Точка кипения.
ГЛАВА 7
Тᴏчᴋᴀ ᴋиᴨᴇния.
•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•
𝐍𝐞𝐧𝐨𝐯𝐞𝐬𝐭 𝐛𝐲𝐯𝐚𝐞𝐭 𝐬𝐥𝐚𝐝𝐤𝐨𝐲
Машина скользила по мокрому асфальту, превращая огни города в размытые смазанные полосы, словно кто-то провел мокрой кистью по картине, стирая четкие границы. В салоне царила гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушенным мурлыканьем мотора и ритмичным, гипнотизирующим стуком дворников о стекло. Лейла уставилась в окно, но видела не ночной город, а внутреннюю пустоту, пытаясь осмыслить чудовищный разрыв между тем вечером, который начинался как побег, и тем кошмаром, в который он превратился.
Ее взгляд, блуждающий без цели по салону, упал на его руки, все еще сжимающие руль. Они были изуродованы. Костяшки содраны в кровь, на некоторых зияли глубокие, рваные раны, из которых сочилась алая кровь, смешиваясь с дождевой водой и размазываясь по коже. Это были не царапины. Это были следы той безжалостной ярости, которую он обрушил на ее обидчиков. Ярости, вызванной ею.
Они остановились на красном светофоре. Лейла медленно подняла глаза, скользнув по его профилю. Его губа была распухшей и разбитой, а на скуле красовался длинный, тонкий порез, будто от лезвия. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из мрамора – суровым, замкнутым, но в этих новых отметинах читалась уязвимость, которую она никогда бы не связала с Джейем Паком.
Чувство вины, острое и едкое, как кислота, подступило к горлу. Это она его позвала. Это из-за нее он сейчас весь в крови. Он, который ненавидел ее, примчался сквозь ночь, чтобы... спасти. Слово отзывалось в ее сознании странным, незнакомым эхом.
— Джей,– ее голос прозвучал хрипло и тихо, едва нарушая тишину.
— Да, Лейла?– он не повернулся, продолжая смотреть на дорогу, его пальцы слегка постукивали по рулю.
— У... у тебя кровь,– она кивнула в сторону его рук.
Он мельком глянул на свои окровавленные костяшки и усмехнулся, коротко и беззвучно, скорее похоже на гримасу.
— Пустяки. Всего лишь царапины. Не умру.
Но ее глаза снова наполнились слезами. На этот раз не от страха, а от этого жгучего, невыносимого чувства вины и чего-то еще, чего она не могла определить. Может, жалости? Или благодарности, смешанной со стыдом?
— Останови машину.
— Лейла, здесь нельзя останавливаться.
— Останови машину, Джей,– повторила она, и в ее тоне, слабом, но твердом, послышалась та самая сталь, что была у нее за ужином, когда она давала ему отпор. Она не могла сидеть сложа руки и смотреть, как он истекает кровью из-за нее.
Джей вздохнул, резким, раздраженным движением дернув рычажок поворотника. Он свернул на ближайшую пустынную обочину, затененную разросшимися кронами старых кленов, и мягко заглушил двигатель. Шум дождя по крыше и стеклам сразу стал громче, интимнее, загоняя их в еще более тесное, изолированное пространство.
— Лейла...– начал он, оборачиваясь к ней, его лицо выражало лишь усталое непонимание.
Но она его резко перебила.
— Молчи.
Она порывисто полезла в свою сумку, которую сжимала все это время так, что костяшки ее пальцев побелели. Дрожащими, почти не слушавшимися руками она достала упаковку влажных салфеток, маленький флакон с антисептиком голубоватого оттенка и, наконец, заветную пачку пластырей – ее вечных спутников на случай войны с неудобной обувью. Привычные предметы в этой адской ситуации казались абсурдными, но они давали ей точку опоры, простое, понятное действие.
Она вскрыла упаковку, налила на салфетку антисептик. Резкий, химический запах спирта заполнил салон, перебивая запах кожи и дорогого парфюма. Джей молча наблюдал за ее действиями, его темные глаза были прикованы к ее ловким, все еще вздрагивающим пальцам. Когда она закончила приготовления, он поднял взгляд с ее рук на лицо.
