Глава 23

Сиенна

Клуб утопает в мягком полумраке. Свет от небольших ламп, встроенных в потолок, льётся приглушённо, почти интимно, отражаясь в глянцевых поверхностях барной стойки из чёрного дерева. За стойкой - подсветка тёплого янтарного оттенка, и в этом свете бутылки с виски, коньяком, бурбоном выстроились как солдаты на параде, поблёскивая этикетками и золотыми нашивками.

Я сижу на высоком барном стульчике с бархатной обивкой цвета бордо. Ноги едва достают до перекладины, но я и не пытаюсь на неё опереться - просто сижу, обхватив бокал обеими руками. Локти упираются в стойку, плечи чуть ссутулены - поза не из тех, что пристала жене Дона, но сейчас мне плевать.

Бокал тяжёлый, хрустальный, с толстым дном и гранями, которые ловят свет и разбивают его на сотню осколков, рассыпающихся по столешнице причудливыми узорами. Внутри - виски, нетронутый. Тёмно-янтарный, коричневый, с золотистыми бликами по краям. Лёд уже почти растаял, превратившись в прозрачные осколки, плавающие на поверхности и разбавляющие напиток до едва уловимой горчинки.

Бармен, Лео, услужливо налил мне его, едва я спустилась, не задавая лишних вопросов. Хороший парень. Высокий - под два метра ростом, с широкими плечами и руками, привыкшими к тяжестям. Но двигается он с удивительной грацией, не свойственной мужчинам его комплекции. Тёмные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и скулы, которые могли бы украшать обложки глянцевых журналов. Рукава белой рубашки закатаны до локтя, открывая предплечья, покрытые татуировками.

Глаза у Лео тёплые, карие, смотрят на меня с лёгкой улыбкой, но без лишней навязчивости. Он вообще умеет быть незаметным, когда нужно, что в нашей среде - редкий талант. Сейчас он протирает бокалы, время от времени поглядывая на меня, но не решаясь нарушить тишину. Полотенце в его руках движется медленно, размеренно, каждое движение выверено, как у человека, который делает это годами. Время от времени он ставит один бокал на полку, берёт другой, подносит к свету, проверяя, нет ли разводов, и только потом возвращает на место.

А в моей голове - шум.

Мысли, воспоминания, чувства - всё смешалось в один клубок, который я пытаюсь распутать уже который день. Нити скользят, путаются, затягиваются в узлы, которые я не могу развязать. Каждая попытка найти кончик приводит только к новому лабиринту.

Сегодняшний совет... Я не ожидала, что всё пройдёт так. Алекс не просто позволил мне быть на совете. Он дал понять всем этим старым, жестоким, властным людям, что я не просто его жена. Я - его. И он убьёт за меня. Без колебаний. Без сомнений.

И все они поняли, я видела это по их лицам. По тому, как Лука побелел, когда Алекс сказал, что оскорбить меня - значит оскорбить его. По тому, как Антонио отвёл взгляд первым - этот старый, закалённый в десятках войн волк, который никогда не отступает, отступил перед ним. По тому, как Лоренцо сжал подлокотники кресла так, что костяшки побелели, но не посмел возразить. По тому, как они сглатывали, когда я смотрела на них, опускали глаза, отворачивались.

Он сделал меня неприкосновенной. Одним словом. Одним взглядом. Одним обещанием пролить кровь за меня.

И от этого... от этого мне стало так хорошо, что я сама испугалась своего счастья.

Потому что это счастье - ложь.

Я делаю глоток виски. Жидкость скользит по горлу, оставляя за собой горячий след, согревая изнутри, но не может смыть этот мерзкий, липкий осадок, который каждый день оседает где-то внутри. Чувство вины. Оно растёт, как опухоль, разъедает меня изнутри, пускает метастазы в каждую клетку тела. Я чувствую его физически - тяжёлый, тёмный ком, который давит на диафрагму, мешает дышать, заставляет грудь сжиматься в спазме.

Я пытаюсь не показывать это. С детства я умею прятать настоящие чувства за маской безразличия, насмешки, вызова. Но с Алексом это становится всё труднее. Потому что он смотрит так, будто видит меня насквозь. Будто знает, что я что-то скрываю. И когда-нибудь он узнает правду.

Он хороший. Чёрт возьми, он действительно хороший - для человека, которого все боятся, для Дона, который держит в страхе целые города. Он защищает меня. Заботится. Смотрит так, будто я - самое ценное, что у него есть.

Сегодня на совете... Я не могла отвести от него глаз. Как он сидит во главе стола, расслабленный, почти ленивый, но в каждом движении чувствуется опасность, как у хищника, который спит, но готов в любой момент проснуться и разорвать глотку. Как его голос звучит ровно, будто речь идёт о погоде, но в этой ровности - сталь, от которой у мужиков подкашиваются колени. Как он смотрит на капо - холодно, безразлично, оценивая их как расходный материал, который можно заменить. А потом поворачивается ко мне, и в его глазах появляется что-то другое. Тёплое. Живое.

А я...предаю его.

Я закрываю глаза, и перед внутренним взором встают лица. Тех, кого я убила. И того, кого ищу до сих пор.

Лица тех, кто забрал у меня всё. Тех, кто превратил маленькую девочку в разбитое, сломанное существо, выживавшее только благодаря ненависти. Я помню каждое из них. Каждую морщину, каждую родинку, каждый взгляд. Они врезались в память раскалённым железом, и никакая сила не сможет их стереть.

Я помню их голоса. Смех. Шёпот. Крики. Стоны. Помню запах - дорогой табак, перегар, пот, лекарства, которые они вкалывали мне, чтобы я не сильно сопротивлялась. Помню свет - тусклую лампочку под потолком, которая никогда не гасла, чтобы я не знала, день сейчас или ночь.

Я выжила только благодаря одному - желанию отомстить. Каждому, кто посмел прикоснуться ко мне. Каждому, кто получал удовольствие от моей боли.

Я помню, как впервые взяла в руки нож. Мне было четырнадцать.

Пальцы дрожали. Ладони потели так, что рукоятка скользила, и я боялась выронить её раньше, чем успею сделать то, ради чего пришла. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, в ушах шумела кровь. Я думала, что сейчас меня вырвет. Думала, что ноги подкосятся. Что я развернусь и убегу, как трусливая девчонка, которой меня сделали.

Но вновь увидев его, я поняла, что не отступлю.

Он сидел в баре, пил виски, смеялся с друзьями. Жил своей обычной жизнью - будто ничего не произошло. Будто той маленькой девочки в подвале не существовало. Будто мои крики не снились ему по ночам. Может, и не снились. Может, он вообще не вспоминал. Для него это был просто рабочий день. Очередной заказ. Очередная партия товара. Я была просто единицей в его отчёте.

Я подошла к нему сзади. Он даже не заметил.

Слишком пьяный. Слишком расслабленный. Слишком уверенный, что никто не посмеет побеспокоить его спокойствие. Голова моталась в такт какой-то дурацкой мелодии, пальцы отбивали ритм по стойке, а в глазах была только пустота и самодовольство человека, который никогда не знал, что такое быть жертвой. Который никогда не лежал на холодном бетоне, и не слушал, как приближаются шаги. .

Я ударила. Раз. Два. Три... Семь.

Я запомнила каждый удар. Как лезвие входит в плоть - сначала с сопротивлением, потом легко, почти невесомо, когда мышцы перерезаны, а кровь льётся, скользит по пальцам, делает рукоятку липкой. Я запомнила момент, когда жизнь уходила из его глаз. Как зрачки расширялись, как тело обмякало, переставая быть телом, превращаясь просто в мясо. Эта сцена завораживала.

Его друзья закричали.

