Ядовитый Ужин.

                               ГЛАВА 3
                       Ядᴏʙиᴛый ужин.

         •❅──────✧❅✦❅✧──────❅•
                 𝐍𝐞𝐧𝐨𝐯𝐞𝐬𝐭 𝐛𝐲𝐯𝐚𝐞𝐭 𝐬𝐥𝐚𝐝𝐤𝐨𝐲

— Нет.

Это слово, резкое и окончательное, как хлопок захлопывающейся книги, повисло в просторном кабинете, нарушив его торжественную, давящую тишину. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом дорогой полировки для дерева, старинной кожи и едва уловимым ароматом сигар – знаком власти, который Энтон, отец Джея, культивировал вокруг себя годами.

Кабинет был воплощением его статуса. Высокие потолки, украшенные лепниной, огромное панорамное окно, выходящее в идеально ухоженный сад с фонтаном, стены, обшитые темным дубом, за которыми скрывалась звукоизоляция. За массивным письменным столом из красного дерева, больше похожим на трон, восседал сам Энтон. Мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками, пронзительным холодным взглядом и лицом, на котором деньги и власть высекли безжалостные, но аристократичные морщины. Он был облачен в идеально сидящий костюм, даже сейчас, в собственном доме, он не позволял себе расслабиться.

Джей стоял перед ним, засунув руки в карманы узких черных джинсов. Он был одет в контраст отцу – просторная футболка с принтом какой-то неизвестной отцу группы, потрепанная косуха. Его мокрые, черные как смоль волосы были всклокочены, а на лице застыла маска откровенного, вызывающего презрения. Он только что вернулся откуда-то, и капли дождя еще поблескивали на его косухе.

— Повтори,– голос Энтона был ровным, низким, без единой нотки повышения тона, но от этого он становился только опаснее. Он не кричал. Он никогда не кричал. Его гнев был ледяным и тихим, как глубина океана.

— Я сказал: нет,– парировал Джей, не отводя взгляда.— Я не пойду на этот ваш дурацкий ужин. Я не собираюсь знакомиться с твоей новой пассивой и ее, будь она неладна, дочерью. У меня есть дела поважнее.

— Дела?– Энтон медленно отложил перо, которое вертел в пальцах.— Твои "дела" обычно заканчиваются в полицейских протоколах или на первых полосах желтой прессы. У меня для тебя новость, Джейсон. Твои легкомысленные тусовки – это не дела. Это позор для фамилии.

— О, фамилия!– Джей истерично усмехнулся.— Священная корова, которую ты доил все эти годы! Извини, что пятнаю наше "честное" имя, отец.

— Хватит!– наконец, в голосе Энтона дрогнула сталь. Он встал, и его высокая, подтянутая фигура вдруг показалась еще более массивной.— Ты будешь там. Ты будешь вести себя прилично. Ты улыбнешься этой девушке и ее матери. Лиля – моя гостья. И вскоре она станет частью этой семьи.

— Частью семьи?– Джей сделал шаг вперед, его глаза полыхали.— После мамы? Ты серьезно? Ты так быстро заменяешь все, что тебе мешает, да? Жену, совесть... Теперь вот очередь сына подойти? Найдешь себе нового, более послушного?

Лицо Энтона исказилось гримасой гнева, но он тут же взял себя в руки.

— Не смей говорить о ней. Ты ничего не понимал тогда и не понимаешь сейчас. Это мое решение. Моя жизнь. И ты будешь следовать правилам, пока живешь под моей крышей и тратишь мои деньги.

— Да? Ну что ж,– Джей язвительно ухмыльнулся.— Может, мне стоит перестать? Освободить тебя от такого обуза?

— Не испытывай мое терпение, Джейсон. Ты идешь на этот ужин. Это приказ.

— Приказ?– Джей с ненавистью выдохнул.— Я тебе не солдат. И не раб. Знакомься с кем хочешь. Женись, разведись, заводи новых "родственников". Но делай это без меня.

Он резко развернулся, его косуха взметнулась за ним. Он не стал ждать ответа, не стал смотреть на побелевшие от ярости кулаки его отца, сжимавшие край стола. Джей вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, так что стекла в витрине с коллекционными часами задребезжали.