Лейла замедлилась, ее дыхание стало прерывистым. Она медленно, почти робко, подняла дрожащую руку и коснулась его лица. Пальцы едва касались его кожи у виска, но от этого легчайшего прикосновения по его спине пробежала резкая, почти электрическая волна мурашек. Он не дрогнул, но его зрачки расширились. Второй рукой, с зажатой в ней пропитанной антисептиком салфеткой, она аккуратно, с замиранием сердца, приложила ее к его разбитой губе.
Джей резко зашипел от боли, инстинктивно зажмурившись, его кулаки снова сжались на коленях, но он не отстранился. Он лишь стиснул зубы, и мышцы на его шее напряглись, как канаты.
— Чёрт! Лейла,– вырвалось у него хрипло, но в его голосе не было гнева, лишь сдавленная, животная боль.
— Прости... Сильно больно?– ее голос был беззвучным шепотом, полным неподдельного сочувствия.
Она инстинктивно подула на рану, легкий, прохладный поток ее дыхания на секунду заглушил жгучую боль. Это был детский, неосознанный жест, но он сработал. Джей приоткрыл глаза и посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то неузнаваемое, какая-то сломанная защита. Потом она отстранила салфетку, достала тюбик с заживляющей мазью, выдавила каплю себе на палец и вновь прикоснулась к его губе. Ее движение было удивительно нежным, почти интимным, пальчик осторожно втирал прохладный гель в опухшую, окровавленную кожу.
Он смотрел на нее, не отрываясь, впитывая каждую деталь: мокрые, слипшиеся ресницы, капли дождя, застывшие, как слезы, на ее щеках, сосредоточенный, дрожащий изгиб бровей. Она была бледной, испуганной, но в ее действиях была решимость, которая заставляла его сердце биться с непривычным, сбивающим ритмом.
Она почувствовала его взгляд, тяжелый и пристальный, и подняла глаза. Их взгляды встретились, снова оказавшись в опасной, сантиметровой близости. В его темных, бездонных зрачках плясали отблески уличных фонарей, пробивавшиеся сквозь завесу дождя, и в них она увидела не ярость, не ненависть, а нечто сложное, неуловимое и тревожащее – отзвук боли, усталости, вопрос, на который не было ответа. Она смутилась, ее рука замерла у его лица. Сердце бешено заколотилось, уже по другой, совершенно новой и пугающей причине.
С громким, сдавленным «кхм» она отстранилась, откинувшись на спинку кожаного сиденья, словно обожженная.
— Все,– прошептала она, глядя в свое окно, чувствуя, как жар разливается по ее щекам.— Скулы... я не дотянусь.
Он ничего не сказал. Просто взял у нее из рук салфетку с антисептиком и сам, резкими, привыкшими к боли движениями, протерл порез на скуле. Он сделал это так, будто зашивал рану на самом себе, без тени сомнения или жалости к себе.
Оставшийся путь до дома они проделали в гробовом молчании, оба боясь нарушить хрупкую, невидимую грань, которая только что дрогнула между ними. Воздух был наполнен невысказанными словами, вспышкой той странной близости, что была страшнее любой их ссоры.
Машина бесшумно подкатила к особняку. Лейла первая выпорхнула из салона, не глядя на него, и почти побежала к парадной двери, ее каблуки отчаянно стучали по мокрой брусчатке. Джей тоже поспешно вышел, захлопнув дверь с глухим, финальным стуком. В доме царила мертвенная тишина, родители, похоже, уже спали, и эта тишина была оглушительной.
Щелчок замка за ее спиной заставил ее обернуться. Джей, опустив голову, шел следом и чуть не столкнулся с ней в просторной, освещенной лишь ночником прихожей. Он поднял взгляд. И снова – эта молчаливая, невыносимая встреча.
Она смотрела на него своими большими, невинными зелеными глазами, ее ресницы, все еще влажные, часто вздрагивали, будто она заново переживала каждый миг этого вечера – от ужаса в переулке до нежности в машине. Он видел в ее взгляде отголоски паники, благодарность, стыд и то самое тревожное любопытство, что отражалось и в его собственной душе.