Кто-то начал убегать. Кто-то полез за оружием. Я видела страх в их глазах - тот самый страх, который они дарили другим, но сами никогда не испытывали. Их лица... я помнила их. Всех. Тех, кто стоял в коридоре и курил, пока я кричала. Тех, кто смеялся, когда я  умоляла. Тех, кто держал меня, когда другие делали своё дело. Тех, кто смотрел. Просто смотрел. И ничего не делал.

Я улыбнулась им.

Я видела, как их лица побелели, когда они узнали меня. Узнали ту самую девочку, которая должна была сломаться. Которая должна была умереть. Которая не сделала ни того, ни другого. Которая стояла перед ними, вся в крови, с ножом в руке, и улыбалась.

Я и их убила. Всех до единого.

В ту ночь я поняла, что могу убивать. Что это не вызывает во мне ни отвращения, ни страха.

Я нашла и других.

Каждый раз, когда очередной из них умирал от моей руки, я чувствовала... облегчение? Нет. Не облегчение. Тишину. На мгновение голоса в моей голове замолкали. На мгновение я могла дышать. На мгновение я забывала, что такое страх. Но только на мгновение.

Потому что главный оставался.

Тот, кто приходил каждую ночь. Тот, кто смотрел на меня и говорил: «Покажи мне, как ты умеешь  сопротивляться , маленькая». Тот, чьё лицо я так и не увидела. Он был везде и нигде. Он был тенью, которая скользила по стенам моего сознания, неуловимая, невидимая, но всегда присутствующая. Он был тем, кто знал моё имя, знал, где я живу, знал, как найти меня снова. Он был тем, кто, возможно, до сих пор смотрит на меня. Ждёт. Наблюдает. Играет.

Я ищу его восемнадцать лет. Каждый день. Каждый час. Каждую грёбанную минуту. Но всё не могу найти.

Мы почти нашли его. Мои люди вышли на след. Информаторы принесли данные. У нас есть имя, есть адреса, есть связи. Мы были так близки, что я чувствовала запах его страха. Но он ускользнул. Опять. Как будто знал. Как будто кто-то предупредил.

И теперь голос в моей голове, тот самый, который шепчет в самые тёмные ночи, снова поднимает голову:

«Ты никогда не найдёшь его, Сиенна. Он играет с тобой. Заставляет думать, что ты побеждаешь, а потом исчезает. Ты слишком слабая. Ты не сможешь с ним бороться. Посмотри на себя. Ты боишься собственной тени. Ты дрожишь, когда кто-то подходит слишком близко. Ты спишь с ножом под подушкой. Ты не воин. Ты - игрушка, которая сломалась».

Мои пальцы сжимаются на стакане. Кулаки смыкаются так, что костяшки белеют, ногти впиваются в ладонь. Ярость поднимается внутри - горячая, кислотная, разъедающая всё на своём пути. Она жжёт грудь, поднимается к горлу, застилает глаза красной пеленой. Странно, что бокал до сих пор не треснул от напряжения.

Нет. Я выпрямляюсь, расправляя плечи. Глубокий вдох. Медленный выдох. Я не слабая. Я сильная.  Я справлюсь. Я сделаю это. Даже если месть будет последним, что я сделаю в этой жизни.

Где-то на задворках сознания мелькает мысль: «Как отреагирует Алекс, когда узнает? Что он скажет? Что сделает?»

Я быстро отгоняю её. Потому что ответ пугает меня больше, чем любой враг.

В этот момент дверь на противоположном конце зала, ведущая на второй этаж, открывается.

Милинна Уитмор выходит из двери, и на мгновение мне кажется, что сама тьма обрела форму. Я даже не заметила, как она ранее вошла и направилась в сторону кабинета - слишком глубоко была погружена в свои мысли.

Она в чёрном кружевном платье, которое облегает её фигуру как вторая кожа, оставляя открытыми плечи и ключицы - хрупкие, почти нереальные. Чёрные волосы тяжёлыми волнами спадают на спину, и при каждом её шаге пряди мягко покачиваются, касаясь обнажённой спины там, где кружево заканчивается.

Я встречалась с ней несколько раз. Первый - на какой-то благотворительной встрече, куда меня затащил отец. Я тогда сразу поняла, что эта женщина не такая, как все. Она не играет в светские игры, не плетёт интриги, не строит из себя ту, кем не является. Она прямолинейна. До боли. Но при этом в ней есть что-то такое, что заставляет тебя хотеть остаться рядом. Узнать её настоящую.

Потому что та Милинна, которую показывают таблоиды - скандальная принцесса, любительница нелегальных гонок, безумных вечеринок и эпатажных выходок - это маска. Я знаю это. Те, кто хоть раз видел её настоящую, знают это.

Настоящая Милинна - та, которая помогает. Которая открыла десятки организаций по всей Европе для спасения женщин и детей от торговли людьми, от домашнего насилия, от рабства. Та, которая лично участвует в операциях по освобождению тех, кого продали собственные родители, мужья, друзья. Та, кто даёт второй шанс тем, кто уже разочаровался в жизни.

У неё есть целые жилые комплексы, где живут спасённые - их обеспечивают всем: едой, одеждой, лечением. Десятки врачей - от психиатров, до кардиологов ,  - работают с ними, возвращая к жизни тех, кто уже не надеялся. Она не просто спасает их - она даёт им будущее.Образование, работу, возможность начать всё заново.

Она также хладнокровно убивает тех, кто причиняет боль. Насильников, работорговцев, тех, кто смотрит и не вмешивается. Её методы жестоки, её приговоры неумолимы. И я восхищаюсь ей за это. Потому что она делает то, что я хотела бы делать, если бы не была так погружена в свою собственную месть. Она помогает, а не просто наказывает.

Наши взгляды встречаются.

Милинна останавливается на секунду. Её лицо в этот момент - идеальная маска: холодное, непроницаемое, аристократическое. Такое лицо бывает у статуй в старых европейских музеях - красивое, но безжизненное. Но потом что-то меняется. Морщинка у губ разглаживается, уголки глаз чуть опускаются, плечи расслабляются. Её лицо смягчается, и на губах появляется мягкая, почти тёплая улыбка.

Ещё одна вещь, которую я заметила в Милинне - она умеет быть разной. Холодной и неприступной для тех, кто этого заслуживает. И нежной, почти домашней для тех, кто ей дорог. Она притворяется жестокой, но на самом деле - одна из самых милых женщин, которых я знаю. Просто не показывает это всем.

- Сиенна, - Милинна подходит ближе и останавливается рядом, прислоняясь к барной стойке.
- Рада тебя видеть.

- Взаимно, - отвечаю я, и это правда. - Давно не виделись.

- Да уж, давненько, - в её глазах загораются искорки веселья. - Ты даже выйти замуж успела. А я узнала только от Элеоноры.

Милинна поворачивается к Лео, который застыл с бокалом в руке, глядя на неё с таким выражением, будто перед ним явилось божество.

- Виски, пожалуйста, - просит она, и в её голосе нет надменности, нет высокомерия. Просто просьба, произнесённая ровно, как к равному.

Лео кивает, слишком быстро, слишком нервно. Его руки чуть дрожат, когда он берёт бутылку с полки. «Macallan 25», самый дорогой в баре. Он наливает порцию и ставит перед ней на стойку.

- Спасибо, - говорит она ему с той же вежливой улыбкой, и Лео выдыхает, будто только что избежал казни.

Это ещё одна черта Милинны, которая всегда меня удивляла. Она никогда не смотрит на людей сверху вниз. Никогда. Официанты, бармены, охранники, водители - все получают от неё то же уважение и вежливость, что и сенаторы, и короли.