Он быстрыми, злыми шагами прошел по бесконечному коридору, устланному мягким ковром, мимо бездушных картин в золоченых рамах, отражаясь в глянцевых поверхностях консолей. Этот дом был не домом. Это был музей, мавзолей, где его отец был и смотрителем, и главным экспонатом. И Джей всегда чувствовал себя здесь чужим, непрошеным гостем, которого терпят из вежливости.

Выбежав через парадную дверь на подъездной круг, он вдохнул полной грудью влажный, прохладный воздух. Прямо перед ним, низкая, хищная и блестящая, стояла его черная  Ламборгини. Она была единственным счастьем в этой жизни, которую он выбрал сам, на свои, как он считал, честно заработанные деньги. Она была его свободой, его броней, его протестом.

Он сел в салон, и дверь, поднявшись вертикально, с глухим стуком закрылась, отсекая его от этого мира фальшивого благополучия. Заверещал стартер, и двигатель ожил с оглушительным, яростным ревом, который разорвал приличную тишину фешенебельного района. Джей с силой вдавил педаль газа в пол.

Шины с визгом пробуксовали на мокром асфальте, оставляя черные следы, и черный суперкар, как разъяренный зверь, сорвался с места, умчавшись в серую пелену дождя. Он ехал, не зная куда, но зная точно – прочь. Прочь от отца, от его приказов, от предстоящего ужина и от мысли о той самой девчонке с зелеными глазами, которая теперь, благодаря отцу, должна была стать частью его жизни.

                                   ***

Оглушительный рев двигателя был единственным звуком, который мог заглушить яростный стук его собственного сердца. Джей мчался по ночному городу, вжимаясь в кожаное кресло, словно пытаясь физически убежать от давящей тяжести разговора с отцом. Через двадцать минут его "Ламборгини" с рычащим шипением тормозила у тротуара перед "Элизиумом" - самым пафосным и закрытым клубом города. Он бросил ключи специальному парню слуге, даже не взглянув на него, и исчез в темноте за тяжелой дверью.

Здесь был его привычный антидот – грохот басов, приглушенный свет, пахнущий дорогим парфюмом и грехом, и ощущение, что ты просто тело в толпе, без имени и прошлого. Он заказал у бара двойной виски, выпил залпом, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается по венам, но не приносит желанного забвения. Затем он набрал Сонхуна.

— Элизиум. Сейчас,– бросил он в трубку и отключился.

Не прошло и получаса, как Сонхун уже был рядом. Он вошел в клуб не как гость, а как его законный владелец – с невозмутимым спокойствием, его скульптурное лицо с россыпью родинок отражало вспышки стробоскопов. Он нашел Джея в полузакрытом ложе, уже в компании двух девиц. Одна, платиновая блондинка с томным взглядом, устроилась на коленях у Джея, ее губы скользили по его скуле, спускались к шее, оставляя влажные следы. Ее пальцы впились в его волосы.

Джей обнял ее, его руки скользнули по ее обнаженной спине, прижимая ближе. В нем все горело и требовало забвения. Он пытался уткнуться в ее шею, вдохнуть чужой аромат, потеряться в такте музыки и прикосновений. Но за веками, вместо темноты, горели другие глаза. Ярко-зеленые, как ядовитая трава, полные такого же огня и ненависти, что бушевали в нем самом. Эта змеюка. Ее образ, будто намертво вцепившийся крюк, сидел в его мозгу. Черт возьми, я думаю о НЕЙ? Сейчас, когда у меня на коленях сидит девушка, которая явно не против продолжить?

Его взгляд машинально скользнул в сторону. Вторую девушку, брюнетку с кукольным лицом, Сонхун уже устроил у себя на коленях, но куда более откровенно. Девушка, раскачиваясь в такт музыке, с томными стонами приподнималась и вновь опускалась на него, ее руки впились в его плечи. Сонхун спокойно сидел, одна его рука лежала на ее оголенной талии, другая – на ее бедре, направляя движения. В его взгляде читалось легкое, отстраненное удовольствие, полный контроль над ситуацией и собой. Они с Джейем были настолько близки, что подобные сцены никогда их не смущали. Сонхун всегда умел отдаваться моменту, но его разум всегда оставался холодным и трезвым, в отличие от Джея, который бросался в омут с головой, пытаясь утопить в нем свои проблемы.

Вдруг Сонхун встретился с ним взглядом. И чего-то в лице Джея, в его остекленевшем, отстраненном выражении, он, должно быть, прочитал.

