Тишина под солнцем

«Иногда самое страшное в потере — не сама тьма, а тишина, которая после неё остаётся.

Гвен

Ночь пахла морем и чем-то электрическим, как будто где-то далеко готовилась гроза. Воздух был плотным, туманным, и даже луна выглядела рассеянной, будто не решалась светить слишком ярко. Гвен вышла через заднюю дверь. Тихо, на цыпочках, в чёрном худи, с капюшоном, натянутым на глаза. Кеды шуршали по мокрой траве. Ветер приносил запах соли и прелых листьев.

Она не думала — просто шла. К дороге, что вела к лесу. Куда-то, где не нужно было притворяться. Каждый шаг звучал громко. Каждый вдох был тяжелее предыдущего. Когда впереди вспыхнули фары, она прищурилась, прикрываясь рукой.

Машина остановилась рядом. Громкая музыка. Смех. Голоса, которые она знала.

— Смотри, королева идёт.

— Может, подкинем её?

Она подняла руку и показала средний палец. Старалась идти быстрее, не оборачиваясь.

— Эй, — грубый, низкий голос пробил воздух, как гвоздь. — Ты думаешь, ты лучше нас, да? Смотришь сверху вниз, как твой отец на всех.

Щелчок дверцы. Тяжёлые шаги. Чья-то рука схватила её за запястье — сильная, грубая. Она вырвалась. Ударилась плечом. И побежала. Шум ветра. Шорох веток. Лес принял её в темноту.

Где-то за спиной раздалось:

— Пойдём за ней. Она далеко не уйдёт. Проучим маленькую сучку.

Потом — только дыхание и гул крови в ушах. Тьма слилась с туманом, и всё исчезло.

Кирби

Роудпорт. Солнечное утро. Осень ещё не решилась стать холодной — только касалась щёк лёгким дыханием. Школьный коридор гудел, как улей. Смех. Щелчки шкафчиков. Звонкий треск обуви по плитке. Я стояла у своего шкафчика, облокотившись плечом, и смотрела, как вокруг течёт жизнь. Будто ничего не случилось. Будто Гвен никогда не существовала.

На мне был тёплый карамельный свитер, светлые джинсы, волосы спадали мягкими волнами на плечи. Я выглядела спокойно, даже красиво — но внутри всё звенело пустотой. Телефон в руке. Фото Гвен в новостной ленте — смеющаяся, счастливая, где-то на фоне стадиона. Две недели. И ни следа.

Берлин махнула мне с конца коридора.

— Кирб! Ты идёшь?

— Сейчас, — выдохнула я.

На стадионе ветер трепал ленточки на поручнях. Девочки из группы поддержки что-то обсуждали — новые движения, форму, предстоящий матч. Я стояла чуть в стороне, все это уже стало мне чуждо. ФБР. Город шепчет. Каждый что-то знает, но никто не говорит прямо. А я... я просто не могу дышать. Из дверей здания вышел директор. Он улыбался натянуто, как будто носил эту улыбку вместо маски.

— Мисс Гарднер, — сказал он, поправляя очки. — После исчезновения Гвен команда осталась без капитана. Девочки выбрали вас.

Я замерла. Слова врезались в воздух, как холодный нож.

— Я... не уверена, — быстро сказала я. — Мне нужно время.

— Конечно. Но подумайте, пожалуйста. Школе нужно двигаться дальше.

Он ушёл, оставив после себя запах кофе и бумажной пыли.

Берлин тихо подошла.

— Он просто хочет, чтобы всё снова стало как раньше.

— А ничего уже не станет как раньше, — прошептала я. И подруга тоже это заметила.

Школа закончилась быстро, будто в ускоренной перемотке. Я не помнила уроков, не помнила ланча. Только — тревогу. Выйдя в город, купила хлеб, молоко, пару яблок. Всё механически. Главная улица Роудпорта была залита солнцем. У бакалейной лавки играло радио — "Everybody Wants to Rule the World" в акустике. 

Мир жил. А у меня внутри — всё стояло.

У цветочного магазина я увидела его. Мужчина в идеально выглаженном костюме и на этот раз в сухом бежевом тренче. Его туфли блестели, будто только что натёрты, а волосы уложены без единого изъяна. Он стоял прямо, спокойно, говорил с продавцом и что-то записывал в блокнот. Когда обернулся, наши взгляды встретились. Он кивнул — почти незаметно. Я тоже. И в тот миг мне показалось, будто он знает всё. Даже то, что я сама боялась узнать.

На пути домой я останавливаюсь. На очередном фонарном столбе висел листок.Фотография. Гвен Харпер. 17 лет. Пропала. Края бумаги чуть выгорели от солнца, буквы поблёкли. Я проводу пальцем по изображению.

