Глава 21
Сиенна. Прошлое .
Я перестала считать дни, когда поняла, что это не имеет смысла.
Сначала я пыталась. Выцарапывала ногтем маленькие полоски на деревянном полу в углу, там, где доска была мягче. Одна полоска — один день. Но потом приходили они, и я забывала. Или не могла вспомнить, была ли сегодня уже полоска. Или просто переставала видеть эти полоски сквозь пелену слез, застилавшую глаза.
Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, неделя. Может быть, месяц. А может, всего пара дней, просто мой мозг сломался, и время растянулось в бесконечную, липкую ленту ужаса.
Я ненавижу это место. Ненавижу каждой клеткой своего тела. Эти стены, пропитанные чужим страхом и болью. Этот пол, холодный и грязный. Этот запах, от которого невозможно избавиться. Ненавижу тишину, которая давит на уши, и ненавижу звуки — шаги, скрип двери, их голоса. Я ненавижу даже тонкий луч лунного света из окна, потому что он показывает мне то, что я не хочу видеть. Если бы у меня была сила, если бы у меня было оружие, я бы сожгла это место дотла. Вместе с ними. Вместе со всеми, кто сюда входит. Я бы стояла и смотрела, как они горят, как их кожа плавится, как они кричат — так же, как кричала здесь я. Я бы улыбалась.
Я не помню даже своего лица. Я пыталась представить его — в темноте, закрыв глаза, — но видела только размытое пятно. Зато я помню свои руки. Я смотрю на них прямо сейчас. Они такие худые, что кожа обтягивает кости, и я вижу каждую вену, голубоватую, пульсирующую под прозрачной кожей. На них синяки. Старые, желто-зеленые, похожие на грязные разводы. И новые, фиолетовые, в форме пальцев.
Иногда я смотрю на свои руки и представляю, как они сжимаются на чьем-то горле. Как мои пальцы, тонкие и слабые, все-таки находят достаточно силы, чтобы душить. Давить. Смотреть, как глаза напротив расширяются от ужаса, как зрачки закатываются, как тело обмякает. Я хочу увидеть это хотя бы раз. Хочу почувствовать, как чужая жизнь утекает сквозь мои пальцы. Может быть, тогда эта дрожь внутри наконец остановится.
Мое тело дрожит. Оно дрожит всегда, даже когда мне не холодно. Эта дрожь поселилась где-то глубоко внутри, в костях, и не уходит никогда. Я сижу в том же углу, что и всегда, прижав колени к груди, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше.
На мне всё то же платье, в котором меня привели сюда. Я помню тот день, когда мама вручила мне его, перевязанное белой атласной лентой. Розовое, с нежным кружевом по лифу и подолу — тогда оно казалось самым красивым в мире. Я кружилась перед зеркалом, а мама смеялась и говорила, что я похожа на принцессу.
Теперь это уже не платье. Теперь это грязные, рваные лохмотья, которые едва держатся на плечах. Ткань порвана у ворота, кружево разодрано в клочья, а по подолу тянется грязная полоса — след от чьего-то сапога. Сквозь прорехи видна бледная кожа, которую это платье должно было защищать и скрывать от чужих глаз.
Я сжимаю в кулаке остатки кружева и чувствую, как под пальцами осыпается нитка. Ещё немного — и совсем ничего не останется. Ни от платья. Ни от меня.
Я пытаюсь бороться со страхом. Вдыхаю, задерживаю дыхание, выдыхаю, как учил папа, когда я боялась темноты. Но папины способы здесь не работают. Потому что здесь темнота — не самое страшное.
Я знаю, что им нравится мой страх.
Они хохочут громче, когда я вздрагиваю. Они сильнее сжимают мое горло, когда из моих глаз текут слезы. Они... делают это дольше, когда я кричу.
Поэтому я стараюсь не кричать. Стараюсь молчать. Стараюсь, чтобы мое лицо было пустым, как у куклы. Чтобы они не получили этого удовольствия. Чтобы хоть что-то осталось моим.
Но у меня никогда не получается. Стоит одному из них переступить порог, как маска спадает. Губы начинают дрожать, глаза наполняются влагой, а тело сжимается в комок, выдавая меня с головой. Я ненавижу себя за это. Ненавижу свою слабость, свою неспособность контролировать то, что внутри. Я злюсь на себя так сильно, что иногда кусаю губы до крови — просто чтобы почувствовать другую боль, не ту, что они мне причиняют. Чтобы хоть что-то было под моим контролем.