Без слов, как по молчаливому соглашению, они разошлись в разные стороны – она к своей комнате, он к своей. Две двери закрылись почти одновременно, с тихими, но окончательными щелчками, отгораживая их друг от друга, но не в силах заглушить гул тех новых, опасных и неотвратимых чувств, что родились в эту штормовую ночь. За каждой из этих дверей начиналась своя битва – с воспоминаниями, с страхами, и с тем странным, неуклонным притяжением, которое уже нельзя было игнорировать.
Глава не могла закончиться с поворотом ключа в замке. Она продолжилась в гулкой, давящей тишине ее спальни, в такт бешено колотившемуся сердцу, которое, казалось, так и не успокоилось с того момента, как его черный Ламборгини вынырнул из дождя.
Лейла скинула с себя промокшее, пропахшее страхом и чужим потом платье, словно сбрасывая с кожи саму память о том переулке. Быстрый, почти ошпаривающий душ должен был смыть с нее остатки того ужаса, липкий налет чужого прикосновения и холод асфальта. Горячие струи обжигали кожу, но были бессильны против ледяной дрожи, сидевшей глубоко внутри, в самых костях. Вода смыла грязь, но не смогла смыть образ его рук на руле, изуродованных, в крови. Его крови, пролитой за нее.
Она надела свою самую легкую, почти невесомую пижаму из шелковистого хлопка, но и она казалась грубой, натирающей воспаленные нервы.
"Не думай. Просто не думай",– приказывала она себе, забираясь под одеяло. Но мысли, коварные и цепкие, как ядовитые плющи, уже оплетали ее сознание. Они предали ее, обернувшись против нее самой. Воспоминания накатывали волнами: грубые хриплые голоса, холод кирпича за спиной, животный ужас, заставивший ее позвонить ему. И затем – его появление. Не спасение, нет. Это было нечто иное, более дикое и пугающее. Ярость в его движениях, холодная, безжалостная эффективность, с которой он крушил все на своем пути. И потом... его объятия. Неожиданно сильные, почти грубые, но ставшие в тот миг единственной точкой опоры в рушащемся мире.
Она ворочалась, пытаясь найти позу, в которой тело забыло бы о пережитом шоке, но напряжение лишь копилось, сковывая плечи и сжимая виски тугой повязкой. Тиканье часов на прикроватной тумбе звучало как удары молотка по наковальне. В голове бесконечной петлей прокручивался момент в машине: его лицо в сантиметрах от ее, теплое дыхание, смешавшееся с ее, и то неуловимое, тревожное что-то, что мелькнуло в его обычно холодных, насмешливых глазах.
Сдавленный стон вырвался из ее груди. Так нельзя. Нужно отвлечься. Выпить чего-то горячего, заглушить этим чаем ком в горле, заставить руки перестать дрожать.
Она спустилась вниз по широкой лестнице, ее босые ноги бесшумно скользили по холодному паркету. Огромный дом спал, погруженный в сонную, безразличную роскошь. На кухне царил уютный полумрак, нарушаемый лишь мягкой подсветкой подвесных шкафов. Тишина здесь была иной – умиротворяющей, но она лишь подчеркивала гулкую пустоту внутри нее.
Она наполнила прозрачный чайник водой, и звук льющейся жидкости показался ей оглушительно громким. Поставила его на конфорку, щелчок поворотного переключателя отозвался эхом в тишине. Пламя вспыхнуло синим цветом, затем сменилось на ровное, почти гипнотическое желто-голубое кольцо. Она взяла в руки круглую коробку с чаем, ее пальцы скользнули по гладкому картону.
"Бергамот и мята... успокаивает",– прочитала она про себя, но слова не несли никакого смысла.
Пока вода грелась, она замерла у плиты, глядя на пламя. И снова перед ней всплыли его глаза. Не те, что смотрели на нее с ненавистью за ужином. А другие. Темные, бездонные, в которых плясали отблески уличных фонарей, когда он смотрел на нее в машине. В них не было привычной насмешки. Была какая-то сложная, невысказанная мысль, тяжесть, которая давила на нее сильнее, чем любой упрек.
Вода начала тихо шуметь, на дне чайника затанцевали первые пузырьки. Она вздрогнула, вернувшись в реальность. В этот момент за ее спиной раздался мягкий, почти призрачный звук шага.
Лейла резко обернулась, сердце вновь провалилось в пустоту, на мгновение вернув ее в тот переулок. В проеме двери, окутанный тенями, стоял Джей.
