен, которая мечтала о Лос-Анджелесе, о море и о свободе. Её смех теперь жил только в моей памяти, эхом отдаваясь в голове.

— Она ведь правда была особенной, правда, бабушка? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит.

Бабушка кивнула, не переставая гладить мои волосы.

— Да, дорогая. Некоторые люди приходят в этот мир, чтобы напомнить остальным, что свет — это не просто солнце. Гвен была таким светом.

Я прикусила губу, чтобы не расплакаться снова. Слёзы всё равно нашли путь. Они стекали по щекам и капали на бабушкину юбку.

— Почему всё хорошее всегда уходит первым? — шепчу я.

— Потому что мир не умеет беречь свет, — отвечает она тихо. — Но мы можем его хранить. В себе.

В её словах было что-то большее, чем утешение. Я подняла голову, посмотрела на неё — и впервые за последние дни почувствовала, что могу дышать. Пусть боль не ушла, но где-то глубоко внутри зародилось нечто новое.

Сила. Решимость.

Кольцо Гвен вспыхнуло в памяти — то самое, которое я отдала агенту Глэму. Почему оно было на пляже? Почему не на ней?

Я знала, что ответы где-то рядом.

Может, кольцо действительно что-то значит. Музыка закончилась, и комната вновь погрузилась в тишину. Я поднялась с пола, вытерла слёзы и подошла к окну. За окном моросил дождь. Он падал на землю так тихо, будто боялся разрушить чью-то память.

— Завтра всё изменится, — сказала я вслух, не зная, кому именно. — Я должна узнать правду, Гвен. Обещаю.

Утро встретило меня запахом мокрой травы и кофе. Дождь всё ещё стучал по подоконнику, как будто не хотел отпускать ночь. Я стояла у окна, обхватив руками кружку, и смотрела, как редкие машины проезжают по пустой улице. Всё казалось нереальным — будто город, который я знала всю жизнь, стал призраком самого себя.

Вчерашний вечер не выходил из головы. Слёзы, комната Гвен, кольцо... Я снова и снова возвращалась мыслями к этому кольцу — его холодному блеску, крошечной царапине на внутренней стороне. Когда я держала его, мне казалось, будто оно дышит. Смешно, правда? Думать, что кусок металла может жить.

Телефон зазвонил, прорезав утреннюю тишину.

Экран высветил: АГЕНТ ГЛЭМ.

Я чуть не выронила кружку.

— Алло?.. — голос дрожал, но я старалась звучать спокойно.

— Доброе утро, Кирби, — ответил он своим ровным, немного усталым голосом. — Надеюсь, я не разбудил.

— Нет... я не сплю уже давно. — я поставила кружку на подоконник. — Что-то случилось?

На другом конце повисла пауза.

Такая, после которой сердце начинает биться слишком громко.

— Мы проверили кольцо, — наконец сказал он. — И... вы были правы. Оно действительно принадлежало Гвен.

— Конечно, — я кивнула, хотя он этого не видел. — Я же сказала вам...

— Да, но дело не в этом, Кирби. — Его голос стал тише. — На внутренней стороне кольца нашли крошечные следы крови. Не Гвен.

У меня перехватило дыхание.

— Что?..

— Мы пока не уверены, кому она принадлежит, — продолжил он. — Результаты анализа ДНК будут через пару дней. Но есть ещё кое-что. На кольце — едва заметные частицы... морской соли и извести. Такое бывает, когда предмет долгое время лежит в воде.

— Но... его ведь нашли на пляже.

— Верно. Только, по нашим данным, волны в ту ночь не доставали до того места, где вы его нашли. Значит, кто-то положил его туда специально.

Слова агента эхом отдавались в голове. Кто-то положил кольцо. Зачем? Чтобы его нашли? Чтобы запутать?

— Кирби, — голос Глэма стал мягче. — Я знаю, что это тяжело. Но если вы вспомните хоть что-то — любую деталь той ночи — пожалуйста, позвоните мне. Всё может оказаться важным.

— Хорошо, — выдохнула я. — Если что-то вспомню, обещаю.

Мы попрощались, и я долго стояла неподвижно, глядя на экран телефона. Мир будто снова сместился. Кто-то положил кольцо Гвен на пляж. Кто-то, кто хотел, чтобы я его нашла.

Я обернулась к зеркалу.

В отражении — я, с потухшими глазами и распущенными волосами. Но что-то в моём взгляде изменилось.

— Хорошо, — сказала я своему отражению. — Если ты хочешь, чтобы я играла — я сыграю. Но теперь я не та девочка, что плачет на полу.