— Что-то не так?– его голос, низкий и бархатный, пробился сквозь шум, хотя он и не повышал тона. Его руки все так же лежали на бедрах девушки, продолжая ее поддерживать.

Джей ничего не ответил, лишь с силой сглотнул. Его собственная "блондинка", почувствовав охлаждение, пыталась вернуть его внимание, ее рука настойчиво уперлась ему в пах, намекая на большее. Но пыл, который секунду назад грозил вырваться наружу, будто окатили ледяной водой. Чувство было мерзким, фальшивым. И вновь в голове вспыхнуло зеленое пламя.

Сонхун, не дожидаясь ответа, все понял. Он мягко, но твердо приподнял девушку с своих колен и поставил на пол.

— Прости, куколка, сама понимаешь, дружеские проблемы,– сказал он, его тон был обаятельным, но не оставляющим пространства для возражений. Он легонько похлопал ее по ягодице.— Еще повторим как-нибудь.

Она надула губки бантиком, но тут же улыбнулась, поняв, что спорить бесполезно. На прощание она страстно поцеловала его, прикусив его нижнюю губу.

— Еще увидемся, сладкий.

— Ага, сладкая,– безразлично кивнул он.

Джей тем временем первым отстранил от себя блондинку, которая уже начала расстегивать его джинсы.

— Вали,– бросил он ей резко, почти грубо. Та, обиженно фыркнув, забрала свою сумочку и удалилась.

Ложе опустело. Музыка гремела, но между ними нависла своя, отдельная тишина. Джей сгорбился, уперев локти в колени, и сжал голову руками.

— Он достал меня, Сонхун. Окончательно и бесповоротно,– его голос был хриплым, полным бессильной ярости.— Эта его новая шалава... и та... та самая змеюка с бассейна. Оказывается, это они и есть. Те, с кем я должен "поужинать" и "подружиться".

Сонхун молча слушал, наливая ему из стоящей на столе бутылки виски. Он знал всю подоплеку. Знавал мать Джея, ту тихую, вечно печальную женщину, и видел ту глубокую, гноящуюся рану, которую оставил в душе друга его отец. Он был тем единственным человеком, перед кем Джей не боялся быть сломленным, злым, уязвимым. Тот, кто бессчетное количество раз вытаскивал его из самых жутких передряг, прикрывал перед отцом, оставаясь при этом единственным, кто говорил ему горькую правду прямо в лицо.

— И что ты будешь делать?– спокойно спросил Сонхун, протягивая ему бокал.

Джей взял его, но не пил, лишь смотрел на темно-янтарную жидкость.

— Не знаю. Но я не пойду на этот ужин. Ни за что.

— А если он выполнит свою угрозу? Перекроет кислород?

— Пусть пробует!– Джей резко вскинул голову, и в его глазах бушевала буря.— Я не могу, Сонхун. Я не могу сидеть рядом с ним и делать вид, что все хорошо. Что он не... не предал маму. Что он не уничтожил все, что у меня было.

Сонхун внимательно смотрел на него, его пронзительный взгляд, казалось, видел насквозь всю боль, всю ярость и всю ту детскую растерянность, что пряталась под маской бунтаря.

— Иногда,– произнес он тихо,— чтобы выиграть войну, нужно проиграть одно сражение. Просто подумай об этом.

Джей ничего не ответил. Он откинулся на спинку дивана, зажмурился, а перед глазами снова плясали два ядовито-зеленых огонька, которые, казалось, насмехались над ним из темноты его собственного сознания.

                                  ***

Тишина в ее спальне была обманчивой. Снаружи доносился лишь приглушенный гул города, но внутри Лейлы бушевал настоящий ураган. Предстоящий ужин ощущался не как семейная трапеза, а как выход на эшафот. Каждая клеточка ее тела восставала против этого принудительного знакомства, этой лицемерной игры в счастливую семью.

Она стояла перед своим гардеробом, но не видела развешанной одежды. Перед ее внутренним взором стоял он – тот самый Джей, с его холодными, надменными глазами, смотревшими на нее тогда у бассейна, как на что-то, прилипшее к его подошве. "Сводный брат". Слово вызывало физическую тошноту. Как можно было связать свою жизнь, свой дом, свою мать с человеком, чей сын был воплощением всего, что она презирала – высокомерие, богатство, купленное не известно чем, и абсолютная, всепоглощающая самовлюбленность.