Он застыл, увидев ее, будто не ожидал встретить здесь никого. Он был без пижамы, лишь в простых темных спортивных штатах, его торс, обычно скрытый под безупречными рубашками, был обнажен. При свете подсветки она увидела рельеф мышц, тонкую полоску шрама на ребре и – самое главное – темные, уже подсохшие ссадины на его костяшках. Он стоял неподвижно, и его взгляд, тяжелый и неспящий, скользнул по ее фигуре в тонкой пижаме, по ее растрепанным волосам, по широко раскрытым от испуга глазам.
Странная, тягучая пауза повисла в воздухе. Лейла первая отвела взгляд, повернувшись обратно к чайнику, который уже начинал закипать, пытаясь скрыть внезапную дрожь в коленях.
— Чего не спишь?– его голос прозвучал сзади тихо, низко, без привычной бархатной язвительности. Он был хриплым, будто от невысказанных слов.
Лейла медленно обернулась. Он осторожно, почти неслышно, подошел к кухонному столу и сел, откинувшись на спинку стула. Его руки, лежащие на столе, были сжаты в расслабленные, но все еще готовые к действию кулаки.
— Не спится,– выдохнула она, и ее собственный голос показался ей слабым и беззащитным.— Спустилась выпить чего-то горячего, чтобы заснуть.
Еще одна пауза, более напряженная, чем предыдущая. Она чувствовала его взгляд на себе, он был почти осязаем, как легкое прикосновение. Она собралась с духом, заставив себя посмотреть на него.
— Не хочешь чаю?– спросила она, и в ее тоне прозвучало что-то среднее между вызовом и мольбой о прекращении этого неловкого молчания.
Джей не ответил сразу. Он изучал ее – бледное, все еще испуганное личико, тень синяка под глазом, который только начинал проступать, дрожащие пальцы, теребящие край пижамной блузы. Потом его взгляд упал на ее губы, и он медленно, почти нехотя, кивнул.
Лейла снова повернулась к плите. Чайник закипел, испуская клубы пара. Ее движения были скованными, механическими. Она заварила чай в высокий прозрачный чайник, наблюдая, как темно-бордовые листья распускаются в воде, окрашивая ее в янтарный цвет. Затем ей понадобились кружки. Они стояли на верхней полке, до которой она никогда не могла дотянуться без стула.
Она потянулась на цыпочках, кончики ее пальцев скользнули по гладкому краю полки, но не могли зацепиться. Она сделала еще одно неуклюжее усилие, и в этот момент почувствовала его.
Не звук, не движение. Резкое, живое тепло за своей спиной. Он подошел бесшумно, как хищник. Его тело вплотную прижалось к ее спине, накрыв ее собой, но не касаясь. Она ощутила каждым нервом исходящий от него жар, напряжение его мышц, легкий, чуждый запах его кожи – дым, дорогой одеколон и что-то еще, металлическое, кровь.
Он навис над ней, его рука потянулась к полке прямо над ее головой, чтобы взять кружки. Его дыхание коснулось ее виска, горячее и ровное.
Лейла вздрогнула всем телом, как от удара током, и резко, почти инстинктивно, обернулась.
Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она застыла, заглянув в его глаза. А он завис, его рука все еще была вытянута к полке. И в этот миг его взгляд резко, кардинально изменился. Вся отстраненность, вся привычная маска холодного безразличия рухнула, испарилась без следа. Его глаза, темные и бездонные, приковались к ней с такой интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. В них читалось не просто удивление или любопытство. Это было нечто глубже, первозданнее, почти животное – осознание, изучение, жгучий, неразрешенный вопрос. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Видел не сводную сестру, не надоедливую помеху, а девушку. Хрупкую, испуганную, стоящую так близко, что он чувствовал трепет ее ресниц.
Он не отстранялся. Она не могла пошевелиться. Воздух на кухне сгустился, стал густым и сладким, как мед. Тишина звенела в ушах, и в ней слышалось лишь прерывистое дыхание Лейлы и тяжелое, ровное дыхание Джея. Он медленно опустил руку, так и не взяв кружку. Его взгляд скользнул с ее глаз на ее губы, задержался там на мучительно долгую секунду, затем снова поднялся навстречу ее растерянному взору.