Я представляю, каково это — воткнуть нож в глаз одному из них. Как лезвие входит сначала легко, прорывая тонкую кожу века, а потом упирается во что-то мягкое, желеобразное. Как брызжет темная жидкость, как хрустит, когда проворачиваешь. Я прокручиваю эту картинку снова и снова, когда становится совсем невыносимо. Это единственное, что согревает меня в этом холодном подвале. Мысль о том, что однажды я смогу сделать им больно. Так больно, как они даже представить не могут.
В комнате пахнет смертью. Этот запах ни с чем не перепутать. Он сладковатый, приторный, тяжелый. Он заполняет нос, проникает в горло, оседает на языке. Я чувствую его вкус — металл и что-то гнилое, от чего желудок сжимается в тугой болезненный узел, хотя в нем уже давно ничего нет.
Я знаю, откуда этот запах.
Мой взгляд, против моей воли, ползет по полу. Медленно, будто боится того, что увидит. Лунный свет падает из маленького зарешеченного окна под потолком — холодный, серебристый, беспощадный. В нем видно всё слишком хорошо.
Она лежит там уже... несколько дней.
Девочка. Я не помню ее имени. Может быть, ее звали Сильвия? Или Эмили ? Мы были вместе несколько дней. Она была старше меня на несколько лет, поэтому пыталась меня утешать, говорила, что все будет хорошо. Глупая. Хорошо не бывает.
Ее волосы разметались по грязным доскам, темные, спутанные, слипшиеся от того, что вытекло из нее. Ее голова повернута в мою сторону. Глаза открыты. Широко. Они смотрят прямо на меня. В них нет ничего. Совсем ничего. Они как у куклы, которую бросили, у которой вынули душу.
Из ее рта запеклась темная дорожка, тянущаяся к уху. Ее платье, такое же разорванное, как мое, задралось, открывая живот. На животе — рана. Я видела, как ее сделали. Нож вошел и вышел. Много раз. Кровь была яркой, красной, горячей.
Вокруг нее — лужа. Огромная, темная, занявшая половину комнаты. Края уже подсохли, но середина все еще поблескивает влажно в лунном свете. От лужи тянутся тонкие ручейки — туда, где она пыталась ползти. Там, где ее пальцы царапали пол, оставляя кровавые следы. Один ручеек тянется почти к моим ногам.
Она пыталась доползти до меня.
Я смотрела, как это случилось. Я не закрыла глаза. Не смогла. Я видела всё. Как они схватили ее. Как она кричала. Как нож входил в нее раз за разом. Как ее тело дергалось, а потом затихло. Как последний вздох вышел из нее с тихим, влажным звуком.
Они сделали это передо мной. Чтобы я знала. Чтобы я понимала, что будет за сопротивление.
Я не хочу смотреть на нее. Я заставляю себя отвернуться, уткнуться лицом в колени. Но запах... запах никуда не уходит. Он въелся в стены, в пол, в мою кожу. В мои волосы. Я пахну смертью. Я сама уже почти смерть.
Иногда я думаю о том ноже. Том самом, которым они убили ее. Где он сейчас? Лежит где-то здесь, в этом доме? Может быть, на кухне, среди других ножей? Или один из них носит его с собой, в кармане, прижимая к бедру? Я представляю, как нахожу его. Как мои пальцы смыкаются на рукоятке — теплой, может быть, еще хранящей тепло его руки. Как я жду. Прячусь в темноте, затаив дыхание, и жду. А когда они приходит я встаю у них за спиной. Один удар. Точно в шею, туда, где бьется жилка. Я видела в фильмах — оттуда хлещет так сильно, что заливает всё вокруг. Я хочу, чтобы его кровь залила этот пол. Чтобы она смешалась с кровью той девочки. Чтобы он захлебнулся ею, прежде чем умрет.
Вдруг слышатся отчетливые шаги. Я слышу их всегда задолго до того, как они подойдут. Я научилась различать их. Тяжелые, грузные — те, что приходят по ночам. Легкие, быстрые — те, что приносят воду и хлеб раз в день.
Сейчас — тяжелые.
Мое сердце пропускает удар. Потом начинает колотиться так быстро и сильно, что, кажется, разорвет грудную клетку. Я чувствую каждый удар в висках, в горле, в кончиках пальцев.
