Часть 3 Глава 14

Рождество прошло, Хурскайнен уехал. Потом встретили Новый год, на Крещение вынесли из избы елку и вновь зажили по-будничному.

Уже на Новый год у Агнеты кончилась травка, да и вообще она соскучилась по своей работе. Кристин могла бы еще побыть с влюбленным отпускником-майором, но ее беспокоили месячные, и, кроме того, она боялась влюбиться и оттого растерять клиентов. Поэтому она стала думать о будущем и решила уехать из Куопсувары.

Ойва Юнтунен выдал женщинам денег на дорожные расходы. Ремес помогал упаковывать вещи, относил чемоданы в сани, привязанные к снегоходу. Наска сетовала на то, что даже дамы торопятся уехать, раз начались морозы. Как она справится с уходом за их мужьями?

Против своего желания майор Ремес отправился сопровождать красавиц в Пулью и оттуда — в большой мир.

Мир дал, мир взял. Будем благодарны за это миру. Для Ремеса это было как кость в горле.

В Пулью майор Ремес потребовал от Кристин поклясться в любви, держал ее за руку и был серьезен, словно речь шла о воинской присяге. В пронзительный момент неотвратимого расставания на глазах Ремеса проступили и набухли две горькие, суровые слезинки.

Когда Ремес плакал, мороз ослабел на пять градусов, а вокруг влюбленных растаял снег. Затем Агнета кашлянула. Пришло такси, и с ним исчезли все мирские радости. В Куопсувару майор вернулся в молчании.

В Стокгольме проститутки не удержались от рассказов о чудесной поездке в Лапландию, о приятных волосатых таежных мужчинах и нетронутой тишине, которую поэтично нарушали своим унылым воем волки. Девицы говорили, что по весне вновь отправятся в Куопсувару, если только таежные герои вновь их позовут, в чем они не сомневались.

Эти речи донеслись до слуха коммерц-техника и убийцы-рецидивиста Хеммо Сииры. Начиная с того момента, как его помиловал придурковатый король Швеции, он все свое время и усердие потратил на то, чтобы выяснить, где скрывается Ойва Юнтунен. Он съездил в Вехмерсалми и во Флориду, выспрашивал, вынюхивал, но пока все было напрасно. Злость Хеммо Сииры на коварного подельника росла день ото дня. Убийца-рецидивист постоянно носил с собой оружие, вовсе не для самообороны, а чтобы пристрелить на месте гнусного предателя сразу же, как только представится случай. Пять бесконечных лет в разных тюрьмах могли бы обозлить хоть кого. В этом отношении убийца-рецидивист Сиира не был исключением. Злости в нем накопилось больше, чем у тысячи феминисток.

Из уст детей и проституток порой можно услышать истину (хотя чаще совсем наоборот). Сиира решил стать клиентом Агнеты. Он потратил на достижение этой цели свое последнее социальное пособие: игра стоила свеч. Сиира прошелся по разным турфирмам и принялся приобретать зимнее спортивное снаряжение.

Проводив гостей, Наска принялась за большую стирку. Нужно было выстирать мужские подштанники, скатерти, шторы, гору постельного белья. А грязных простыней за время пребывания дам набралось полторы дюжины. Наска носила грязное белье в баню, целыми днями кипятила простыни в котле, вмурованном в печь, и не хотела и слышать о приобретении автоматической стиральной машины.

– Я сама не своя до стирки! Ловите-ка вы, мужики, лисиц, а я буду тереть простыни, – весело говорила Наска.

Январская большая стирка все же сказалась на здоровье старухи, хотя она и не показывала виду. Под пронизывающим морозным ветром старуха саамка развешивала чистое постельное белье на заледеневшую бельевую веревку. С маленькими, покрытыми венами руками, ставшими от холода синими, она хлопотала на улице и в сауне. Когда, наконец, большая стирка подошла к концу и в бельевом шкафу до самого потолка были сложены изумительной чистоты благоухающие простыни, Наска свалилась с ног. Она простыла, вечером температура достигла тридцати восьми и трех десятых.

Два дня пролежала Наска с температурой. Ремес вновь стал готовить и убираться в избушке. Он варил Наске мясной бульон, которым Ойва Юнтунен кормил больную с ложечки. Мужчины были молчаливы и опечалены так, словно болела их собственная бабушка. По привычке они подходили к кровати Наски и укрывали старуху, трогали ее горячий лоб. Шторы в комнате больной были задернуты, в ней поддерживалась постоянная температура. Ермаку было запрещено мурлыкать слишком громко. Когда Наске потребовалось помыться, Ремес набрал полную ванну горячей воды. Вместе с Ойвой Юнтуненом они выкупали и обтерли старуху.