В этом молчаливом взгляде, длящемся вечность, рушились все стены, вся их ненависть, все правила и запреты. И на пепелище оставалось лишь это – необъяснимое, опасное и неотвратимое влечение, которое они оба боялись назвать своим именем.
Время на кухне замерло, спрессовавшись в один бесконечный миг, висящий на острие его взгляда. Лейла не дышала, вся превратившись в слух и осязание. Гул в ушах нарастал, и сквозь него она слышала собственное бешено колотящееся сердце и его дыхание – ровное, но каким-то чудом удерживаемое под контролем.
Он не отступал. Его тело по-прежнему излучало жар, создавая вокруг нее невидимое силовое поле, выйти из которого она была не в силах. Его рука, опустившаяся с полки, медленно, почти неохотно, поднялась и коснулась ее виска. Кончики его пальцев, шершавые от содранной кожи на костяшках, провели по ее коже, отодвигая непослушную прядь волос. Прикосновение было обжигающим и в то же время бесконечно нежным, таким, какого она от него никогда бы не ожидала. От него по всему ее телу пробежали мурашки, и она непроизвольно прикрыла глаза, сдавленно вздохнув.
— Дрожишь,– его голос прозвучал глухо, почти как констатация факта, но в нем слышалось что-то еще – некое удивление, смешанное со странной ответственностью.
Она не могла ответить. Слова застряли в горле комом. Она лишь смогла снова открыть глаза и встретиться с его взглядом. Темнота в его зрачках казалась бездонной, и в ней теперь плескалось что-то неуловимое, тревожное и манящее одновременно. Он смотрел на нее, будто видел сквозь шелк пижамы, сквозь кожу, прямо в душу, в тот клубок страха, вины и зарождающегося, запретного любопытства, что сводил ее с ума.
— Мне... холодно,– солгала она шепотом, хотя ее тело пылало.
Уголок его рта дрогнул, но улыбки не последовало. Он не верил. Его пальцы скользнули с виска по линии щеки к подбородку, мягко принуждая ее не отводить взгляд.
— Лжешь,– тихо выдохнул он. Его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу, тонкую сеть капилляров в его глазах, след усталости под ними.— Тебе не холодно. Тебе страшно. Не от меня. От... этого.
Он не уточнял, что именно означало "это". В нем было все: их близость, натянутая тишина, воспоминание о его руках на руле и ее пальцах на его разбитой губе.
— А тебе?– внезапно сорвалось у нее, голос был хриплым и чужим,— Тебе не страшно?
Он замер, его взгляд на мгновение стал отстраненным, будто он искал ответ где-то глубоко внутри себя.
— Мне интересно,– признался он на удивление честно. Его большой палец провел по ее нижней губе, едва касаясь. Лейла вздрогнула, и по телу пронеслась новая, на этот раз сладкая и острая волна дрожи.— Интересно, это просто шок. Или...
Он не договорил. Вместо этого он наклонился еще на сантиметр. Их лбы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось – ее прерывистое и сбитое, его ровное, но ставшее глубже. Она чувствовала его запах – не дым и не одеколон, а просто его, чистую, мужскую эссенцию, смешанную с легким ароматом заживляющей мази, которую она сама же на него нанесла.
— Мы не должны,– прошептала она, но в ее голосе не было силы, лишь отзвук последней попытки сопротивления.
— Знаю,– согласился он так же тихо, его губы уже почти касались ее.— Но сегодня было слишком много "должен".
И это "но" повисло в воздухе, став их общим оправданием, их разрешением.
Он не поцеловал ее. Не сразу. Он просто позволил своим губам коснуться ее уголка рта, легкое, едва заметное прикосновение, которого было достаточно, чтобы мир перевернулся. Лейла зажмурилась, ее пальцы вцепились в складки его штанов на бедрах, ища опоры. Это было непохоже ни на что. Никакой ненависти. Никакой злобы. Только огонь, медленно разгорающийся из тлеющих углей их общей ярости и боли.
— Джей...– его имя сорвалось с ее губ стоном, мольбой и предупреждением одновременно.
Он оторвался от ее губ, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был тяжелым, по-прежнему прикованным к ней, но теперь в нем читалась решимость.