Меня начинает трясти. Сильнее, чем раньше. Эта дрожь неуправляема. Мои зубы выбивают мелкую дробь, и я зажимаю рот ладонью, пытаясь заглушить звук. Ладонь пахнет грязью, потом и той же смертью, что висит в воздухе.
Пожалуйста. Пожалуйста, только не сегодня. Пожалуйста, пусть это будет вода. Пусть это будет хлеб. Пусть это будет кто-то другой. Пусть они забудут про меня. Пусть я стану невидимой.
Ключ поворачивается в замке. Металлический лязг — самый страшный звук на свете. Он режет тишину, как нож, и от него внутри всё обрывается.
Дверь открывается. Медленно, со скрипом петель. И в проеме появляются двое. Оба в черных масках, скрывающих лица. Я никогда не вижу их лиц, только глаза. И в этих глазах я читаю всё, что сейчас произойдет. Я читаю свою боль, растянутую на часы.
Они захлопывают дверь. Звук удара металла о металл отдается в моей груди, как выстрел.
Один из них приближается ко мне. Я уже видела его раньше. Много раз.
Я узнаю его сразу — по походке, по тому, как держит голову, по развороту плеч. Но главное — по руке. От запястья до локтя его предплечье покрыто татуировкой. Дракон. Чёрный, с раскрытой красной пастью, обвивающий руку так плотно, будто прорастает сквозь кожу. Каждая чешуйка прорисована до мельчайших деталей, каждая линия оживает, когда напрягаются мышцы. Из-за этого дракон кажется настоящим. Живым. Дышащим.
Я смотрела на этого дракона каждый раз, когда этот человек нависал надо мной. Я ненавижу его. Ненавижу эту чёрную змеиную чешую, этот алый разрез пасти, этот немигающий взгляд . Я ненавижу дракона больше, чем самого человека.
Когда он приближается, я слышу его дыхание. И акцент. Русский. Тяжелый, грубый, с картавым «р». Он говорит что-то своему напарнику на своем языке, и они оба смеются. Я не понимаю слов, но понимаю смысл. Я всегда понимаю смысл.
И в этот момент, глядя на него, я снова проваливаюсь в свои мысли-фантазии. Я представляю, как мои руки, эти тощие, дрожащие руки, вдруг обретают силу. Как я вцепляюсь ногтями ему в глаза, прямо сквозь прорези маски. Как мои пальцы нащупывают мокрое, теплое, скользкое, и я давлю, давлю изо всех сил, пока не чувствую, как что-то лопается. Будет ли он визжать, как свинья? Будет ли кататься по полу, закрывая лицо ладонями, пока кровь сочится сквозь пальцы? Я хочу это увидеть. Я хочу, чтобы он знал, каково это — когда твое тело перестает быть твоим. Когда кто-то другой решает, сколько боли тебе вынести.
Он наклоняется и проводит пальцами по моей щеке. — Мне нравится, как ты дрожишь, зайка, — шепчет он своим мерзким голосом.
Я пытаюсь остановить дрожь. Изо всех сил напрягаю мышцы, сжимаю челюсти, застываю. Но тело не слушается. Оно продолжает вибрировать мелкой дрожью, предательски выдавая мой ужас. Я ненавижу себя за это. Ненавижу его за то, что он видит это. За то, что мой страх кормит его, делает сильнее, разжигает тот голод в его глазах.
Внезапно его пальцы — только что такие «нежные» — скользят к моему горлу. И в следующее мгновение ладонь резко сжимается, перекрывая дыхание.
Я не могу дышать. Его пальцы — железные тиски, пережимающие трахею. Я хватаю ртом воздух, но он не проходит. Инстинктивно мои руки взлетают вверх, пальцы впиваются в его запястье, пытаясь оторвать от себя, отодрать его кожу, заставить отпустить. Ногти царапают кожу, но он даже не вздрагивает.
— Тихо, маленькая, — голос звучит как скрежет металла. — Не брыкайся.
Хватка становится сильнее. В глазах темнеет, мир сужается до черной точки. Я чувствую, как он поднимает меня за горло, отрывая от пола. Мои ноги болтаются в воздухе, босые ступни беспомощно скребут по бетону. Он тащит меня через комнату, держа на весу. Я вижу пол под собой, вижу лужу крови, вижу лицо той девочки, которая смотрит на меня пустыми глазами. Она будто провожает меня взглядом.
Он швыряет меня на матрас.