Хотя, если честно, они далеко не ровня ей. Как никак - она принцесса. Ирландская принцесса, будущая глава одной из самых влиятельных организаций в мире, которую сейчас возглавляет её мать. Но Милинна никогда не использует свой титул как дубинку. Только как щит для тех, кто нуждается в защите.

- Зачем ты здесь, Милинна? - спрашиваю я, делая ещё один глоток из своего бокала.

Она медленно раскачивает бокал, наблюдая, как янтарная жидкость поднимается по стенкам и стекает обратно, оставляя на хрустале маслянистые следы. Её губы изгибаются в лукавой улыбке.

- Только ради этого, - она поднимает бокал, показывая его мне. - Здесь подают лучший виски на свете. И, - она делает паузу, пригубив напиток, - мне сказали, что сегодня здесь будет интересная компания.

Я фыркаю, и из груди вырывается смешок, которого я не ожидала от себя.

- Не знала, что в Вандербильте всё так плачевно с выпивкой.

- Есть такое, - со смешком отвечает она, делая глоток.

Я киваю в сторону двери, из которой она только что вышла, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринуждённо.

- О чём ты говорила с моим мужем?

Милинна поднимает на меня взгляд, и в её глазах мелькает что-то... довольное? Она ухмыляется, и эта ухмылка делает её похожей на дьяволицу, только что растерзавшую очередную душу.

- О тебе, конечно, - говорит она, и я замираю. Бокал в моей руке замирает на полпути к губам. - О том, как ему невероятно повезло с женой.

Она делает паузу, явно наслаждаясь моей реакцией.

- А если серьёзно, спроси у него сама, - говорит она, и в голосе слышится явное веселье. - Мужчины, знаешь ли, любят чувствовать себя немного загадочными. Не будем их разочаровывать.

Я закатываю глаза, хотя внутри всё сжимается от любопытства и лёгкой тревоги. Интересно, что они могли обсуждать?

- Думаешь, он скажет? - спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Милинна ухмыляется и ставит бокал на стойку, поворачиваясь ко мне всем телом. Её кружевное платье шелестит при движении.

- Думаю, тебе есть чем его заставить, - Она приподнимает бровь, и в этом жесте - тысяча намёков, от которых хочется провалиться сквозь землю.

- Знала, что ты так скажешь, - бормочу я, делая глоток виски. - Но попробовать стоило.

Она улыбается, и в этой улыбке нет ничего зловещего. Только тепло. И почему-то мне становится легче. С ней... с ней всё кажется проще. Меньше масок. Меньше игр.

- Как твоя мама? - спрашиваю я, меняя тему. - Я слышала, она недавно вернулась из Лондона? Там были проблемы с нашими общими... партнёрами.

- Да, - Милинна ставит бокал на стойку и проводит пальцем по его краю, задумчиво глядя куда-то вдаль. На её лице появляется тень усталости - так быстро, что я почти её не замечаю. - Она разбиралась с одним... вопросом. Но всё уладила. Как обычно.

- Она сильная женщина, - говорю я, и это не просто вежливость. Эдель Уитмор - легенда. Одна из немногих женщин, которые управляют такой огромной организацией, и делают это так, что мужчины кусают локти.

- Очень, - соглашается Милинна, и в её голосе слышится гордость. - Иногда мне кажется, что я никогда не смогу стать такой, как она. Но потом я вспоминаю, что она тоже когда-то была молодой и глупой. И это немного успокаивает.

Мы болтаем около получаса. Милинна - удивительный собеседник. С ней можно говорить о чём угодно: от последних показов высокой моды до баллистических характеристик новых моделей Glock. Она одинаково свободно рассуждает о шелках от Шанель и о том, какой калибр лучше оставляет дыры в теле врага.

Мы обсуждаем жену сенатора, которая появилась на благотворительном ужине в платье от Valentino, но на три размера меньше, чем нужно («И кто ей только сказал, что это хорошая идея?») - и тут же переходим к разбору того, как правильно уходить от слежки в плотном городском потоке.

- Главное - не петлять, - объясняет Милинна, рисуя пальцем на стойке схему переулков. - Им кажется, что ты пытаешься оторваться, и они становятся агрессивнее. А ты просто меняй скорость. Резко тормози, потом разгоняйся. И никогда не сворачивай дважды в одну сторону.

Говорим о её последней поездке в Париж, где она «случайно» сожгла один из борделей, принадлежащих конкурентам.

- Там держали девочек из Восточной Европы, - говорит она буднично, вертя в пальцах бокал. - Мои люди нашли их через две недели. Самой младшей было двенадцать. Двенадцать! - она смотрит на меня, и в её глазах на секунду вспыхивает такое пламя, что становится страшно. - Я сожгла это место дотла. Вместе с хозяином внутри.

Она рассказывает об этом с лёгкостью, с какой другие рассказывают о выборе круассанов к утреннему кофе.

- Вообще, если хочешь спрятать труп, лучше всего использовать кислоту. Но это так... банально. Я предпочитаю крематорий. Быстро, чисто, документально подтверждено. Главное - правильно подобрать температуру, чтобы кости рассыпались в пыль.

- Ты ужасна, - усмехаюсь я.

- Знаю, - она улыбается той самой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Но я знаю, что под ней. Под этой маской - женщина, которая спасла больше жизней, чем я могу сосчитать.  Которая носит на запястье браслет, подаренный девочкой, которую она вытащила из ада.

Когда она допивает свой виски, то выпрямляется и поправляет платье. Жест естественный, непринуждённый, но в нём чувствуется та самая королевская грация, которая отличает её от всех остальных.

- Рада была поболтать с тобой, Сиенна, - говорит она, и в её голосе - искренность. Без притворства. Без игры.

- Взаимно, - отвечаю я и улыбаюсь ей той же искренней улыбкой. - Ты всегда можешь заглянуть. Когда захочешь.

- Увидимся, - она подмигивает мне, и в этом жесте - что-то почти детское, озорное, совсем не вяжущееся с образом ледяной принцессы.

Она разворачивается и направляется к выходу.

Я смотрю ей вслед, и мысли, которые я так старательно отгоняла, снова поднимаются на поверхность.

Милинна могла бы помочь мне.

Я знаю это. Она уже несколько лет охотится на работорговцев по всей Европе. Она знает их сети, их связи, их методы. Она могла бы найти одного человека. Всего одного.

Я сжимаю пальцы на бокале так сильно, что хрусталь, кажется, вот-вот треснет.

Я вспоминаю того человека. Х. Загадочный информатор, который вышел на меня несколько лет назад, когда я только начинала свой путь. Мы виделись с ним всего пару раз. Он давал мне информацию о торговцах людьми, о местах, где держат рабов, о маршрутах перевозки. Благодаря ему я уничтожила несколько сетей, спасла десятки жизней.

Но с каждым его сообщением, с каждым новым «заказом» я чувствовала всё большее беспокойство.

Слишком точная информация. Слишком удобные совпадения.

Как я могла не заметить этого раньше ?

Я не знаю ответа. Может быть, потому что он говорил со мной на языке, который я понимала. Потому что он обещал мне то, чего я хотела больше всего на свете. Потому что я была слишком ослеплена местью, чтобы увидеть правду.

Но сейчас... сейчас я начинаю прозревать. Он играет со мной. Думает, что я не понимаю. Думает, что я наивная дура, которая поверила в его маску. Поэтому я должна быть осторожна с ним. Не обрывать все связи. Нет. Я ещё не разгадала его мотивов. Но больше играть по его правилам я точно не буду.

Милинне я доверяю больше, чем кому-либо. Я знаю её историю. Знаю, что она сделала для других. Знаю, что она не предаст. Но... она не знает мою историю. Она не знает, что я была там. Что я видела. Что я пережила. И я не знаю, смогу ли рассказать. И нужен ли мне ещё один человек, который будет знать.

