Глава 3. Роза и Соловей

Юноша снова поёт, и Хосок прислушивается: мелодия совершенно незнакомая, да и не похожа ни на что, что прежде слышал глава гарема. Он уверен, что сможет разговорить омегу, приказывает остальным покинуть помещение и остаётся наедине с новым наложником. Юноша молод, но уже красив настолько, что даже его отстранённость не кажется такой уж неприятной.

Хосок садится на низкий диванчик, предназначенный для высших омег. Все когда-то пришли к императору именно отсюда, он не исключение, поэтому ласково подзывает юношу:

— Подойди ко мне, дорогой.

Омега блуждает взглядом по комнате и продолжает напевать, словно не слыша главу гарема. Хосок пробует ещё раз, но его снова не слышат. Тогда глава гарема поднимается и подходит к наложнику, сидящему под окном. Хо присаживается рядом и интересуется:

— Как давно ты покинул свой дом? — мелодия даже не сбилась с ритма. Однако те, кто вчера привезли его ко двору, уверяли, что этот юноша вырос в неволе, перепродаваемый сотни раз. Хосок пробует ещё раз: — Был ли у тебя возлюбленный? — и снова никакой реакции, мелодия ровно и нежно наполняет пространство. — Мой сын — император, и ты, как наложник, должен будешь возлечь с ним в ближайшем будущем. — Снова голос уверенно тянет ноты, не забывая брать глубокие вдохи, что позволяет петь дольше и увереннее. — Я решил отдать тебя одному из фаворитов императора. Он кажется добрым, но на самом деле запросто может изуродовать тебя, если посчитает, что ты несёшь угрозу его положению. — Омега равнодушно продолжал выводить свои рулады. — Поднимайся, я отведу тебя к твоему новому хозяину.

Хосок встал, но наложник не последовал за ним, тогда глава гарема потянул его за рукав, и тот, не переставая напевать, поднялся и равнодушно побрёл за ним. Юношу пришлось вести почти через весь двор, и Хосока вскоре нагнал Мин. Он расстроенно сказал:

— В этом месяце было два выкидыша. Хосок, с этим надо что-то делать. Понимаешь, если в течение года никого не появится, то уже никогда...

— Я понимаю, — тихо, но очень строго говорит глава гарема, незаметно показывая глазами на равнодушного юношу. — Скажи мне лучше вот что: Джин имеет над Намджуном какую-то власть? Ты тоже замечаешь, что у брата моего сына какое-то иное отношение к этому омеге?

Юнги с тоской смотрит на Хосока и говорит:

— Я думаю, что этот мальчишка повторяет мою ошибку.

Хосок бросает на него короткий взгляд и перебивает:

— Зачем ворошить прошлое? Лучше поговори с Намом и объясни ему, что не стоит возлагать каких-то особых надежд на этого омегу. Сокджин совершенно испорчен безнаказанностью, которой одарил его прежний император.

Мин усмехается:

— Ты тоже когда-то приложил к этому свои руки, Хосок.

— А как могло быть иначе? — вдруг мягко улыбается строгий глава гарема.

...Он прибыл в гарем испуганным малышом, уже имеющим звание фаворита императора — так решили два правителя: вырвали мальчика из рук обезумевшего от горя папы и привезли в другую страну, где все были огромными, говорили непонятные слова и что-то постоянно требовали от ребёнка. Хосок не сразу заметил очаровательного куклёнка, который с испуганным видом гулял по аллеям парка рядом с наложником, который грубо тянул мальчика за руку.

В те дни Хосок не мог похвастаться тем, что чем-то выделяется среди остальных наложников, хотя уже подарил императору сына-альфу. Однако по какому-то ужасному стечению обстоятельств в тот же день и даже час другой такой же наложник родил его сыну брата и соперника. С той поры Хосок и Хёрин стали непримиримыми врагами похлеще, чем Цветочки! Там на кону стояли судьбы их детей, и однажды Хосок слёг с непонятной болезнью, которую охарактеризовали, как отравление. Никто не смог доказать, что его отравили, но император, кажется, сделал свои выводы, и когда пришла пора решать, кому стать папой нации, не последнюю роль сыграл именно этот случай.