Грязный, вонючий, с темными пятнами засохшей крови и странным липким покрытием. Мое тело ударяется о него, я откатываюсь, пытаясь вдохнуть — судорожно, со всхлипом. Воздух врывается в легкие, обжигая, заставляя кашлять. Я кашляю долго, надрывно, вытирая слезы, которые текут сами собой.
Я пытаюсь отползти.
Отталкиваюсь ногами от матраса, ползу к краю, к полу, пытаюсь добраться до стены, до угла, до безопасности. Пальцы царапают грязную ткань, ногти срываются, но боли я не чувствую.
Вдруг его огромная рука хватает меня за лодыжку и резко дергает обратно. Я вскрикиваю. Тонко, пронзительно, по-детски. Тот самый звук, который я пыталась не издавать.
Он лишь смеется. — Кричи, девочка, кричи. Я люблю, когда кричат. Это делает всё только лучше.
Он наваливается сверху.
Тяжелый. Огромный. От него разит потом, табаком и чем-то кислым, от чего желудок подкатывает к горлу.
Я смотрю в его глаза. Бледно-голубые, почти прозрачные, с расширенными зрачками. В них нет ничего человеческого. Только голод. Только предвкушение.
— Нет, — шепчу я. — Пожалуйста... нет...
Он улыбается. Я вижу его зубы в прорези маски. — «Нет» — это мое любимое слово, зайка.
Я зажмуриваюсь.
И в этой темноте, под веками, я начинаю вспоминать. Это единственное, что я могу сделать. Единственное, что у меня осталось. Я ныряю в воспоминания, как в теплую воду, пытаясь спрятаться там, уйти из этого тела, из этой комнаты, из этой реальности.
Я вспоминаю папу.
Его лицо. Ярко, четко, как будто он здесь. Его улыбка, когда он смотрел на меня. Его глаза — карие, теплые, с лучиками морщинок в уголках, когда он смеялся.
«Моя маленькая принцесса», — говорил он, сажая меня на колени. Его руки — большие, сильные, но такие нежные, когда он обнимал меня перед сном. Запах его одеколона — свежий, чуть пряный, когда он целовал меня в лоб на ночь.
«Я всегда буду тебя защищать, Сиенна, — говорил он. — Обещаю. Никто и никогда не сделает тебе больно. Никогда».
Я вспоминаю маму.
Как она заплетала мне косы. Ее пальцы — ловкие и ласковые, перебирающие мои волосы. Она напевала что-то тихое, ласковое, пока я сидела на полу между ее колен. Ее смех, когда я рассказывала ей свои детские секреты. Ее объятия — мягкие, теплые, пахнущие выпечкой и духами.
«Ты моя радость», — шептала она мне в макушку.
Я хочу домой.
Мысль пронзает меня, острая, как нож. Я хочу домой. Хочу к папочке. Хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что всё это просто страшный сон. Хочу проснуться в своей кровати, в своей комнате, с мягким одеялом и любимой игрушкой.
Я сильнее зажмуриваю глаза, чтобы в следующую секунду проснуться. Но все мои надежды рушатся, когда ничего не происходит.
Может, я просто никому не нужна? Если бы я была нужна, меня бы искали — и давно бы нашли. Но никто не приходит. Значит, все уже забыли про меня. Папочка забыл про меня...
От этой мысли внутри вспыхивает что-то горячее, обжигающее. Не обида даже — ярость. Чистая, черная, ледяная ярость. Я ненавижу их всех. Ненавижу папу за то, что он не приходит, хотя обещал защищать. Ненавижу маму за то, что она, наверное, уже вытирает слезы и готовит ужин, как будто ничего не случилось. Ненавижу наших людей, которые, наверное, искали меня пару дней и плюнули. Ненавижу весь мир, который продолжает жить, пока я здесь гнию заживо. Если я когда-нибудь выберусь, я не вернусь к ним. Я пойду искать тех, кто это сделал. Тех, кто смотрел сквозь меня. Им будет больно. Я сделаю так, чтобы им было больно. Обещаю.
Из этих тошнотворных мыслей меня вырывает прикосновение. Грубая, горячая ладонь ложится на внутреннюю поверхность бедра, чуть выше колена. Я чувствую, как его пальцы сжимаются, впиваясь в кожу, оставляя синяки, которые завтра расцветут лиловым. Он медленно ведет руку вверх, к тому месту, где мое тело сжимается в ужасе. Я задерживаю дыхание, пытаясь провалиться в воспоминания, но его прикосновения выдергивают меня обратно, в этот матрас, в эту вонь, в этот кошмар.