Ее пальцы нервно перебирали рубашки, платья, блузки. Выбор одежды превратился в стратегическую задачу. Надеть что-то яркое, вызывающее? Показать, что она не намерена подстраиваться под их скучные, буржуазные стандарты? Или выбрать нечто строгое, темное, что станет ее личной униформой, ее боевым доспехом? Она представляла, как входит в гостиную, а он, Джей, сидит там, развалившись в кресле, с тем же выражением скучающего превосходства.

Внезапно в памяти всплыло утро после вечеринки. Паника от десятков пропущенных звонков, а затем – безмерное, всеохватывающее облегчение, когда она услышала голос матери, поверившей в историю Хисына. Эта волна благодарности к нему была настолько сильной, что на глаза навернулись слезы. Хисын. Ее якорь. Единственный человек, который видел ее не просто сорванцом и гуленой, а кем-то большим. Он заехал днем, застав ее в состоянии, близком к истерике.

— Он будет там, Хис! Этот... этот молчаливый нарцисс с пустым взглядом!– выпалила она тогда, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Хисын, как всегда, не стал читать нотации. Он просто выслушал, его спокойное присутствие действовало лучше любых успокоительных.

— А ты не пытайся ему понравиться,– сказал он, облокотившись на дверной косяк.— Будь собой. Той самой едкой, ядовитой и невероятно живой Лейлой. Может, его от одного твоего взгляда кондратий хватит, и он сбежит, кусая локти.

Она фыркнула, швырнув в него декоративную подушку, но его слова запали в душу. Будь собой. Не скрывай свою злость. Не притворяйся паинькой. Это была ее территория, ее оружие.

В итоге ее выбор пал на длинное платье темно-изумрудного, почти черного цвета, из тяжелого шелка. Оно было безупречно скроено, подчеркивало каждую линию ее тела, но при этом не было откровенным. Вырез был скромным, рукава – длинными, но ткань так облегала фигуру, что в каждом движении читалась уверенность и скрытая сила. Это был наряд королевы, готовящейся не к балу, а к битве. Она сделала макияж с особым тщанием: идеально ровные стрелки, подчеркивающие разрез глаз, и на губы – почти незаметный матовый блеск естественного оттенка. Она не хотела выглядеть куклой. Она хотела выглядеть опасно.

Спускаясь по лестнице, она услышала взволнованный голос матери. Лиля суетилась в гостиной, поправляя уже идеально уложенные волосики, ее лицо было окрашено нервным румянцем. Лейлу сжала жалость, смешанная с раздражением. Мама так старалась, так хотела, чтобы все было идеально для Энтона. А он? Он, скорее всего, даже не заметит этих усилий. Он был из тех мужчин, которые привыкли, что мир вращается вокруг них, и принимают все как должное.

Лейла подошла к маме, положила руку ей на плечо.

— Все будет хорошо, мам,– сказала она, и ее собственный голос прозвучал удивительно спокойно.
Лила обернулась,ее глаза блестели.

— Ты выглядишь потрясающе, детка. Просто... будь поласковее, хорошо? Для меня.

Лейла лишь улыбнулась в ответ сжатой, ничего не обещающей улыбкой. "Ласковость" не входила в ее планы. Она подошла к окну, отодвинула тяжелую портьеру и стала смотреть на подъездную аллею, ожидая появления черной "Ламборгини". Сердце бешено колотилось в груди, но руки не дрожали. Она была готова. Готова к войне.

                                  ***

Его "крепость"– пентхаус с видом на город – не принесла ему привычного успокоения. Стеклянные стены, за которыми плясали огни мегаполиса, сегодня казались ему стенами гигантской, роскошной тюрьмы. Воздух здесь был стерильным, безжизненным. Здесь не было ни одного предмета, который напоминал бы о матери – Энтон методично вычистил все ее следы и из этого места, и из особняка.

Джей стоял под ледяными струями душа, пытаясь смыть с себя не только пот, но и липкое ощущение от разговора с отцом. Ультиматум. Очередной в длинной череде. "Якорь", "обуза", "позор для фамилии". Эти слова отскакивали от него, как горох от стенки, но каждый раз оставляя крошечные, невидимые зазубрины на душе.