Примерно в то время Хосок заметил малыша и поинтересовался — кто он? Дети императора воспитывались вместе, и Хосок знал каждого. Когда же ему сказали, что это — новый наложник императора, тем более фаворит, Хо решил, что либо он свихнулся, либо его император — извращенец! В итоге оказалось, что он ошибался. Однако мягкое сердце Хосока разбивалось всякий раз, когда он видел мальчика, выряженного в красные одежды, украшенного сотнями драгоценностей, с любопытством глядящегоо вокруг, что-то лопочущего на непонятном языке, но никто его не понимал, и малыш, видимо уже понявший, что его слёзы никого не волнуют, только вздыхал и умолкал.

Хосок пришёл к тогдашнему главе гарема и попросил отдать Сокджина ему на воспитание. Как понял омега из недовольного тона главы, все надеялись, что этот малыш не доживёт до семи лет, или его можно будет признать неполноценным, потому что было понятно, что пока этот мальчишка вырастет, император, возможно, больше не будет способен иметь детей, а значит, содержать этого малыша — деньги на ветер! Однако, если Хосок хочет, он может взять его на воспитание и содержание.

И Хосок взял. Вначале он научил мальчика называть предметы и обозначать свои желания. Потом, когда словарный запас Сокджина пополнился, начал пересказывать ему сказки и поучительные истории. В семь лет начал учить письму, счёту, этикету, музыке и написанию картин. Вскоре Сокджин влился в коллектив детей императора, и все приняли его, как сына Хосока.

Когда император умер, оказалось, что он передал империю сыну Хосока, а это значит, что омега стал папой нации, и его положение стало самым высоким в империи, и Хёрин был вынужден покинуть дворец вместе с Намджуном, которого Хосок отправил учиться за границу. Сокджин остался рядом с ним, но что-то в юноше сломалось. Хосок вначале решил, что просто наступил тот самый период, когда дети, обычно, бунтуют! Но время шло, а Сокджин становился только злее!

Хосоку пришлось отправить непокорного бывшего фаворита в один из дальних дворцов, чтобы он не мешал ему своими истериками править империей. Однако когда на престол полноценно взошёл его сын, Хосок снова призвал Сокджина, и тот обвинил его в том, что глава гарема завидует ему, что он сломал ему жизнь, что теперь они с Хо — непримиримые враги! Глава гарема тогда изрядно удивился, но ему к тому времени было плевать на истерики юноши, он просто приказал ему не светить своей красотой перед юным императором, потому что по законам Сокджин и император считаются папой и сыном, а значит, негоже им спать в одной постели!

И Сокджин надел свадебные одежды и больше никто, кроме самых близких слуг, не видел его лица. А про войну двух бывших фаворитов прежнего императора в их государстве не слышал только глухой...

Когда они приблизились к покоям Розы, тот уже был на месте, сидел на веранде в окружении нескольких десятков наложником и лениво перебирал струны своего каягыма. Это заставило поющего юношу замолчать и остановиться. Однако Хосок взял его за руку и подвёл к прекрасному Цветку, который, глядя на новенького, не перестал играть, а лишь склонил голову в знак благодарности Хосоку и подбородком указал, куда сесть. Мин покачал головой, но не посмел ничего сказать: Роза снова был избит и измучен, и Хосок, конечно, чувствовал перед ним свою вину. Поэтому, сжав кулаки, он ушёл следом за главой гарема.

Роза рассматривал юношу, которого окрестил Соловьём. Потом тихо сказал:

— Пой, а я буду слушать и играть.

Юноша снова запел совершенно другую мелодию, но Роза, словно чувствовал, как зазвучит следующий звук, и вскоре наложники с удивлением слушали этот неожиданный дуэт, заставивший их затаить дыхание. Наконец их Роза доволен тем, кто поёт! Да и что сказать, они сами были в восторге от голоса новенького наложника.

***

Едва Хосок переступил порог своих покоев, как к нему вошёл Намджун и попросил аудиенции наедине. Однако по законам гарема ни один альфа не имел права оставаться наедине с главой гарема. Вопрос решился, когда вошёл Юнги, и хотя, кажется, положение только усугубилось, Хосок нашёл для себя приемлемым, что двое альф будут вместе с ним в одной комнате. К тому же для всех они были такими же евнухами, как и все остальные.