Она почти доходит до двери.

- Милинна, - вырывается у меня.

Она оборачивается. Её лицо снова превращается в ту самую маску, которую я так хорошо знаю. Холодное, непроницаемое, как ледяная гладь северного моря. Только бровь слегка приподнята - вопросительно, настороженно. Её взгляд сканирует меня, как рентген, проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Я чувствую, что она видит всё, что я пытаюсь скрыть.

Я молчу. Слова застревают в горле, превращаясь в колючий ком.

«Скажи ей. Попроси помощи. Она поможет. Она всегда помогает. Она найдёт его. Ты же знаешь это».

Но я не могу. Не могу открыть эту дверь. Не сейчас. Не здесь.

- Всё хорошо? - спрашивает Милинна. Её голос мягкий, но в нём слышится металл. Она не отводит взгляда. Ждёт. Я чувствую, что она готова броситься ко мне в любой момент, если я скажу хоть слово.

Я прочищаю горло, собираясь с мыслями.

- Мы можем поговорить?

Она не двигается с места. Её взгляд становится острее.

- О чём?

Я бросаю быстрый взгляд в сторону. На охранника - он стоит у колонны, делая вид, что смотрит в телефон, но его плечи напряжены, и я знаю, что он  вслушивается в  каждое слово. На Лео - он протирает бокал с таким усердием, что, кажется, сейчас сотрёт хрусталь в пыль. На официантку, которая замерла с подносом у противоположной стены, сделав вид, что поправляет скатерть.

Здесь вообще слишком много ушей.

Милинна прослеживает за моим взглядом и понимает всё без слов. Её лицо смягчается - самую малость, уголки губ чуть опускаются, брови сдвигаются к переносице. Для постороннего это было бы незаметно, но я вижу. Это её способ сказать «я понимаю».

- Я напишу тебе, - говорит она тихо. Её голос - почти неслышный шёпот, который, предназначен только для меня. ром.

Я смотрю на неё с сомнением. Она не может мне написать. У неё нет моего номера. Или есть? Я никогда не давала ей... Но она - Милинна Уитмор. Если она захочет найти чей-то номер, она найдёт.

- У тебя нет моего номера, - всё равно говорю я, и в голосе проскальзывает настороженность. Это не вопрос. Это утверждение, которое я хочу проверить.

Милинна ухмыляется. Эта ухмылка - страшная и красивая одновременно, как лезвие ножа, на которое падает солнечный свет. В ней есть что-то хищное, но не пугающее. Скорее... обнадёживающее.

- Не беспокойся об этом, - говоритона с улыбкой,- Я найду способ раздобыть его.

В этих словах слышится столько уверенности, что мне становится немного не по себе.

Я киваю, не в силах сказать ни слова. В горле стоит ком, который я не могу проглотить.

- Спасибо, - наконец выдавливаю я, и в этом слове - больше благодарности, чем я хотела бы показать. Больше уязвимости. Больше надежды, которую я не хотела бы иметь.

Её лицо снова становится тёплым. Настоящим.

- Всегда пожалуйста, - отвечает она, и в её голосе слышится что-то, что я могу назвать только нежностью.

Она поворачивается и уходит. 

Я остаюсь сидеть на барном стуле, смотрю на пустой бокал в своей руке и думаю о том, что только что сделала.

«Ты доверяешь ей?» - спрашивает голос в голове. Тот самый, который не умолкает уже восемнадцать лет.

Я не знаю.

Но,я знаю, что она - единственная, кто может мне помочь. Её сеть покрывает всю Европу. Её информаторы есть везде - от полицейских участков до борделей. Её методы жестоки, но эффективны. Если кто-то и может найти тень, которая не оставляет следов, - то только она.

Я сделала свой выбор. Я открыла дверь. Остаётся только ждать, когда Милинна Уитмор постучится в неё.

Допиваю виски одним глотком. Жидкость обжигает горло, разливается теплом по груди. Ставлю бокал на стойку. Лео тут же подходит, чтобы забрать его.

- Ещё? - спрашивает он.

- Нет, - говорю я. - Хватит на сегодня.

Я встаю с барного стула, намереваясь подняться наверх, к Алексу. Ноги слегка ватные после виски, но голова ясная - слишком много мыслей, чтобы алкоголь успел подействовать. Но дверь открывается раньше, чем я успеваю сделать и шаг. В дверях появляется Алекс.

Его взгляд сразу же находит меня, будто сканер, настроенный только на одну цель. В этом взгляде - всё: собственничество и нежность. Он подходит, и его рука ложится мне на талию - уверенно, тяжело, как напоминание, кому я принадлежу. От этого жеста всё внутри переворачивается.

- Устала? - спрашивает он, и его палец проводит по моей щеке, убирая выбившуюся прядь.

- Немного, - отвечаю я, прислоняясь к нему.

Он вглядывается в моё лицо, и на секунду мне кажется, что он видит всё. Видит эти мысли, которые крутятся в голове, видит ту червоточину вины, которая прогрызает меня изнутри, видит тот страх, что я тщательно прячу.

«Отвернись. Не смотри на меня так...»

Я отвожу взгляд первая, потому что смотреть на него сейчас невыносимо.

- Поехали, - говорит он, и в его голосе слышится что-то, что я не могу разобрать. - Я отвезу тебя домой.

Мы выходим из клуба, садимся в машину. Я на пассажирское сиденье, он за руль. Двигатель заводится с тихим рыком, и мы выруливаем на пустынную улицу.

Я смотрю в окно, на мелькающие огни города, и жду, когда он скажет что-нибудь. Он молчит. Минута, две, пять. Тишина в салоне становится тяжёлой, почти осязаемой.

- Ты везёшь меня домой, - наконец говорю я, нарушая эту гнетущую тишину. - А сам?

- У меня дела, - отвечает он коротко.

- Какие дела?

Молчание. Он смотрит на дорогу, не поворачивая головы, и я понимаю, что он не собирается отвечать.

- Ты не скажешь? - в моём голосе появляется раздражение.

- Не скажу.

- Алекс, - говорю я более твёрдо, уже теряя терпение. - Куда ты едешь?

Он поворачивает голову в мою сторону. Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Я чувствую, как напряжение между нами растёт, становится почти осязаемым. Но я не отвожу взгляд. Я не умею отступать.

- Хорошо, - наконец говорит он, и его голос становится холоднее. - Я скажу. Но тогда ты ответишь на мой вопрос.

Я настораживаюсь.

- На какой?

- Вчера на свадьбе, - говорит он, снова смотря на дорогу. - Когда этот... Роджер Салливан смотрел на тебя... что произошло?

Моё сердце пропускает удар.

- Что ты имеешь в виду? - я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё сжимается.

- Ты отключилась, Сиенна. - его голос становится тише, но в нём появляется сталь. - Ты смотрела в одну точку и не реагировала. Я звал тебя по имени, несколько раз, а ты меня не слышала. А когда пришла в себя, запаниковала.

Я вспоминаю этот момент. Тело покрывается холодным потом. Я снова чувствую тот взгляд - липкий, раздевающий, такой знакомый, такой отвратительный.

- Мне просто не понравился его взгляд, - пожимаю я плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно. - Он был мерзким. Вот и всё.

Алекс усмехается, но в этой усмешке нет веселья. Только гнев. Холодный, сдерживаемый, опасный.

- Я понял, что тебе не понравился его взгляд, - говорит он, и его голос режет, как нож. - Я спрашиваю, почему ты так отреагировала?

- Тебе-то что? - огрызаюсь я, потому что не знаю, что ещё сказать.