Он вышел из душа и, не вытираясь, подошел к панорамному окну. Влажная кожа покрылась мурашками от прохлады, исходящей от стекла. Он смотрел на город, но видел не его, а насмешливые, зеленые глаза той самой змеюки. Лейлы. Почему он не мог выбросить ее из головы? Она была всем, что он ненавидел: вспыльчивая, дерзкая, неподконтрольная. Но в ее дерзости была какая-то дикая, неукротимая энергия, зеркально отражавшая его собственную. Она не смотрела на него с обожанием или страхом, как другие. Она смотрела на него с вызовом. И это... задевало. Сильнее, чем он был готов признать.

Телефон, лежащий на столе, завибрировал, прерывая его размышления. Сообщение от отца.

"Ужин в 20:00. Не опоздать."

Без "пожалуйста", без упоминания гостей. Просто приказ.

Первым порывом было запустить телефон в эту самую панораму. Разбить вдребезги и стекло, и этот прогнивший мир. Но тут же в памяти всплыл спокойный, рассудительный голос Сонхуна: "Разведка. Оцени противника."

С проклятием, вырвавшимся из самой глубины груди, он все-таки поехал в особняк. Этот дом, огромный, безупречный и бездушный, всегда давил на него. Каждая картина, каждый предмет антиквариата здесь были подобраны не для уюта, а для демонстрации статуса. Это был не дом, а продолжение личности его отца – холодное, безупречное и не оставляющее пространства для чего-то живого и настоящего.

Он поднялся в свою комнату – столь же огромную и безличную, как и все остальное. Гардероб был забит дорогими костюмами, отглаженными с армейской точностью. Он выбрал один - черный, строгий, без намека на индивидуальность. Это была его форма для выхода на поле боя. Галстук он повязывал с ощущением, что накидывает себе петлю на шею.

Когда он спускался по широкой мраморной лестнице, до него донеслись голоса. Голос отца, который он слышал лишь в редкие моменты деловых переговоров – искусственно-мягкий, вежливый. И другой – женский, легкий, с дрожащими нотками волнения. Лиля.

Он замер на пороге гостиной. И увидел ее.

Она стояла у камина, спиной к нему, но каким-то шестым чувством, видимо, почувствовала его присутствие. Она медленно обернулась. И их взгляды встретились.

Время словно остановилось. Гул в ушах заглушил все остальные звуки. Она была в темно-зеленом платье, которое делало ее глаза еще ярче, еще ядовитее. В них не было ни капли притворной радости или подобострастия. Только тот же самый холодный, испытующий вызов, что и у бассейна. Только теперь в нем читалась не спонтанная злость, а обдуманная, выверенная готовность к противостоянию.

Он видел, как ее взгляд скользнул по его фигуре, оценивая, сканируя, ища слабые места. И он сам проделал то же самое. Никакой улыбки. Никакого кивка. Они просто измеряли друг друга взглядами, как два хищника с соседних территорий.

— Джейсон,– голос отца, прозвучавший как выстрел, разорвал эту напряженную тишину.— Наконец-то. Познакомься. Это Лиля, и ее дочь, Лейла.

Джей на секунду перевел взгляд на женщину с добрым, уставшим лицом. Он кивнул с ледяной, отточенной вежливостью.

— Лиля.– женщина улыбнулась, и её голос прозвучал с какой-то мерзкой до тошноты тонкой доброты, которую Джей уже возненавидел. На вид она была красива? Нет, для Джея она была злой ведьмой раворотившей его семью полностью. Но не смотря на его прописную ненависть ней, на фоне взрослого отца, смотрелась она симпатичной молодой куклой, что на отвращение Джея подходила к отцу статусом.

Затем его глаза,будто против его воли, снова вернулись к зеленым глазам девушки. Он сделал шаг вперед, чувствуя, как каждый мускул напряжен до предела.

— Мы уже знакомы,– произнес он, и его голос прозвучал тихо, но с такой металлической твердостью, что было слышно даже сквозь гул в ушах.— Не так ли, Лейла?

Уголки ее идеально подведенных губ дрогнули, сложившись в улыбку, в которой не было ни капли тепла. Она была холодной, как лезвие ножа.

— К сожалению, да,– парировала она, и ее голос был чистым, звонким, отточенным, как алмаз.