Намджун был взволнован, но заговорить сразу не решился, потому что тема была слишком щекотливой. Однако пришлось её озвучить:

— Глава гарема, сегодня мне доложили, что в гареме процветают незаконные отношения.

Хосок похолодел, потому что за такие дела он обязан приговорить нарушителей к казни, чтобы другим было неповадно! Он сглатывает, но его голос звучит спокойно:

— Удалось узнать, кто это?

— Да, один — прислуга Пиона, второй — Сокджина. Эти двое, похоже, не первый день вместе, потому что настолько потеряли стыд, что их застала стража в одной из беседок среди ночи, где они... занимались сексом. Я проверил: ни один из них не входил в покои к императору.

— Приведи их ко мне, — велит Хосок, и Намджун выходит.

Через минуту в покои Хо вводят двоих омег. Глава гарема помнит этих мальчишек — они прибыли вместе прошлой весной, и уже тогда ему показалось, что их взгляды, направленные друг на друга, слишком нежные! Поэтому он заставил разделить юношей и отправить служить разным наложникам. Но разве можно запретить любовь? Хосок столкнулся взглядом с Мином — видимо, тот тоже подумал об этом, и нервно тряхнул плетью, отчего провинившиеся омеги сжались и испуганно заскулили. Хосок закусил губу и сказал:

— Мин, завтра эти двое должны быть мертвы. Проследи, чтобы все изменения в бумаги были внесены!

Испуганные юноши бросились в объятия друг другу, целуясь и прощаясь, клянясь в вечной любви и умоляя не перерождаться друг без друга! Хосок недовольно скривился и сказал:

— Уведите с глаз моих! Видеть не желаю этот цирк!

Для устрашения остальных, несчастных проводят через весь гарем, и идущий впереди наложник громко говорит:

— Эти двое вступили в порочную связь, и глава гарема приговорил их к казни! Запомните, что все омеги этого гарема принадлежат императору, а не кому-то ещё, тем более, таким же наложникам, как они сами! Смотрите! Эти двое вступили в порочную связь!

Многие смотрели им в след с сочувствием, другие с испугом, третьи со злорадством, но равнодушных было всего трое: Соловей, который не прервал своего пения, даже когда полы одного из преступников задели его одежды, Пион, застывший у колонны своей веранды, и Роза, даже не приподнявшийся с подушек. Мин следил за каждым омегой, но эти трое заставили его опустить глаза и задуматься — не скрывается ли что-то ещё за этими равнодушными взглядами?

***

— Роза, каким маслом мне натереть твоё тело?

Цветок потянулся за стоящими около него на столике маслами в изящных, усыпанных драгоценностями флакончиках. Он взял три пузырька поочерёдно, открыл их, понюхал и остановился на первом, протянул его наложнику, и тот с радостью принял его. Он осторожно снял с фаворита лёгкую рубашку, и все с сочувствием посмотрели на его изуродованное тело. Нежные движения, кажется, совершались в такт мелодии, которую продолжал напевать Соловей. Вначале осторожно промассировали Розе грудь, затем руки, спину и после этого надели на него рубашку вновь. Однако стянули штаны, и стройные ноги приковали к себе взгляды многих, тем более, массировавший его омега то и дело сгибал их в коленях, раздвигал, продвигался вверх по бёдрам, провокационно близко спускаясь почти в самый пах.

Несколько раз Роза приметил, как блуждающий взгляд Соловья остановился на его ногах, а потом снова заскользил, но лёгкий румянец на лице юноши не обманул фаворита. Когда массаж закончился, Роза ещё раз внимательно посмотрел на новенького, и тот снова поймал его взгляд и покраснел, однако мелодия не прервалась, не сбилась с ритма, и вообще, если бы он не следил так пристально за лицом новенького, то наверняка тоже ничего не заметил бы!

Вскоре слуги сказали, что ванна готова, и Роза поднялся. Фаворит позволял входить с собой только одному омеге, и те разыгрывали эту привилегию между собой. Так он делал с тех пор, как однажды ему в ванну добавили каких-то трав, от которых его раны воспалились, и он не смог найти виновного. Когда жребий был брошен, все удивлённо вздохнули — купать прекрасный Цветок выпало Соловью. Казалось, что это — всё, что понял юноша, потому что он встал и, тихо мурлыкая, побрёл за Розой.