— Скажи стоп,– его голос прозвучал низко и хрипло.— Скажи, и я отойду. Сейчас же.
И в этом был последний, самый страшный выбор. Она могла остановить это. Вернуть все на круги своя, к привычной ненависти, к безопасной вражде. Но безопасность вдруг показалась самой ужасной тюрьмой.
Она не сказала "стоп". Вместо этого ее рука сама поднялась и коснулась его щеки, пальцы скользнули по шершавой, небритой коже, ощутили твердый уголок его скулы. Она видела, как его зрачки расширились, поглощая радужку, в ответ на ее прикосновение.
Это было все, что ему было нужно.
Его губы нашли ее наконец по-настоящему – не с жадностью, а с какой-то обреченной, исследующей нежностью, как будто он и сам не мог поверить в то, что происходит. И она ответила. Сначала робко, затем с той же отчаянной яростью, с какой он дрался за нее в переулке. Ее руки обвили его шею, вцепились в короткие, жесткие волосы на затылке. Его руки скользнули с ее талии на спину, прижимая ее к себе так сильно, что кости затрещали, стирая последние следы того чужого, грязного прикосновения, заменяя его своим, жгучим и властным.
Чайник на плите, давно перестав кипеть, тихо остывал. Мир за пределами их спутанного дыхания и бьющихся в унисон сердец перестал существовать. Они парили над пропастью, которую сами же и создали неделями ненависти, и в этот миг их падение казалось единственно возможным, неотвратимым и бесконечно желанным.
Его поцелуй не был нежным. Это было нападение, капитуляция и приговор, вынесенный ими обоими. В нем была вся ярость их споров, вся горечь обид и вся та бешеная, животная радость, что он был жив, а она – цела. Он не исследовал, он заявлял права. Его язык властно вторгся в ее рот, и она ответила ему с той же отчаянной силой, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, пока края стола не врезались ей в спину.
Когда у них закончился воздух, он оторвался, но лишь для того, чтобы прижать ее лоб к своему. Его дыхание было горячим и прерывистым, как у загнанного зверя.
— Лейла...– его голос звучал хрипло, почти как рычание. В нем не осталось ни капли прежней насмешки, только чистая, нефильтрованная агония.— Скажи, чтобы я остановился. Скажи, что ненавидишь меня. Скажи что-нибудь.
Но она не могла. Ее губы горели, а все тело трепетало от одного этого прикосновения. Вместо слов она провела рукой по его груди, чувствуя под пальцами шрам и бешеный стук его сердца. Этот простой жест был ответом красноречивее любых клятв.
Он издал сдавленный стон, и его руки снова нашли ее лицо. На этот раз его прикосновение было иным – не властным, а почти благоговейным. Большие, грубые ладони с ободранными костяшками с нежностью, от которой слезы навернулись ей на глаза, обхватили ее щеки. Его большой палец провел по ее мокрой от его поцелуя нижней губе.
— Я столько недель смотрел на эти губы и думал только о том, какие ядовитые слова они говорят,– прошептал он, и его взгляд был прикован к ее рту.— А сейчас... сейчас я не могу вспомнить ни одного.
Он снова поцеловал ее, но теперь это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй. Поцелуй, который стирал годы вражды, смывал все оскорбления и насмешки. Он был сладким и горьким одновременно, как яд, от которого не хотелось искать противоядия.
Его руки соскользнули с ее лица на шею, на хрупкие ключицы, ощутимо дрожа. Он замер, его губы оторвались от ее губ, чтобы оставить горячий, влажный след на ее шее. Лейла запрокинула голову, издав тихий, беспомощный звук, когда его зубы слегка задели нежную кожу.
— Ты дрожишь,– он прошептал это прямо в ее кожу, и его голос вибрировал где-то у нее в груди.
— И ты тоже,– выдохнула она, запуская пальцы в его волосы.
Он засмеялся – коротко, горько и беззвучно.
— Конечно, дрожу. Я только что переступил последнюю черту, которую мы всегда так старательно не переступали.
Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его лицо было искажено не болью, а какой-то невыносимой внутренней борьбой.
— Мы сожжем все дотла, Лейла. Нас не простят. Нас поймут.