Он сжимает руль так, что костяшки белеют. В салоне снова повисает тяжёлая, удушающая тишина. Я чувствую, как он буквально заставляет себя молчать, не отвечать на мою грубость. Это бесит ещё больше.

Мы едем молча. Мимо проплывают улицы, огни, люди. А я сижу и чувствую, как его молчание давит на меня, как бетонная плита.

Мне нужно что-то сказать. Перевести тему. Сейчас.

- Зачем Милинна приходила к тебе? - спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно.

Он молчит несколько секунд, и я уже думаю, что он не ответит. Что будет справедливо - я ведь тоже не отвечаю.

Но он отвечает.

- Из-за Роджера.

Я поворачиваюсь к нему, не скрывая удивления.

- Роджера? Зачем Милинне приходить из-за него?

Он сжимает руль сильнее, но его голос остаётся спокойным - слишком спокойным.

- Потому что мои люди взяли его сегодня утром. Он сейчас находится в одной из наших конспиративных квартир. И я еду именно к нему.

Я смотрю на него, пытаясь переварить информацию.

- Зачем? - спрашиваю я, хотя ответ уже начинает прорастать в голове, тяжёлый и горячий.

Алекс поворачивается ко мне. Его глаза темны, как ночное небо, и в них - такая ярость, что у меня перехватывает дыхание.

- Потому что он заплатит за то, что смотрел на тебя так, что довёл до паники, - говорит он, и в его голосе нет ни капли сомнения. - Заплатит за каждый твой дрожащий вздох. За каждую секунду, когда ты чувствовала себя в опасности.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова не идут. Горло сдавливает спазм. Не от страха. Не от благодарности. От чего-то другого, что я не могу назвать, но что разрывает меня изнутри.

Он делает это для меня. И он никогда не узнает, что настоящая причина моей паники - не тот ублюдок, который посмел на меня посмотреть. А та девочка, которая когда-то не смогла защитить себя. Которая до сих пор живёт где-то внутри меня.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел моих глаз. В горле стоит ком, который я пытаюсь проглотить, но он не проходит.

- Не надо, - наконец говорю я, и мой голос звучит хрипло.

- Что «не надо»? - он смотрит на меня.

- Не надо его трогать. Из-за меня. Это того не стоит.

- Стоит, - отвечает он коротко.

- Алекс...

- Сиенна, - он перебивает меня, и в его голосе появляется та самая сталь, которую я слышала сегодня на совете. - Он тебя напугал. Он заставил тебя страдать. Даже если это длилось минуту. Даже если это была просто секунда. Этого достаточно.

- Я хочу пойти с тобой, - говорю я, и эти слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать.

Алекс смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Я думаю, что он скажет «нет». Что он откажет, как отказывал всегда.

Но он кивает.

- Хорошо, - говорит он коротко.

Я удивлённо смотрю на него, но он уже переводит взгляд на дорогу и сворачивает в другую сторону, подальше от дороги, ведущей к дому.

- Спасибо, - говорю я тихо.

Он не отвечает. Но его рука находит мою, лежащую на колене, и сжимает её. Крепко.

Мы едем в тишине около двадцати минут. За окном медленно меняется пейзаж - шикарные особняки Манхэттена сменяются серыми многоэтажками, яркие вывески тускнеют, уступая место тёмным, заброшенным зданиям. Алекс ведёт машину уверенно, сворачивая в узкие улочки, которые я не узнаю.

Машина останавливается у старого пятиэтажного здания с облупившейся краской.

Алекс глушит двигатель и поворачивается ко мне.

- Ты уверена, что хочешь пойти? - спрашивает он, и в его голосе впервые за весь вечер появляется что-то похожее на сомнение. - Там не будет красиво.

Я смотрю на него, и внутри меня поднимается что-то холодное и решительное.

- Я видела и похуже, - отвечаю я, и в моём голосе звучит правда.

Он кивает, выходит из машины и обходит её, чтобы открыть мне дверь. Я беру его за руку, и мы вместе идём к входу.

Поднимаемся на второй этаж по узкой лестнице с облупившимися ступенями. Мои туфли тихо стучат по бетону, и этот звук кажется слишком громким в тишине. Алекс идёт впереди, его широкая спина загораживает весь обзор, и я чувствую себя защищённой - странное ощущение для места, где пахнет сыростью и страхом.

На площадке мы сворачиваем направо. Алекс толкает тяжёлую металлическую дверь, и мы входим в квартиру.

Гостиная просторная, но какая-то безликая - дешёвые обои в цветочек, старый диван, покрытый пледом, телевизор на тумбе, накрытой кружевной салфеткой. Всё это выглядит почти уютно, если бы не двое мужчин, сидящих на этом диване. Их лица - маски спокойствия, но глаза выдают напряжение. На столике перед ними - два стакана с недопитым виски и открытая пачка сигарет. Дым ещё висит в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и чего-то ещё. Чего-то, что заставляет мои ноздри раздуваться. Нино стоит у окна, прислонившись к подоконнику. При нашем появлении они все встают, опуская головы.

- Босс, - говорят почти хором.

Алекс кивает, даже не замедляя шага. Мы проходим через гостиную, и я чувствую на себе взгляды - быстрые, оценивающие, но они тут же отводятся, когда Алекс бросает короткий взгляд через плечо.

Комната, куда мы входим, - совсем другая. Здесь нет паркета, нет обоев, нет мебели и нет даже окон. Только голый бетонный пол, серые стены, покрытые пятнами, происхождение которых я не хочу знать, и одна лампочка под потолком, дающая ровно столько света, чтобы видеть лицо человека, который сидит в центре.

Роджер Салливан.

Он привязан к деревянному стулу - грубой верёвкой, впивающейся в запястья и лодыжки. Его одежда разорвана, рубашка превратилась в лохмотья, обнажая бледную кожу, покрытую синяками. Лицо - в ссадинах, губа разбита, один глаз заплыл. На шее - следы удушения. Кто-то уже начал работу до нас.

В углу комнаты стоит металлический стол. На нём - инструменты. Молоток, плоскогубцы, несколько ножей разного размера, паяльник, кусачки. Есть даже хирургические зажимы. Всё разложено аккуратно, почти стерильно, как в операционной.

Воздух здесь тяжёлый. Не от сырости - от страха. Он висит в комнате, густой, почти осязаемый, пропитывает стены, пол, потолок. Я чувствую его на языке, на коже, в лёгких. И внутри меня, глубоко, там, где живёт та самая тёмная, сломанная часть, поднимается предвкушение.

Давненько я не пытала.

Руки чешутся. Не от нервов - от желания. От того, как кровь начинает быстрее бежать по венам, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, предвкушая момент, когда они сомкнутся на инструменте. Я смотрю на Роджера и вижу не человека. Я вижу холст. Чистый, белый холст, который ждёт, когда на него нанесут краски.

Роджер поднимает голову, когда мы входим. Его здоровый глаз расширяется, когда он видит Алекса, а потом - меня. Страх на его лице приносит мне удовольствие.

Алекс подходит к нему и выдёргивает кляп одним резким движением.

Роджер начинает говорить. Его голос срывается на визг, такой высокий, что режет слух:

- Пожалуйста! Я не хотел... это была ошибка! Я просто посмотрел... я больше никогда... никогда...

Алекс игнорирует его, отходит в угол комнаты и прислоняется к стене. Его лицо спокойно, почти скучающе, но в глазах - холодный, голодный блеск. Он даёт мне понять, что я могу делать всё, что захочу.