В ванной Соловей помог Розе сбросить с себя одежды и войти в купель. На краю лежало мочало из конского волоса и мыло с добавлением ароматических масел. Не переставая напевать, Соловей намылил мочало и принялся аккуратно тереть тело Розы. Его движения, вначале скромные, со временем, не получая сопротивления, становились всё более смелыми, и вот уже мочало опустилось на дно, а любопытные ладони с упоением изучают совершенное тело, скрытое под водой. (...) Нервный вздох слетел с губ прекрасной Розы, глаза прикрылись, бёдра приподнялись, (...) Руки Соловья продолжали искушать тело Розы, но когда стон готов был слететь с его губ, продолжавший петь омега прикрыл фавориту рот ладонью, пристально посмотрел ему в глаза и покачал головой. Роза испуганно дёрнулся, но тот снова покачал головой и, нежно глядя ему в глаза, опустил другую ладонь (...)Оргазм вскоре накрыл и его, но голос продолжал звучать ровно и уверенно. Он прервался лишь на мгновение, когда, отодвинув лицо Розы от своего члена, наклонился и поцеловал его в губы. Потом (...) помог подняться фавориту, крепко, но нежно прижал его к себе, после чего принялся одевать, напевая и с восхищением и любовью глядя ему в глаза.

Никто не понял, что случилось в ванной. Двое вышли совершенно спокойные. Роза прошёл к футону и улёгся, а наложники подложили ему под ноги дополнительные подушечки с лечебными травами, укрыли тёплым одеялом и удалились — лекари велели беречь его и давать как можно больше покоя.

Когда дверь закрылась, и Роза остался совсем один, он вдруг тихо простонал:

— Прости меня! Я не смог устоять. Я не знаю, что со мной произошло! Клянусь, это было в первый и в последний раз!

Однако тело ещё долго горело, стоило ему вспомнить, как нежно и аккуратно Соловей ласкал его, какими нежными и вибрирующими были губы на его члене, каким сладким оказался вкус этого юноши! Тело снова заныло, требуя ласки, и рука бесстыдно скользнула в штаны.

***

Пион в ярости швыряет по комнате всё, что попадает ему под руку, потому что злость никак не желает оставлять его — ему прислали нового слугу, а это значит, что Роза тоже кого-то получил! Он расспрашивает, кого подарил император своему другому фавориту и узнаёт, что это — полоумный юноша, который всё время поёт!

Прислуга молится, чтобы на шум пришёл Мин или Намджун, потому что уговорить своего фаворита они просто не в состоянии — тот уже полчаса крушит покои и останавливаться, кажется, не собирается! Однако неожиданно Пион встаёт, как вкопанный, потом кричит:

— Наберите мне ванну! И приготовьте самый лучший наряд — я пойду к повелителю!

— Без приглашения? — ужасается один из прислуги.

— Я — его любимый Цветок, мне не нужно ждать приглашения! Быстро приготовьте меня для императора!

Его освобождают от многочисленных драгоценностей, затем осторожно снимают наряд, который, кажется, создан для того, чтобы сорвать его одним движением! Затем ведут в ванну и моют, стараясь не обращать внимания на то, что кожа до сих пор цветёт старыми синяками. Их руки умело втирают в кожу юноши масло, готовят к встрече с альфой, один омега даже прикасается к члену, чтобы возбудить господина: у каждого свои методы показать императору свою готовность! Пион спешит в покои императора, пока тот ещё не лёг спать.

Ему везёт — император только вернулся с какого-то совета и был явно раздосадован. Увидев своего пленительного фаворита, он схватил его за грудки и втолкнул в покои. Там вбил омегу в стену и вцепился зубами в его губы! Однако Пион — это не Роза! Альфу укусили в ответ, а ещё сильно ударили под колено, и когда Цветок метнулся к двери, его перехватили за горло крепкие пальцы и сжали горло так, что у наложника стало темнеть в глазах. Император тем временем сорвал с полупридушенного фаворита одежду, швырнул его спиной на футон, (...) Пион открыл глаза. Его голос обычно был резковатым, но сейчас омега буквально мурлыкал:

— Мой повелитель, прости, что я не смог подарить тебе удовольствие!