Взгляд Энтона стал острым, как бритва. Лиля смущенно потупилась. А между Джейем и Лейлой протянулась невидимая нить – не понимания, не симпатии, а чистого, неприкрытого антагонизма. Они оба понимали: игра началась. И оба были намерены играть до конца.

                                  ***

Атмосфера в столовой была настолько густой, что ее, казалось, можно было резать ножом. Длинный стол из полированного черного дерева был застелен белоснежной скатертью и уставлен изысканным фарфором и хрусталем, которые отбрасывали блики от мягкого света массивной хрустальной люстры. Каждый предмет здесь кричал о богатстве и безупречном вкусе, но при этом был лишен какой-либо души. Воздух был насыщен ароматами дорогого ужина, но для Джея и Лейлы он пахал лишь порохом.

Энтон возглавлял стол, восседая во главе, как монарх. Лиля сидела справа от него, ее поза была неестественно прямой, а улыбка – напряженной. Лейла и Джей оказались напротив друг друга, их места были расположены так, что избегать визуального контакта было физически невозможно.

Первые несколько минут прошли в тягостном молчании, нарушаемом лишь тихим звоном приборов. Инициативу, как и полагалось, взял на себя Энтон.

— Лиля рассказывала, что увлекается благотворительностью,– произнес он, обращаясь к Джейю, но его взгляд скользил по тарелке.— Организовывает аукционы в поддержку детских приютов. Очень благородное дело.

— Да,– подхватила Лила, сияя от такого внимания.— Это отнимает много времени, но оно того стоит. Когда видишь глаза этих детей...

— Прекрасно,– отрезал Джей, не глядя на нее. Он медленно вращал в пальцах тонкую ножку бокала с красным вином.— Всегда приятно знать, что чья-то совесть нашла себе такое... цивилизованное применение.

Наступила секундная пауза. Лиля смущенно опустила взгляд. Энтон медленно положил свой нож и вилку, и этот тихий звук прозвучал громче любого окрика.

— Джейсон имел в виду, что восхищен твоей самоотдачей, Лиля,– ледяным тоном парировал он, коснувшись его плеча.

— О, нет, отец,– Джей наконец поднял на него взгляд, и в его глазах заплясали опасные огоньки.— Я имел в виду именно то, что сказал. Благотворительность – это отличный способ отмыть деньги и создать себе репутацию добродетельной особы. Разве не так? Я думал, ты, как никто другой, должен понимать эту механику.

Лейла, до этого момента хранившая молчание и лишь наблюдающая за всем с холодным, оценивающим выражением лица, не выдержала. Ее голос прозвучал тихо, но с идеальной дикцией, заставив всех повернуть головы в ее сторону.

— А ты обычно так развлекаешься за обеденным столом, Джейсон? Оскорбляешь благородные порывы тех, кого видишь впервые? Или это твой стандартный защитный механизм, чтобы скрыть собственную... эмоциональную неполноценность?

Глаза Джея сузились. Он откинулся на спинку стула, его поза выражала преувеличенное расслабление, но сжатые кулаки на коленах выдавали истинное состояние.

— А ты всегда так быстро бросаешься на защиту... кого попало, змеюка?–он произнес это прозвище с сладкой, ядовитой насмешкой.— Или ты просто ищешь повод продемонстрировать окружающим свою якобы остроту ума? Поздравляю, все обратили внимание.

— Дети, пожалуйста!– взмолилась Лиля, ее глаза забегали от дочери к Энтону, словно ища защиты. Она инстинктивно сжала руку Энтона которая накрывала её напряжённую ладонь .

— "Дети"?– Лейла изобразила удивленную улыбку.— Мне казалось, мы все здесь взрослые люди. Или я ошибаюсь? Может, нам стоит обсудить что-то попроще? Погоду, например? Или твои коллекционные автомобили, Джейсон? Хотя, погоди, это тоже может оказаться слишком сложной темой, способной вызвать у тебя приступ немотивированной агрессии.

— Лейла!– на этот раз голос Энтона прозвучал как хлыст. Он смотрел на нее, и в его взгляде было нечто новое – не просто раздражение, а холодная, расчетливая оценка угрозы.— Тон. Следи за тоном.– его взгляд на мгновение смягчился, но не полностью растаял, от чего Лейла не понимала, зашещает он её или на оборот пытается поставить на место.