Я подхожу к столу в углу. Мои пальцы скользят по инструментам - холодный металл, тёплое дерево рукоятей, гладкая резина. Каждый предмет будто ждёт своего часа. Я выбираю нож. Длинный, тонкий, с лезвием, которое блестит в тусклом свете, отражая моё лицо - спокойное, сосредоточенное, почти безмятежное. Он ложится в руку идеально, будто создан для меня. Баланс, вес, форма - всё правильно.

Роджер продолжает что-то тараторить, его голос становится всё громче, истеричнее, слова сливаются в бессвязный поток. От этого у меня начинает болеть голова - пульсирующая боль, которая заставляет меня оскалиться.

- Заткнись! - я огрызаюсь, и мой голос звучит резко, как удар хлыста.

Он замолкает. Даже дышать старается тише. Я обхожу его стул медленно, не спеша, позволяя ему чувствовать каждый мой шаг. Останавливаюсь за его спиной.

Здесь он меня не видит. И это делает его страх ещё острее. Я слышу его дыхание - частое, прерывистое, чувствую, как он дрожит, как верёвки, сжимающие его запястья, натягиваются от напряжения.

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Алексом. Он всё так же стоит у стены, прислонившись к бетону, руки скрещены на груди, лицо спокойно. Но его глаза... они горят. В них - что-то тёмное, голодное, одобряющее.

Я опускаю нож на правое предплечье Роджера. Лезвие касается кожи, и я провожу им медленно, почти нежно. Кровь выступает мгновенно - яркая, алая, живая. Роджер кричит. Я вонзаю нож прямо в плечо, и крик превращается в хрип.

- Будешь кричать - сделаю больнее, - говорю я тихо, почти ласково. - Ты ведь не хочешь, чтобы я сделала больнее?

Он снова замолкает. Только хрипит, глотая воздух, пытаясь справиться с болью.

Я вынимаю нож из его плеча, и он всхлипывает. Не обращая внимания на это, начинаю медленно водить лезвием по его шее. Не нажимаю. Просто касаюсь. Чувствую, как под металлом бьётся пульс, как напрягаются мышцы, как его дыхание становится чаще, мельче.

- Ты знаешь, почему я буду тебя мучить? - спрашиваю я, и мой голос пропитан таким удовольствием, что он сам вздрагивает.

Он нервно мотает головой. Его голос хриплый, сломанный:

- Н-нет...

Я хмыкаю, провожу ножом по его спине. Не нажимаю сильно, но лезвие такое острое, что кожа режется сама, послушно раскрываясь, выпуская тонкую струйку крови.

- Потому что ты причинил мне дискомфорт, - говорю я, наблюдая, как алая жидкость растекается по бледной коже. Обхожу стул и останавливаюсь, глядя прямо в его лицо, искажённое болью. Провожу ножом по его груди, разрезая рубашку, обнажая кожу, покрытую синяками и ссадинами.

- А те, кто причиняют мне хоть малейший дискомфорт, - останавливаюсь у его ключицы, нажимаю сильнее, чувствуя, как лезвие уходит в плоть, - должны умирать.

Роджер кричит. Он не может сдержаться. Его тело выгибается, он пытается вырваться из верёвок, но те держат крепко. Я смотрю на кровь, текущую по его груди, и чувствую, как внутри разгорается что-то жаркое, голодное.

Алекс отходит от стены. Я чувствую его движение, даже не глядя. Он подходит к столу, берёт плоскогубцы, и его пальцы смыкаются на них с той же лёгкостью, с какой я взяла нож.

- Может, он ещё не понял, - говорит Алекс, и в его голосе нет ничего, кроме спокойной, ледяной решимости. - Объясним ему на пальцах.

Он подходит к стулу и берёт левую руку Роджера. Тот смотрит на плоскогубцы, и его лицо становится пепельно-серым.

- Нет... нет, пожалуйста... - он пытается вырваться, но Алекс держит крепко.

Плоскогубцы смыкаются на ногте указательного пальца. Рывок. Крик. Такой громкий, что, кажется, стены дрожат.

Я смотрю, как кровь капает с пальца, и чувствую, как внутри меня что-то щёлкает. Освобождается.

- Ещё? - спрашивает Алекс, и его голос звучит почти вежливо.

Я подхожу ближе, встаю рядом с ним. Беру его руку с плоскогубцами, накрываю своими пальцами.

- Дай я.

Он отпускает, и я беру инструмент. Металл тёплый от его рук. Я смотрю на Роджера, на его лицо, залитое кровью и слезами, и улыбаюсь.

Плоскогубцы смыкаются на следующем ногте. Рывок. Крик. Снова. И снова. И снова.

Я теряю счёт после пятого. Или шестого. Я не помню. В голове только красное, только его крики, только запах крови, который пьянит, который наполняет меня силой, которой у меня не было так долго.

Алекс стоит рядом, и иногда его рука ложится на мою, направляя, давя сильнее, когда я начинаю уставать. Он не говорит ни слова, но я чувствую его присутствие, его силу, его спокойствие.

Роджер уже не кричит. Он только стонет, раскачиваясь на стуле, его голова упала на грудь, глаза закрыты, дыхание хриплое, прерывистое.

Я хватаю его за подбородок, заставляя смотреть на меня.

- Не смей, - говорю я, и в моём голосе столько яда, что, кажется, он может убить. - Ты будешь смотреть. Ты будешь чувствовать каждую секунду своей боли.

Роджер открывает глаза. Его губы шевелятся, пытаясь что-то сказать. Может, молитва. Может, моё имя. Может, просто бессвязный шёпот умирающего. Мне всё равно. Я отпускаю его лицо и отступаю на шаг, рассматривая свою работу.

Руки Роджера - то, что от них осталось. Кровавое месиво из сломанных пальцев, разорванной плоти, оголённых сухожилий. Ногти валяются на полу, смешанные с каплями крови.

- Он теряет слишком много крови, - замечает Алекс. Его голос звучит равнодушно, как у врача, констатирующего факт. Он всё так же стоит рядом, руки скрещены на груди, но я чувствую, как напряжены его мышцы, как он готов вмешаться, если я устану.
- Если продолжим - умрёт раньше, чем мы доберёмся до самого интересного.

Я делаю шаг назад. Плоскогубцы выпадают из моей руки, звякая о бетонный пол. Я смотрю на Роджера - на этот кусок дерьма, которое ещё дышит, ещё пытается цепляться за жизнь. Я чувствую удовлетворение. Оно тяжёлое, горячее, растекается по венам, наполняя каждую клетку. Но оно не бесконечное. Оно как хороший ужин - насыщает, но не навсегда.

Мне достаточно. На сегодня.

- Делай с ним что хочешь, - бросаю я, и мой голос звучит устало, равнодушно, почти скучающе. - Мне надоело.

Алекс поднимает бровь:

- Уверена?

- Он твой, - бросаю я через плечо, направляясь в сторону двери. - Но если умрёт слишком быстро - я обижусь.

Алекс усмехается. В этой усмешке - что-то хищное, что заставляет меня обернуться. Он уже подходит к столу, выбирая инструмент.

По пути вытираю руки о брюки - всё равно они уже в крови, какая разница - и выхожу из комнаты, даже не обернувшись.

Коридор тонет в полумраке, только редкие лампы на стенах разгоняют темноту. Мои шаги отдаются эхом, каблуки цокают по паркету, и этот звук кажется мне неестественно громким. Или это просто кровь шумит в ушах? Я не знаю. Я вообще перестала понимать, где кончаюсь я и начинается этот дом, этот мир, эта жизнь.

Гостиная встречает меня мягким светом и запахом дорогого табака. Те двое всё так же сидят на диване. Их лица ничего не выражают, но я вижу, как они напряжены - плечи чуть приподняты, руки лежат на коленях, готовые в любой момент сорваться к оружию. Брюнет бросает на меня быстрый взгляд, когда я вхожу, но тут же отводит глаза. А блондин даже не смотрит на меня.