Император впился в его губы и принялся вылизывать изо рта Пиона свой вкус. (...) Император, наконец, отпустил омегу и поинтересовался:

— Ты пришёл о чём-то меня попросить?

— Я скучал, мой император. Ты почти забыл меня.

— Нет, — уверяет альфа Пиона. — Как можно забыть тебя, если ты так щедро делишься со мной удовольствием? Я никогда не забуду свой чёрный Цветок. Не огорчайся, мой хороший, — нежно говорит император, лаская большим пальцем пухлые губы омеги.

Пытается разделить их и пропихнуть палец внутрь, но Пион дёргает головой и говорит:

— Мне скучно! Я хочу поющего омегу!

Император рассмеялся. Он встал, снова подошёл к стеллажу с ларцами и взял один из них. Открыл и достал тиару, унизанную крупным, почти с голубиное яйцо, серым жемчугом. Поднёс её омеге и надел на голову. Так как Пион всё ещё сидел на футоне, император, украсив наложника, потребовал:

— А теперь сделай это, глядя мне в глаза.

Пион слегка поклонился (...)

Своего Пион не добился — император никогда не отнимал свои подарки. Фаворит вернулся в свои покои с чувством наполненности желудка, с терпким пощипыванием на губах, с чувством тошноты и отвращения к самому себе, от всей души надеясь, что никто и никогда не узнает, как именно император использует его.

Тем временем император вынул из ларца точно такую же тиару из голубого жемчуга и отправил Розе, своему нежному Цветку.

***

Сокджин с ненавистью смотрел на все вещи своего гардероба. Кажется, от красного цвета его скоро начнёт тошнить, но он упрямо выбирает любые ткани именно этого цвета, чтобы быть постоянным укором одному человеку. Но всё его ночное бельё имеет нежно-зелёный, голубой или кремовый цвет. Сейчас он стоит перед зеркалом и внимательно рассматривает себя. Пока он не замечает никаких изменений, но в его услужении есть омеги лет на пять постарше него, и кожа этих юношей уже изрядно потускнела и кое-где имеет признаки увядания. Всего пять лет отделяет его от старости!

Стоит ли отказываться, если император всё же решит отдать его в гарем какому-то министру? Что изменится в его жизни? Наверняка, он поступит в услужение к одному из фаворитов альфы, и если этот мальчишка будет моложе него, то шансы оказаться в постели нового хозяина у Сокджина будут равны нулю — так уж устроены альфы: если менять, то обязательно на более свежее и молодое.

Кроме того, что же делать с клятвой? Как решить этот вопрос? Не обрушатся ли Небеса на его голову после третьего поклона? Усевшись прямо на пол, Джин обнял руками колени и положил голову так, чтобы колени надавили на глаза. Он заметил, что именно так в его голове чаще всего возникают яркие образы. Однако сегодня что-то шло не по плану. Начать с того, что слуга, который приносил благовония, где-то задерживается! А без терпко-сладкого дыма образы никак не приходят в его голову. Сокджин поднимается и идёт к двери, чтобы проверить, куда запропал его слуга?

Однако в дверях стоит Намджун: его глаза мечут молнии, а в правой руке, словно нашкодивший кот, висит тот самый прислуга с букетиком трав. Сокджин хватает траву и быстро захлопывает дверь перед носом у изумлённого Намджуна! Крепкий засов встал в пазы за секунду до того, как дверь стала сотрясаться от ударов снаружи! Джин медленно отошёл вглубь комнаты, прижимая к груди заветный букетик. Крики Намджуна были громкими, но омега никак не мог понять, чего именно от него требует этот альфа? Он просто хочет поджечь траву и погрузиться в воспоминания или мечты! Или что там приходит к нему в клубах сизого дыма? Но приходится думать, напрягаться, принимать реальность, в которой глава стражей гарема скоро ворвётся в его покои, отнимет драгоценную траву и, скорее всего, накажет всех, кто был причастен к поставке этих трав в гарем! Чёрт! Чёрт! Джин бросается к гардеробу, распахивает его и пихает траву в самый дальний угол, потом накладывает на него постельное бельё, закрывает дверцы, отбегает в другой край комнаты и застывает.