Но ничто не помогало. Температура по-прежнему поднималась. На третий день Наска стала бредить. Было похоже, что она хотела иметь дело только с Господом да еще порой с ее ненаглядным Киурели.

Мужчины тихо совещались, как бы вызвать к бедной старухе врача. В любом случае нужно было купить лекарства, пенициллин или что другое. Когда такой старый человек простужается, это всегда серьезно. И тут в головах мужчин промелькнула мысль о самом ужасном.

Мужчины пришли к тому решению, что если старухе станет еще хуже, ее нужно любым способом доставить в больницу.

– Я поеду в Пулью и вызову армейский вертолет, – заявил майор Ремес. – Спрячься ты на это время хотя бы в арестантской. Мы не можем оставить Наску здесь умирать.

Ойва Юнтунен считал так же. Если над ним сгустятся тучи, он мог бы убежать из Куопсувары. Ушел бы на лыжах хоть в Норвегию. Сейчас главное – чтобы Наска поправилась. Нужно сделать все возможное.

– Если с вертолетом не получится, тогда закажи самолет на лыжах. Договоримся, что если будет облачно, я разожгу на Куопсуянкке несколько костров, чтобы вы увидели, где сесть. Прощай на тот случай, если мне придется уйти в Норвегию и мы завтра не успеем пожать друг другу руки.

Мужчины с серьезным видом обменялись рукопожатием.

Наска, в бреду от высокой температуры, слушала бормотание совещающихся мужчин. Она различила несколько слов. Было похоже, что они говорили о больнице, об армии и вертолете. Наска была ошарашена. Опять ее, что ли, хотят отдать в лапы властям? Может, по мнению мужчин, простыни выстираны недостаточно хорошо?

Из последних сил несчастная старуха встала с кровати, оделась и принялась подметать пол. При этом она тихо напевала, и когда мужчины, к своему удивлению, увидели, что больная принялась за работу, они попытались уложить ее обратно в постель. Однако Наска была упрямой и принялась готовить обед. Она зашла так далеко, что принесла из сарая дров для плиты.

– Я уже здорова, – убеждала она мужчин, пытаясь выглядеть бодрой.

Эта возня отняла у нее последние силенки. Вечером ее стошнило перед плитой и она упала на пол. Мужчины отнесли ее в кровать и вытерли пол. Когда измерили температуру, ахнули: столбик поднялся выше сорока градусов. Дыхание у Наски стало затрудненным, сердце едва билось в ослабевшей груди, из глаз текла желтоватая жидкость. Наска попросила положить ей в ноги Ермака. Кот был серьезен. Он не мурлыкал: чувствовал, что дела у хозяйки плохи. Ермак лизал суховатую руку Наски и смиренно смотрел старухе в глаза. Кот ведь тоже понимает.

Майор Ремес и Ойва Юнтунен не смыкали глаз возле постели больной. По привычке они измеряли температуру. Они готовили горячее питье и вливали его в рот старухе. Они размалывали таблетки от гриппа в порошок, который затем растворяли в горячей воде, и поили Наску этой микстурой. Наска вся горела, дыхание стало хриплым, голова больше не поднималась с подушки. Силы оставили несчастную.

Ночью Наска уснула. Мужчины не посмели включать свет, лишь зажгли перед иконой свечку. Иногда майор Ремес выходил покурить.

В три часа утра Наска очнулась. Чистым голосом она поблагодарила Ойву Юнтунена и майора Ремеса за все хорошее, что они для нее сделали.

– Я попытаюсь замолвить перед Господом словечко и за вас. Живите по-человечески.

Мужчины держали старую Наску Мошникофф за руку, когда она умерла. Майор Ремес закрыл ей глаза. Ойва Юнтунен скрестил на груди ее худые руки, натрудившиеся на своем веку. Мужчины накрыли покойницу чистой, ею самой выстиранной простыней. Майор Ремес зажег перед иконой новую свечку. Мужчины вытирали слезы и скорбно покашливали.

Кот Наски стал проситься во двор.

Утром обитатели избушки нашли возле крыльца мертвого Ермака. Он закоченел в позе спящего. Старый кот навеки перестал мурлыкать.