"Я найду тебя," — думаю я.

Не громко. Без обещаний. Просто — изнутри. А ветер донёс знакомую мелодию.

Daughter — "Youth".

И вдруг солнце показалось холодным. Как будто само не знало, зачем всё ещё светит.

Когда я вошла в дом бабушка сидела на диване, с газетой в руках. В доме пахло сальсой, и чем-то родным. Когда я подхожу, бабушка поднимает глаза и улыбается.

— Ты вернулась, детка. Как в школе?

Сажусь рядом с ней, положив сумку на пол.

— Обычный день. Или... почти обычный.

Бабушка быстро закрывает газету — на последней странице было фото Гвен.

— Всё напечатано снова, — сказала она тихо. — Как будто если писать об этом каждый день, кто-то наконец услышит.

Некоторое время мы молчали. Только тиканье часов, да шум ветра за окном.

— Ты скучаешь по ней, — произнесла бабушка.

Я кивнула.

— Иногда кажется, что я всё ещё слышу её голос в коридоре. Или её смех.

— Может, потому что ты не готова отпускать, — мягко сказала бабушка. — Но отпустить — не значит забыть. Это значит... перестать винить себя.

Я посмотрела на неё и тихо улыбнулась.

— Спасибо, бабушка.

Позже, наверху, принимаю горячий душ. Вода стекает по коже, смывая остатки чужих голосов, школьных запахов, шёпотов в коридоре. Когда я выхожу из ванной, на столе стоит кусочек грушевого пирога и чай с бергамотом. Бабушка оставила их тихо, не стучась. Мелочь, но от этого почему-то защемило в груди. Когда я открываю окно — в комнату врывается осенний воздух, влажный, с запахом моря. Сажусь за стол, пробую чай. Рядом — раскрытый блокнот, тетрадь, учебники. Потом мой взгляд падает на мольберт. Белый холст. Рука сама потянулась к карандашу. Сначала — контуры. Потом — глаза. Тренч. Точёные черты лица. Агент. Сосредоточенный. Сдержанный. Незнакомец, в котором было слишком много молчания. Я не знаю, зачем рисую. Просто чувствую — если выговорить нельзя, можно вырисовать. Lana Del Rey — "Cinnamon Girl" зазвучала из наушников — приглушённо, будто ветер сам приносил музыку с побережья. Я закрываю глаза. И впервые за долгое время позволила себе просто дышать.

Утро выдалось тихим, слишком тихим, непривычным даже для Роудпорта. Размеренный темп жителей, и разрывающая тишина ожидающая чего-то. Тот тип тишины, когда даже радио шепчет вполголоса, будто боится потревожить воздух. Я сидела за кухонным столом с чашкой недопитого кофе и смотрела, как капли дождя медленно стекают по окну, оставляя за собой прозрачные следы, похожие на жилы.

— Милая, тебе нужно поесть, - сказала бабушка ставя передо мной тарелку с пастой.

— Я не голодна, - едва улыбнувшись она погладила меня по плечу. Бабушка все знала, она чувствовала, просто ничего не говорила.

Когда я услышала стук в дверь, сердце будто пропустило удар.

На пороге стоял специальный агент Глэм. Как всегда одет сдержанно, в черном костюме, бежевом тренче, его туфли блестели, словно он шёл не по осенней дороге, а по зеркалу. Волосы — идеально уложены, и ни одна прядь не выбилась. Он выглядел так, будто дождь его не касается вовсе.

— Доброе утро, мисс Гарднер. — Голос у него был мягкий, с лёгкой хрипотцой, в которой будто спрятано понимание. — Надеюсь, я не слишком рано?

— Нет... всё в порядке, — выдохнула я, отступая в сторону. — Проходите.

Он вошёл, огляделся, задержав взгляд на фотографии, развешанных по стенам. А потом — на мольберте у окна. 

На мольберте был его портрет.

Я не заметила, как нарисовала его — просто начала, и рука сама вывела контуры, глаза, ту самую складку у губ.

— Это... я? — в его голосе прозвучало удивление и что-то вроде смущённой улыбки.

— Я не планировала. Просто... — я замялась, чувствуя, как щеки наливаются теплом. — Мне иногда легче выговориться через линии и штрихи.

Он кивнул, будто понял.

— Значит, вы художница.

— Скорее, просто человек, который пытается не утонуть в мыслях.

Из кухни вышла бабушка — в своём фартуке, с неизменным запахом кофе и жасмина.

— Агент, останьтесь на минутку. Хотите кофе?

Он согласился.