Через несколько мгновений засов не выдержал и выскочил из пазов, дверь распахнулась, и в покои ворвался Намджун. За его спиной толклись стражи, и альфа, поняв, что омега — в ночных одеяниях, резко захлопнул дверь, оставшись наедине с чужим наложником! Какой скандал! Поэтому он снова распахивает дверь и втаскивает виновного прислугу, снова скрывая Джина от посторонних глаз. Его глаза сияют гневом, но Джин вдруг начинает хохотать:

— Что ты творишь? Ты должен охранять покой жителей гарема, а не пугать их, врываясь к ним посреди ночи! Намджун, глава стражи гарема, ты что, хочешь, чтобы тебя провели через хирурга? Что тебе надо в покоях фаворита покойного императора?

Омега кричал, перемешивая свои слова с безумным хохотом, и только прислуга и Намджун видели слёзы, ручьём стекающие по его лицу. Альфа дёрнулся было к нему со словами:

— Сокджин, это же...

— Тебя не касается! — грубо обрывает его Джин. — Хватит того, что Хосок диктует мне, каким мне нужно быть! А я — не такой! Как только я совершу три поклона, моя душа будет свержена в Преисподнюю, так что, совсем неважно, что я делаю с телом!

Он вдруг бросился к письменному столу, схватил небольшой ножичек для вскрывания конвертов и с размаху воткнул себе в ладонь!

— Лекаря! Срочно! — заорал Намджун и снова дёрнулся к омеге, но тот выставил вперёд здоровую руку и велел:

— Ни с места! Или я воткну этот нож себе в горло, и тогда ни один лекарь не поможет! И вообще, как смеешь ты, альфа, приходить в мои покои? И не смей мне говорить, что травы работают: уже сейчас я вижу, как неприлично топорщатся твои штаны! Стража! Заберите вашего главу!

Естественно, ничего у Нама не топорщилось, но от испуга Сокджин наговорил лишнее, и Намджун прищурил глаза, глядя на бушующего омегу. В другое время он остановился бы, но этот случай — особенный! Он ещё помнил, с каким трудом отучил своего папу от «поглощения волшебного дыма», после которого Хёрин едва не потерял собственную личность! И сейчас он не посмотрит ни на что, сломает этого бывшего фаворита своего отца, но найдёт то, что он так старательно прятал! Резко отшвырнув от себя прислугу, Намджун сократил расстояние между собой и Джином в один прыжок, схватил его за запястье руки, в которой торчал нож, резко выдернул его и вышвырнул в открытое окно. Затем схватил полотно для обтирания после ванны и замотал в него кровоточащую руку! Тем же полотном замотал Сокджина и швырнул на футон, где прижал его к полу и запеленал, как младенца, в шёлковое одеяло. Снял с себя пояс и перетянул им омегу так, что Сокджин стал задыхаться и закричал:

— Что ты делаешь? Немедленно отпусти меня!

Но Намджун внимательно оглядывал небольшую комнату бывшего фаворита: стеллаж с книгами, которые, явно, часто читали, но спрятать там траву не получится. Напольные треножники с нормальными благовониями или лампами. Огромная ваза, но в ней стояли цветы, и если спрятать траву там, она промокнет и станет непригодной. Гардероб стоял в другом углу, но Намджун уверенно двинулся к нему. По обеспокоенному выражению лица Сокджина альфа понял, что нашёл правильное направление. Вскоре все вещи омеги лежали на полу небрежной горкой, а в руках главы стражи гарема был злосчастный пучок травы. Намджун наклонился к Сокджину и прорычал:

— Вопрос в другом — что творишь ты? Разве ты не знаешь, что это тебя погубит? — тряс он перед лицом омеги травой. — Ты что, забыл, как мой папа забывал моё имя? Знаешь, сколько времени я выводил его из этого состояния? Почти три года, Джин! Три года я день и ночь держал его связанным в запертой комнате, слушая его вопли и проклятия. Джин, кто принёс тебе эту гадость в первый раз? Умоляю, скажи мне!