В общем Энтони не козаося ей мерзким человеком как она этого ожидала, он был мягким, и добро улыбался ей, не смотря на его властный вид. Он радушно встретил их с мамой, провёл в большой особняк от красоты и размеров которого у Лейлы глаза чуть на лоб не полезли. Провёл в большую гостиную, в частности являющиеся и столовой для принятия гостей и приёма пищи, всё это время улыбался держа её маму под руку как настоящий джентльмен. Когда они присели на кошенный диван возле большого камина спросил чем увлекается Лейла, поддержал разговор с интересом спрашивая о деталях. Девушки он нравился, что не сказать о его сыночке, который полностью был его противоположность, но что-то все же успокаивала Лейлу, то что рядом с ним, мама становилась другой, не измученной женщиной работающей до забвение и дрожи в руках, а блестящей. В ней раскрывался тот самый свет и блеск который он уже давно утеряла с уходом папы. То как они смотрели друг на друга, то как леко улыбались и даже по детски подшучивали над друг другом заставляла девушку улыбаться, а сердце облевать тёплом, только это помогала Лейле понять что мать счастлива рядом с этим человеком, от этого в глазах Лейлы она уважала его как её будущего спутника.

— Простите,– она тут же сменила гнев на маску сладкой, притворной учтивости, повернувшись к Энтону.— Я, наверное, просто не привыкла к такой... прямоте в высказываниях. В нашем кругу принято сначала узнать человека, прежде чем выносить оскорбительные суждения о его внутреннем мире.

— В вашем "кругу",– усмехнулся Джей,— наверное, принято ползать на брюхе и льстить, лишь бы заполучить расположение тех, кто повыше рангом. Извини, но у меня аллергия на лицемерие.

— Джейсон, хватит!– Энтон ударил ладонью по столу. Стеклянные бокалы звякнули.— Ты переходишь все границы!

— Я?– Джей вскипел, его сдержанность испарилась. Он встал, опираясь руками на стол, и наклонился в сторону отца.— А что, я должен сидеть и улыбаться, пока ты пытаешься впихнуть в мою жизнь этих... этих незнакомых людей? Пока ты играешь в счастливую семью, плюя на память о...

Он не успел договорить. Лейла тоже вскочила с места. Ее лицо горело, а зеленые глаза метали молнии.

— "Этих людей"? Моя мать – это "эти люди"?– ее голос дрожал от сдерживаемой ярости.— А ты кто такой, чтобы о ней так говорить? Богатый мажор, который всего в жизни добился только благодаря папиному кошельку? Ты, который не способен на простейшее человеческое уважение? Ты смеешь называть меня змеей? Да ты просто избалованный, самовлюбленный ребенок, который устроил истерику только потому, что папа решил устроить свою личную жизнь!

В столовой повисла гробовая тишина. Даже Энтон, казалось, был на секунду ошеломлен этой яростной атакой. Лиля с ужасом смотрела на дочь, ее рука инстинктивно поднялась ко рту.

Джей стоял, тяжело дыша, его взгляд был прикован к Лейле. В нем бушевала буря – ярость, оскорбленное самолюбие, и... что-то еще. Что-то похожее на дикое, необъяснимое уважение к той силе, что исходила от этой хрупкой с виду девушки. Он видел, как вздымается ее грудь, как сжаты ее кулаки. Она была готова сражаться с ним здесь и сейчас, невзирая ни на что.

Он медленно выпрямился. Его лицо снова стало каменной маской.

— Превосходно,– прошипел он, и его голос был тихим и опасным.— Театр одного актера. Продолжайте без меня. У меня внезапно пропал аппетит.

Он оттолкнул стул, который с грохотом упал на паркет, и, не оглядываясь, вышел из столовой. Его шаги гулко отдавались в коридоре, а затем хлопок тяжелой входной двери возвестил о его окончательном уходе.

Лейла стояла, все еще дрожа от адреналина. Она выиграла этот раунд, но победа была горькой. Она встретилась взглядом с Энтоном. В его холодных, оценивающих глазах не было ни гнева, ни осуждения. Был лишь холодный, безжалостный интерес. И она поняла, что война только что перешла из фазы перестрелки в фазу затяжной, изматывающей окопной борьбы. И главное сражение было еще впереди.

——————————————————
Давненько не выходили главы 😅💓