И какое-то время мы сидели втроём: бабушка говорила про то, как быстро темнеют вечера, он слушал вежливо, а я смотрела на её руки — старческие, уверенные и родные — и думала, как быстро летит время. Затем я обратила внимание на агента, мысли бушевали в моей голове, как незнакомец прибывший сюда не так давно стал для меня самой понятной фигурой в этом городе. Когда он ушёл, оставив свою визитку: «на случай, если что-то вспомню», дом будто опустел. Я долго смотрела на маленький кусочек бумаги в руках, но все же отложила её на журнальный столик.

«Как я могу что-то вспомнить, если я ничего не знаю вовсе».

В школе было шумно, как всегда.

Шкафчики хлопали, запах дезодоранта и пудры витал в воздухе, а солнечные лучи падали сквозь витражные окна, окрашивая лица учеников в золотистый свет. Я стояла у своего шкафчика в темных джинсах, кедах и сером худи, держа учебник, но не читала его — просто глядела в пустоту. Гвен всегда смеялась, когда я задумывалась так долго.

Ты смотришь, как будто слышишь музыку, которую никто больше не слышит, — говорила она. Теперь музыку никто не слышал. Берлин подошла, положив руку мне на плечо.

— Опять о ней?

Я кивнула.

— Люди шепчутся. Говорят, её видели на пирсе, — сказала она вполголоса, будто боялась, что стены подслушают. — Ночью.

Я не ответила. Просто захлопнула шкафчик и пошла по коридору. Как же раздражали люди, которые смели шептаться о той, которая была для них совершенно неизведанным миром. Иногда мне казалось, что этот город не забыл Гвен — он просто притворяется. На следующем уроке я задержалась в коридоре. Через стекло спортивного зала виднелся агент Глэм — он разговаривал с директором, потом с тренером. А чуть дальше стоял Эдвин Сандерс, сутуля плечи. Его лицо не выражало ничего, он просто позволил взрослым разобраться с этим, но в каждом его движении читалось что-то странное. Вина? Страх?

Когда Глэм повернулся, их взгляды встретились. Эдвин отвернулся.

После уроков Берлин ждала меня на школьной парковке. В её машине пахло яблочным шампунем и новой кожей. Мы ехали молча, пока по радио не заиграла песня —

🎵 "Run" — Snow Patrol.

Мелодия текла, как воспоминание, и я почувствовала, как что-то в груди медленно сжимается.

— Думаешь, её найдут? — спросила Берлин, не отрывая взгляда от дороги.

— Не знаю, — честно ответила я. — Иногда мне кажется, что город не хочет, чтобы её нашли.

Берлин грустно усмехнулась.

— Это Роудпорт. Здесь никто не хочет, чтобы находили правду.

Мы вышли к океану.

Песок был холодным, воздух пах солью и сталью. Море дышало ровно, как будто в нём не было ни боли, ни тайн. Именно здесь мы раньше сидели — я, Гвен, Берлин, Микаэла и Эдвин. Смеялись, спорили, пили газировку из бутылок. Теперь — только ветер и шепот прибоя.

Я нагнулась, увидела что-то блестящее в песке. Это было серебряное кольцо с выгравированной буквой "G". Солёное, потемневшее, но безошибочно её.

— Это кольцо Гвен? - открывая ладонь я протянула померкшую вещь Берлин.

— Похоже. Думаешь это правда? Думаешь она была здесь до того, как пропала? - тревога в голове Берлин настораживала меня.

— Зачем ей приходить сюда ночью? - спросила я.

— Может быть мы не знаем о ней слишком многого, - шепнула Берлин отдавая мне кольцо.

Я зажала его в ладони и почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее. Если я отнесу это агенту — всё станет реальным. Но если оставлю... значит, я всё ещё жду.

Ночью мы с Берлин сидели у неё дома. Она — на полу, с кружкой какао; я — в кресле, глядя в окно на дождь. Дом был слишком правильным: красное дерево, идеально отполированный паркет, холодный свет ламп. И в этой правильности было что-то пугающее — как будто каждая вещь знает, где её место, а я — нет. Позже мы переместились в кровать, ведь я не хотела оставаться сегодня дома одна. Мысли слишком громко кричали в моей голове.

— Ты не спишь? — спросила Берлин.

— Не могу.

Я не сказала ей, что видела фары под окном. Машина стояла несколько секунд, а потом уехала. Может, просто сосед. А может — кто-то, кто всё ещё следит за тем, что осталось от Гвен. Я легла, но сон не пришёл. Только мысль, как тихий стук внутри:

Что, если Гвен знала что-то, о чём молчал весь город?И что, если теперь это знание ищет меня?