Джин с яростью плюнул в склонившееся над ним лицо и прокричал:

— Не смей лезть в мою жизнь! Кто ты такой, чтобы говорить мне, как жить? Скажи, Нам!

Глава стражи вытер лицо. В двери показался лекарь. Намджун пригласил его, распаковал Сокджина и держал его в объятиях, пока лекарь обрабатывал и смазывал его рану мазями, бинтовал и громко давал рекомендации прислуге, потому что всё это время Джин поливал брата императора изысканной бранью, которую сумел найти в книгах и выучить, чтобы при случае применить её. И вот он, тот самый случай! И омега старается, вырываясь из рук главы стражи — пинаясь, щипаясь здоровой рукой, смачно харкая в лицо альфе. Наконец лекарь покинул их и, пока прислуга отвернулся, чтобы закрыть дверь, Нам быстро накрыл рот омеги своими губами, и в тот же момент Джин обмяк в его руках, потеряв сознание.

Альфа уложил бунтаря на футон, снова схватил прислугу за шкирку и поволок в сторону выхода из гарема, бросив через плечо:

— Два стражника, останьтесь тут до моих дальнейших распоряжений! Бывшего фаворита императора не выпускать ни под каким предлогом! Расставьте под окнами его слуг и велите им следить, чтобы хозяин не покинул своих покоев. В общем, отвечаете мне за него головой!

Через час, когда он уже запихал провинившегося в одну из темниц и вернулся в гарем, он, несмотря на поздний час, пошёл в покои Хосока: тот должен знать, что происходит в его гареме. Глава гарема принял его довольно быстро, потому что почти не тратил времени на макияж и украшения. И вот уже трое, отвечающих за гарем, сидят и не знают, что предпринять в такой ситуации? Гарем — закрытое сообщество, где почти все на виду, особенно фавориты. Но прислуги так много, что уследить за каждым просто невозможно! И нет никакой гарантии, что Сокджин не найдёт другой источник, чтобы травить себя. Намджун настаивает:

— Хосок, ты же понимаешь, что выдавать его сейчас замуж нельзя?

Хосок понимает: если министр примет в мужья бывшего фаворита-наркомана, то очень скоро все будут говорить, что гарем императора ничем не отличается от притона! Намджун хмуро говорит:

— Хотя, я могу жениться на нём и забрать в свой дом, где ему будет обеспечен уход и внимание. Решай быстрее, Хосок.

Омега рассматривает вечного соперника своего сына. Но вот здесь есть разница: император не может брать в свой гарем наложников из гарема предыдущего правителя. А вот про родственников императора ничего не говорилось. Для Джина это стало бы отличным вариантом, однако эти двое ведут себя так, словно готовы развязать войну, стоит только кому-то показать, что готов принять вызов! Поэтому Хосок интересуется:

— Джун, как ты сможешь усмирить его? Ведь ты — следующий после меня, кого Джин ненавидит сильнее всего на свете! Я не уверен, что могу подвергать тебя таким испытаниям.

Однако Намджун говорит:

— Просто доверься мне, Хосок. Если ты помнишь, то когда-то именно я мог усмирить твоего сына и этого мальчишку. Надеюсь, теперь, пока он такой уязвимый, я смогу разбудить в нём того малыша.

Хосок не спешит принимать решение — если Намджун официально женится, ему придётся бросить пить травы, подавляющие его мужское естество, чтобы Джин смог зачать. А полноценным альфам нечего делать в гареме! Но Намджун — глава стражи. Хосок поворачивается к Мину — когда-то именно он занимал этот пост, будучи братом императора и пока Нам был слишком молодым. Потом Юнги мог бы уйти и даже жениться, но он остался... И теперь опять кивает, понимая главу гарема без слов:

— Я согласен.

Намджун качает головой: трава, конечно, не нож, но постоянный и длительный приём этой отравы вполне может стать необратимым. И что, его дядя так и не сможет познать счастья? Нам со злостью смотрит на Хосока и требует:

— Отпусти его! Разве он мало принёс жертв? Возможно, он ещё сможет стать отцом!

Мин улыбается и говорит:

— Спасибо за заботу, Намджун, но я тут по своей воле.