Нино все ещё стоит у окна, спиной ко мне. Он говорит по телефону, тихо, почти шёпотом, и я не разбираю слов, да и не пытаюсь. Его голос - ровный, спокойный, как у человека, который привык отдавать приказы и не сомневаться в их исполнении.

Я сажусь на диван. Пружины скрипят под моим весом, но в комнате такая тишина, что этот звук кажется оглушительным. Брюнет снова стреляет в меня взглядом и снова отворачивается.

Напряжение висит в воздухе, густое, липкое. Они не знают, как себя вести. Я - жена их босса, но они только что слышали, как я пытала человека. Они видят кровь на моих руках, видели, как я вышла из той комнаты с пустыми глазами и довольной улыбкой. Они боятся меня. И мне это нравится.

Через пять минут молчание начинает давить. Я достаю телефон, открываю сообщения от мамы.

Мама: Мия сказала, ты скоро приедешь. Это правда?

Я усмехаюсь. Мия уже разболтала. Конечно, разболтала. Моя сестра не умеет держать язык за зубами, когда дело касается хороших новостей.

Я: Да, через пару дней. С Алексом.

Мама: С Алексом? Ты его привезёшь?

Я: Он сам вызвался. Хочет познакомиться с семьёй.

Мама долго набирает ответ. Я вижу, как три точки мигают, исчезают, появляются снова.

Мама: Твой отец... ну, ты же знаешь, он не в восторге от своего зятя. Но если ты считаешь, что так надо...

Я: Так надо, мам. Всё будет хорошо.

Мама: Я очень надеюсь, дочка. Я скучаю.

Я: Я тоже. Скоро увидимся.

Мама: Береги себя.

Я: Хорошо.

Убираю телефон, но не успеваю опустить руки - из комнаты доносится приглушённый крик. Короткий, обрывающийся на полуслове, переходящий в хрип. Охранники переглядываются, а Нино на секунду замолкает, но тут же продолжает разговор, делая вид, что ничего не слышал.

Я прикрываю глаза, позволяя этому звуку проникнуть в меня, разлиться по телу теплом удовлетворения.

Телефон вибрирует снова. Я смотрю на экран и чувствую, как внутри всё сжимается.

N

Он всегда появляется неожиданно. Несколько лет назад я пришла к нему за помощью.  Мы общаемся через зашифрованный чат, который я создала сама - сообщения удаляются через пять минут после прочтения, не оставляя следов ни на моём телефоне, ни на серверах. Даже если кто-то взломает мои устройства - а я знаю, что люди Алекса уже копались в моём ноутбуке, и, уверена, скоро доберутся до телефона - они не найдут ничего. Ни одного слова, ни одного доказательства, ни одной улики.

Я усмехаюсь про себя. Они роются в моих вещах, как слепые идиоты, перебирают файлы, ищут зацепки, а я смотрю на это и думаю: какие же вы наивные, если верите, что я оставлю хоть что-то на виду. Я строила эту систему годами. Она надёжнее, чем их банковские сейфы.

Я открываю чат.

N: В четверг у них подстава с оружием. Узнай во сколько состоится встреча.

Я сжимаю телефон так, что костяшки белеют. Внутри всё сжимается - не от страха, от чего-то другого. От отвращения. К себе.

В прошлый раз, когда я передала такую информацию, Алекса ранили. Двое его людей погибли. Я помню его лицо, когда он вернулся домой - спокойное, непроницаемое, но я видела, как дрожали его руки. Как он сжимал зубы, чтобы не показывать боли. Как на следующий день часами сидел в кабинете, не выходя оттуда. Он не показывает своих чувств, но он любит своих людей. Каждого из них. Особенно тех, кто был с ним с самого начала. И смерть его людей в тот день ранила его.

Мои пальцы замирают над клавиатурой.

Я не хочу этого делать. Я не хочу, чтобы он снова пострадал.

Быстро печатаю:

Я: Нет.

Ответ приходит почти мгновенно, будто он ждал у экрана.

N: Нет?

Я: Да. Нет.

N: Мы договаривались. Ты получаешь информацию, я получаю информацию. Это сделка.

Я: Сделка отменяется. Пока ты не найдёшь мне Михаила, я ничего не буду передавать.

N:Ты думаешь, это так просто?! Его ищут все - Коза Ностра, мексиканцы, федералы. Он исчез, как сквозь землю провалился.

Я чувствую, как внутри поднимается ярость, знакомая, обжигающая.

Я: Ну так найди его. Выкопай из-под земли, если понадобится. Мне всё равно. Если ты не можешь выполнить свою работу, я найду того, кто сможет.

Несколько минут тишины. Три точки мигают, исчезают, появляются снова. Я смотрю на экран, чувствуя, как бешено колотится сердце.

N: Хорошо. Я сделаю.

Я не отвечаю. Просто закрываю приложение и убираю телефон в карман жилета. Вовремя - дверь из пыточной открывается.

Алекс выходит в гостиную. Весь в крови. Руки по локоть красные, белая рубашка превратилась в сплошное бурое пятно, на лице - брызги, которые он даже не пытается стереть. Но глаза... в глазах удовлетворение. Спокойное, сытое удовлетворение хищника, который сделал своё дело.

Нино опускает телефон, бросает короткий взгляд на босса, кивает. Его люди встают с дивана, готовые к приказу.

Я тоже встаю. Подхожу к Алексу, провожу рукой по его груди, чувствуя под пальцами влажную ткань.

- Пошли домой.

Он смотрит на меня, и в его глазах - тепло, которое он показывает только мне.

- Хорошо, - он поворачивается к Нино. - Избавься от тела.

Нино кивает, и мы выходим из квартиры, оставляя за собой запах крови, страха и лжи.

                            *****
Машина въезжает в раскрытые ворота особняка. За стеклом проплывает идеально подстриженный газон, подсвеченный снизу, будто зелёный ковёр, расстеленный специально для нас. Алекс ведёт медленно, уверенно,и я ловлю себя на мысли, что смотрю на него дольше, чем на дорогу.

Гараж встречает тишиной и запахом бетона, машинного масла и дорогого кожи салона.Мотор замолкает, и тишина давит на уши после гула двигателя.

Я открываю дверь, выхожу. Ноги немного ватные, но голова - пугающе ясная.

Мы идём к лифту. Его шаги - уверенные, тяжёлые. Мои - чуть тише, но в ногу с ним. Лифт открывается бесшумно, мы заходим внутрь. Зеркальные стены отражают нас - уставших, молчаливых, покрытых чужими следами. Алекс нажимает кнопку, и кабина плавно начинает подъём.

Лифт останавливается на втором этаже. Дверцы открываются с тихим, мелодичным звоном.

- Я в душ, - бросаю я, направляясь по коридору, к своей комнате . - Нужно смыть это.

- Иди, - его голос звучит ровно, но я чувствую на себе его взгляд. Он всегда провожает меня взглядом. Всегда.

Подхожу к своей двери и толкаю ее.

Делаю шаг вперёд, но резко замираю.

Потому что на полу, перед дверью, лежат цветы.

Они стоят прямо на пороге. Целая охапка белых лилий, перевязанная бледно-розовой лентой, лежит у моих ног, будто кто-то специально положил её здесь, чтобы я споткнулась. Я делаю шаг назад, удивлённо глядя на них, и поднимаю глаза.

И из груди вырывается удивлённый вздох - тот самый, который невозможно сдержать, когда реальность превосходит любые ожидания.

Вся моя комната утопает в цветах.