Он наклоняется к моему уху, и его шепот, горячий и влажный, пробирает до костей.
— Не закрывай глаза, зайка. Смотри на меня.
Я не слушаюсь. Я сильнее сжимаю веки, вжимая голову в плечи. Тогда его свободная рука грубо хватает меня за подбородок, сдавливая щеки, заставляя разомкнуть челюсти. Пальцы давят на кость, причиняя боль. Я открываю глаза. В его расширенных зрачках плещется тьма.
— Так-то лучше, — одобрительно мычит он.
В следующее мгновение он резко разводит мои ноги. Колено врезается между моих бёдер, грубо раздвигая их. Я пытаюсь свести их, но он сильнее. Намного сильнее. Под его весом невозможно даже пошевелиться.
Я смотрю, как он возится с ремнём. Металлический лязг — и внутри всё обрывается. Пальцы дёргают пуговицу, ширинка расходится с противным треском. Он стягивает джинсы, переступает, и они падают на пол глухой тяжёлой кучей.
Секунда — и его плоть, горячая, влажная, тяжёлая, упирается мне в бедро. От этого прикосновения по коже бегут мурашки, а низ живота сводит судорогой ужаса.
— Пожалуйста, — мой голос срывается на хрип, слова застревают в пересохшем горле. — Пожалуйста, не надо...
Он ухмыляется, и эта ухмылка искажает прорезь маски. — А мне нравится, когда ты говоришь "не надо". Мне очень нравится, малышка.
Его ладонь, пахнущая табаком и потом, резко накрывает мой рот, зажимая нос. Вдох становится невозможным. В ушах начинает шуметь. Одновременно с этим он подается бедрами вперед. Я чувствую, как его член упирается в меня, ищет вход, давит, раздвигает сухие, сжатые от страха складки. Я пытаюсь дернуться, вывернуться, но вес его тела пригвождает меня к матрасу. Он делает резкое, грубое движение внутрь.
Сухость превращает проникновение в раздирающую боль. Острую, режущую, вспарывающую меня изнутри. Я даже не могу закричать — его ладонь душит любой звук, превращая крик в приглушенный, жалкий скулеж, вибрирующий в горле. Из глаз брызжут слезы, заливая его пальцы. Перед глазами плывут алые круги, смешиваясь с чернотой наступающего обморока. Каждая клетка моего тела кричит, разрывается от боли и унижения, а он, не обращая внимания, начинает двигаться, насаживая меня на себя снова и снова.
И сквозь эту боль, сквозь слезы, сквозь удушье я продолжаю думать. Я думаю о том, что однажды это закончится. Однажды он ослабит хватку. Однажды я найду способ. И тогда я убью его. Я убью его медленно. Я заставлю его молить о смерти так, как я молю сейчас. Я буду смотреть в его глаза, пока жизнь будет уходить из них, и я буду улыбаться. Я буду смеяться. Я буду смеяться громче, чем он смеялся надо мной. Это единственное, что держит меня здесь. Это единственное, что не дает мне провалиться в ту черноту, куда ушла та девочка с пустыми глазами.
Ненависть — это все, что у меня осталось. И я буду лелеять ее. Я буду растить ее в себе, поливать слезами и болью, пока она не станет достаточно большой, чтобы сожрать их всех.
Настоящее.
Я выныриваю из темноты резко, будто меня выдернули за волосы со дна океана. Сердце колотится где-то в горле, с такой силой, что, кажется, сейчас проломит грудную клетку и выпрыгнет наружу. Лёгкие горят, я хватаю ртом воздух, но его не хватает, как будто я всё ещё там, в том подвале, где меня душили. В ушах стоит противный, высокий звон, от которого закладывает барабанные перепонки. Перед глазами всё плывёт, тёмные пятна расползаются по краям зрения, и несколько секунд я вообще не понимаю, где нахожусь.
Тело реагирует быстрее сознания. Я рывком сбрасываю с себя одеяло, отшвыриваю его в сторону, будто оно горит. Руки дрожат, пальцы впиваются в простыню, пытаясь нащупать опору, хоть что-то реальное. Я дико оглядываюсь по сторонам, и постепенно, словно сквозь туман, проступают очертания комнаты.
Тёмная, массивная мебель. Высокие окна с плотными шторами, сквозь которые уже пробивается утренний свет. И только через несколько бесконечных секунд до меня доходит — это комната Алекса. Я в его комнате. В его постели.