— Нам уже нечего терять, Джей,– ее голос прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью.— Сегодня в том переулке мы уже все потеряли. А здесь... мы можем что-то найти.
Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря – страх, желание, отчаяние и та самая, давно забытая надежда. Он искал в ее взгляде хоть каплю сомнения, тень раскаяния, но нашел лишь то же безумие, что пылало и в нем.
— Я не буду хорошим для тебя,– предупредил он, его голос снова стал низким и опасным.— Я не умею быть нежным. Я не знаю, как это – любить. Я знаю только, как ненавидеть. И сейчас... сейчас я ненавижу все вокруг, кроме тебя.
Это было самое честное признание, которое она когда-либо слышала от него. Оно было уродливым и прекрасным одновременно.
— Я тоже,– призналась она.— И мне достаточно.
Это стало последним барьером, рухнувшим между ними. С резким, сдавленным выдохом он снова привлек ее к себе, и его поцелуй стал глубже, отчаяннее. Его руки скользнули под тонкую ткань ее пижамы, и она вздрогнула от прикосновения его горячих ладоней к своей коже. Она отвечала ему с той же страстью, срывая с него маску холодности и открывая под ней пылающую, живую рану, которая звала ее по имени.
Они стояли посреди спящего дома, в свете луны, пробивавшейся сквозь окно, две одинокие, сломленные души, нашедшие друг в друге не спасение, а погребальный костер для своей старой жизни. И в этом огне было страшно, больно и невыносимо прекрасно. Они падали в бездну, и впервые в жизни падение казалось единственно верным путем.
Его руки поднялись и вцепились в столешницу по обе стороны от нее, замыкая ее в пространстве между своими руками, полное его тепла, его дыхания, его сущности. Он больше не целовал ее, а смотрел, его взгляд пылал с такой интенсивностью, что ей казалось, будто он видит не ее, а какую-то другую, потаенную истину, скрытую в самой глубине ее существа.
— Я не буду сожалеть,– выдохнул он, и каждый звук был похож на клятву, выжженную на раскаленном металле.— Завтра. Послезавтра. Никогда. Даже если это ад, я пойду в него с тобой.
— Это и есть ад,– прошептала она, ее пальцы дрожали, расстегивая пуговицу на его штанах, встречая лишь сопротивление жесткой ткани и напряжение его мышц.— Мы в нем с самого начала. И только сейчас он стал по-настоящему нашим.
Он издал звук, нечто среднее между стоном и рычанием, когда ее пальцы нашли его. Горячего, твердого, полного желания, которое отражало ее собственное. Он был воплощением всей его силы и всей его уязвимости, и в этом была пугающая, всепоглощающая власть.
— Лейла...– его голос сорвался, когда она обхватила его ладонью.— Ты уверена?
Вместо ответа она потянула его за шею, прижимая к себе, и прошептала ему в губы, вкладывая в слова всю свою ярость, всю свою боль и всю внезапно обретенную надежду:
— Сделай так, чтобы я забыла. Заставь меня забыть все. Чужое прикосновение. Свой страх. Все, кроме тебя. Только тебя.
Это было все, что ему было нужно. Последние нити контроля лопнули. Он резко повернул ее, пригнув к столу. Холодная поверхность впилась в ее горячие ладони. Он стоял сзади, его тело прижималось к ней, а одна рука обвивала ее талию, притягивая ее так близко, что она чувствовала каждый его мускул, каждое биение его сердца у себя в спине.
Его губы приникли к ее шее, к тому нежному месту, где пульс выбивал безумный ритм. Он не целовал, а кусал, помечая, забирая, стирая память о любом другом прикосновении. Его свободная рука скользнула под шелк ее пижамы, грубая ладонь провела по ее животу, заставив все внутренности сжаться в тугой, сладкий узел, а потом поднялась выше, к груди, сжимая ее с такой силой, что у нее перехватило дыхание, и в глазах потемнело от нахлынувшей волны удовольствия.
— Ты вся дрожишь,– прошептал он ей в ухо, и его голос был густым, как мед, и опасным, как лезвие.— Вся. Скажи мне, что ты хочешь. Скажи.
— Тебя,– это был не шепот, а хриплый, разорванный стон.— Только тебя, Джей. Только...