Они повсюду. На полу, на тумбах, на креслах, на подоконнике. Громоздятся на туалетном столике. Огромные корзины с пионами - моими любимыми, пушистыми, тяжёлыми от лепестков. Розы всех оттенков - от молочно-белых до цвета запёкшейся крови. Букеты хризантем, гортензий, гвоздик. В углу - целая охапка ромашек, таких простых и нелепых среди этого великолепия, что у меня перехватывает дыхание.

Я смотрю на это море цветов, на эту безумную, непомерную красоту, и не могу вымолвить ни слова. Воздух в комнате тяжёлый, сладкий, пьянящий. Тысячи ароматов смешиваются в один - летний, светлый, почти забытый.

Я медленно поворачиваюсь. Алекс стоит, прислонившись к косяку двери своей спальни. Руки скрещены на груди, на лице - лёгкая, почти ленивая улыбка, но глаза внимательные, следят за каждым моим движением. Он наблюдает. Ждёт.

- Что это? - выдыхаю я. Голос звучит хрипло, недоверчиво. Я даже не пытаюсь скрыть своё изумление.

- Цветы, - отвечает он спокойно, будто это самое очевидное в мире.

Я перевожу взгляд с него на комнату и обратно. В голове не укладывается. Этот человек, который только что вырывал ногти живому человеку, завалил мою комнату цветами.

- От тебя? - спрашиваю я, и в голосе всё ещё звучит недоверие.

Алекс усмехается. Эта усмешка - тёплая, с хрипотцой, и от неё у меня что-то переворачивается внутри.

- А ты думаешь, мои люди занесли бы в дом букеты от других мужчин? - Он приподнимает бровь, и в его глазах мелькает что-то дьявольское. - Ты идиотка, если веришь, что я позволил бы кому-то другому дарить тебе цветы.

Эти слова обжигают, но не болью. Чем-то другим. Тем, что разливается под кожей, заставляет сердце биться быстрее.

Я перевожу взгляд обратно в комнату. Смотрю на эти цветы - сотни, тысячи бутонов, лепестков, оттенков. Я вспоминаю, как в машине смотрела на те цветы, которые подарили Мие. Я даже не сказала ничего. Просто смотрела. Просто на секунду позволила себе позавидовать той легкости, с которой люди дарят друг другу красоту. А он заметил.

В груди расцветает что-то такое огромное, такое светлое, что я не могу это контролировать. Оно заполняет меня всю, вытесняя усталость и  ту тяжелую темноту, которая живет во мне последние года. На секунду я чувствую себя... счастливой.

И тут же внутренний голос поднимает голову. Тот самый, который никогда не молчит слишком долго.

«Он дарит тебе цветы. Оказывает внимание. А ты, сучка, продаешь его ради своей мести. Ты предаешь его каждым сообщением, каждым словом, каждой ложью. Посмотри, что он для тебя делает. И посмотри, что ты делаешь с ним».

Сердце сжимается. Больно. Так больно, что на секунду перехватывает дыхание, и аромат цветов становится приторным, почти тошнотворным. Чувство вины поднимается из желудка, сжимает горло, застилает глаза пеленой.

«Он не заслуживает тебя. Он заслуживает правду. А ты - нож в спину».

Нет. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Я с силой заталкиваю этот голос обратно, в самую глубокую, самую темную часть сознания. Я знаю, что он прав. Знаю. Но сейчас, в эту минуту, я не хочу этого слышать. Я не хочу ненавидеть себя. Я хочу просто... быть здесь. С ним. С этими цветами. С этим моментом, который он подарил мне.

Я быстро отворачиваюсь от комнаты, делаю шаг, второй, третий. Я иду к нему - быстро, почти бегом, и он даже не успевает убрать руки с груди.

Я хватаю его за шею. Мои пальцы скользят по его коже, чувствуют пульс - ровный, спокойный, но под моими пальцами он начинает биться быстрее. Я тяну его на себя и целую.

Жестко. Жадно. Так, будто он - воздух, которым я пытаюсь надышаться после долгого ныряния.

Он не заставляет себя ждать. Его руки обхватывают меня мгновенно - одна сжимается на талии, вторая запутывается в моих волосах на затылке. Он притягивает меня к себе так, что между нами не остается ни сантиметра, и я чувствую запах крови, пота, табака - его запах, такой знакомый, такой родной, что внутри все переворачивается.

Наш поцелуй медленный, тягучий. Его язык касается моего, пробует, дразнит, и я отвечаю тем же. Мы танцуем - медленный, чувственный танец, в котором нет ничего, кроме нас. Его губы - теплые, уверенные, они знают, как заставить меня забыть обо всем. Они целуют меня так, будто у нас впереди вечность. Будто никуда не нужно спешить. Будто мы не пришли сюда с рук, все еще хранящими чужую кровь.

Я чувствую, как его рука скользит с моей талии ниже, сжимает мою задницу, и я тихо стону ему в губы. Тепло разливается по телу, растекается от груди к животу, ниже, заставляя пальцы сжиматься на его шее сильнее. Его другая рука все еще в моих волосах, и он тянет, чуть запрокидывая мою голову, открывая доступ к шее. Его губы спускаются к моей челюсти, к уху, и я выгибаюсь, теряя контроль.

Но когда его рука проскальзывает под мой жилет, касаясь голой кожи на талии, я вздрагиваю. Что-то внутри срабатывает - не страх, нет. Предостережение. Еще секунда, и я не смогу остановиться. Ещё не время для этого.

Я упираюсь ладонями ему в грудь и отталкиваюсь.

Он не сразу отпускает - его пальцы сжимаются сильнее, будто он не хочет отпускать, будто проверяет, насколько я серьезна. Но я смотрю ему в глаза, и он видит там решимость.

- Спасибо, - шепчу я ему в самые губы. Мой голос срывается, звучит хрипло, и я ненавижу себя за эту уязвимость, которую он только что во мне пробудил. - За цветы.

Он не отвечает. Вместо этого снова наклоняется и целует меня. Медленнее, чем в прошлый раз. Нежнее. И я таю. Я знаю, что таю, и ничего не могу с этим поделать. Мои губы отвечают ему, пальцы сжимают ворот его рубашки, и я уже готова сдаться, уже готова забыть обо всем...

Но я снова отталкиваю его.

На этот раз он не скрывает недовольства. Из его груди вырывается низкий, гортанный рык - разочарованный, почти злой. Его пальцы сжимают мою талию, удерживая на месте, не давая отстраниться дальше.

- Сиенна, - его голос звучит предупреждающе. Хрипло.

Я ухмыляюсь. Озорно. Вызывающе. Чувствую, как губы сами расплываются в этой улыбке, потому что видеть его таким - взбудораженным, потерявшим контроль, - доставляет мне почти болезненное удовольствие.

- Готовься ко встрече с моей семьёй, милый, - выдыхаю я, касаясь губами уголка его рта. Отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. - И будь готов к сюрпризам.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать - наверняка что-то острое, колкое, чтобы взять реванш, - но я не даю ему этого шанса. Разворачиваюсь и быстрым шагом иду к своей комнате.

Плечи горят от его взгляда. Я чувствую его спиной, затылком, каждой клеткой. Он смотрит. Я знаю это.

Я влетаю в свою спальню и захлопываю дверь, прислоняясь к ней спиной.

Сердце колотится где-то в горле. Дыхание сбито.

Я поднимаю руку и касаюсь губ - они все еще горят от его поцелуев.

- Идиотка, - шепчу я в пустоту, но на губах - улыбка.

Из-за двери доносится его тихий смех, и я закатываю глаза, чувствуя, как тепло снова разливается по груди.

Цветы вокруг пахнут так сладко, что кружится голова. Или это не из цветов ?