Он не дал ей договорить. Его рука резко дернула вниз штаны ее пижамы, и струя холодного воздуха на мгновение обожгла кожу. Потом его пальцы коснулись ее там, в самой сокровенной, горячей и влажной глубине, и она вскрикнула, ее ноги подкосились. Он поймал ее, не давая упасть, его рука на ее талии была как стальной обруч.
— Боже...– вырвалось у него, когда он почувствовал, насколько она готова, насколько она хочет его. В его голосе было изумление, почти благоговение перед этой силой, которая была сильнее их обоих.
Он не стал медлить. Не было нежности, не было осторожности. Была только насущная, дикая необходимость. Одним резким, властным движением он вошел в нее. Она закричала, впиваясь ногтями в полированную поверхность стола, ее спина выгнулась от боли, которая в тот же миг превратилась в самое острое, самое всепоглощающее удовольствие, которое она когда-либо знала. Это было похоже на падение с огромной высоты и на взлет одновременно.
Он замер на секунду, его дыхание было тяжелым и горячим у нее на шее. Его рука сжала ее бедро, и она почувствовала, как он весь напрягся, сражаясь с собой, пытаясь дать ей привыкнуть.
— Больно?– его голос был хриплым от напряжения.
— Не останавливайся,– простонала она в ответ, откинув голову назад, на его плечо.— Пожалуйста, не останавливайся.
Это сломало последние преграды. Он начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо вымеряя каждое движение, каждый толчок, который заставлял ее терять рассудок. Потом быстрее. Глубже. Яростнее. Его рука снова скользнула к тому чувствительному бугорку между ее ног, и он принялся ласкать его в такт своим движениям, доводя ее до исступления.
Стол скрипел, отстукивая безумный ритм об пол. Их дыхание смешалось в едином порыве. Она ничего не видела, не слышала, только чувствовала – его внутри себя, его руки на своем теле, его губы на своей коже. Это было уничтожение. И воскрешение. Он стирал ее прежнюю, напуганную, ненавидящую его версию, и на ее месте рождалась новая – пламенная, жаждущая, его.
— Я не могу... Я сейчас...– ее слова распались на бессвязные звуки, когда волна оргазма накатила на нее, внезапная, сокрушительная, вырывая из груди дикий, сдавленный крик. Ее тело затряслось в судорогах удовольствия, сжимая его внутри себя.
Его собственное движение стало хаотичным, отчаянным. Он прижал ее к себе изо всех сил, его лицо уткнулось в ее шею, и он прошептал ее имя – не «Лейла», а то самое, детское, которое она ненавидела, но сейчас оно прозвучало как самая главная молитва в ее жизни.
— Лель...
И с этим именем на устах он достиг пика, его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он излился в нее, с тихим, сдавленным стоном, полным муки и освобождения.
Они замерли, обессиленные, покрытые потом, их сердца колотились в унисон. Он все еще держал ее, его вес давил на нее, но она не хотела, чтобы он отпускал. Она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, а его рука, все еще лежащая на ее животе, мягко поглаживает ее кожу.
Он медленно вышел из нее, и она почувствовала странную, физическую пустоту. Он повернул ее к себе. Его лицо было уставшим, разбитым, но очищенным. В его глазах не было ни ненависти, ни триумфа. Было лишь молчаливое, шокированное понимание того, что они только что натворили.
Он не сказал ничего. Он просто притянул ее к себе и крепко, почти до боли, обнял. И она уткнулась лицом в его шею, вдыхая его запах, теперь смешанный с ее собственным, и слушала, как бешеный ритм его сердца постепенно замедляется.
Они стояли так посреди темной кухни, среди запаха остывшего чая и секса, два заклятых врага, нашедших в объятиях друг друга свое самое страшное и самое желанное падение. И тишина, что окружала их, была уже не враждебной, а звенящей от значимости того, что больше нельзя было вернуть назад.
——————————————————
Ну что я могу сказать... Просто знайте что автору очень стыдно. Не знаю под чем я была когда писала эту главу, но всё жеее, когда-нибудь но это должно было случиться, так что в принципе я чиста, хехе. Ребятки, ставьте звёздочки когда читаете, главы и так выходят редко из-за мой учёбы, а так я хотя бы буду знать и продолжать выкладывать их почаще ^^
Ваша Valian Park✨