Облегчение накатывает на меня такой волной, что я буквально готова разрыдаться. Шумно выдыхаю, прижимаю ладонь к груди, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Это был просто сон. Всего лишь сон. Я не там. Я здесь. В безопасности. В его кровати.
Но в ушах всё ещё звучит тот смех. А в глазах виднеется та татуировка, которую я никогда в жизни не забуду
Я тру лицо ладонями, пытаясь стереть эти образы, но они въелись под веки, как та самая кровь въелась в бетонный пол.
В последнее время эти сны снятся мне чаще обычного. Может, дело в том, что я перестала пить таблетки, которые выписал психотерапевт? Раньше, когда я их пила, спала как убитая. Ни воспоминаний, ни кошмаров — вообще ничего не видела. Просто проваливалась в чёрную пустоту на несколько часов, а потом выныривала разбитая, но хотя бы отдохнувшая.
И это должно было бы казаться спасением. Тишина в голове. Пустота. Никаких криков, никакой крови, никаких лиц из прошлого. По идее, я должна была быть благодарна этим таблеткам.
Но от них я чувствовала себя ужасно. Полутрупом, который механически выполняет функции, но внутри которого ничего нет. Ни злости, ни страсти, ни желания жить.
Я поклялась себе, что лучше буду видеть кошмары каждую ночь, чем снова стану той бездушной куклой. И сейчас, после этого сна, я не жалею о своём решении. Ни за что. Пусть эти твари мучают меня во сне, но наяву я чувствую. Я живая. Я дышу. Я злюсь. Я хочу мести. И это стоит любой бессонной ночи.
Хотя сегодняшний кошмар вряд ли связан только с отменой таблеток. Вчерашний день выдался таким, что хватило бы на десять жизней вперёд.
Сначала эта чёртова свадьба. Увидев невесту и ту самую девушку, на которую запал Дэмиен, я просто слетела с катушек. А дальше — нападение, перестрелка, крики, горы трупов. Алекс, которого чуть не убили у меня на глазах.
Жар приливает к щекам, когда воспоминания о том, что мы делали с Алексом после того, как я обработала его раны, врываются в голову без спроса. Яркие, обжигающие — до мурашек по коже.
Картинки одна ярче другой: как он целовал меня, жадно, почти зверино, будто хотел растворить в себе. Как его руки бродили по моему телу, сжимая, изучая, заставляя терять связь с реальностью. Как его пальцы касались кожи — сначала легко, дразняще, потом настойчиво, требовательно. Он знал, куда нажимать, как двигаться, когда ускориться, а когда замедлиться, доводя меня до исступления.
Я помню его взгляд в тот момент, когда он посмотрел между моих ног. Это нельзя было назвать просто взглядом — это было пожирание. Глаза потемнели, зрачки расширились, затопив радужку почти до чёрного, и в самой глубине полыхнуло такое голодное, дикое пламя, что у меня подкосились колени. На мгновение мне показалось — он сейчас не выдержит, сорвётся, вцепится зубами прямо там, где так отчаянно пульсировала кровь.
Помню, как выгибалась ему навстречу. Каждым движением, каждым изгибом тела я тянулась к нему, хотела быть ещё ближе, ещё глубже. Помню, как впивалась ногтями в его плечи — до белых следов, до дрожи в собственных пальцах, потому что мне нужно было за что-то держаться, иначе я бы просто растворилась, исчезла в этом вихре.
Мысли заходят слишком далеко. Я чувствую, как между ног становится влажно, как низ живота начинает тянуть сладкой, знакомой истомой. Щёки пылают. Я мотаю головой, отгоняя наваждение. Нет. Не сейчас. Не после этого кошмара. Не с такими скачками от ужаса к возбуждению.
Мне нужно в ванную. Умыться холодной водой. Привести себя в порядок.
Я резко встаю с кровати, и ноги меня едва держат. Они дрожат, как у новорождённого жеребёнка, после сна и после всего, что я вспомнила. Я делаю несколько глубоких вдохов, уговаривая себя успокоиться.
— Приди в себя , Сиенна— шепчу я себе под нос.
Медленно, держась за стену, я иду к двери ванной. Прохладный паркет приятно холодит босые ступни, возвращая меня в реальность. Я берусь за ручку, поворачиваю её и открываю дверь.
И застываю на пороге.
Внутри, у раковины, стоит Алекс.
Он только что вышел из душа — это очевидно по влажным волосам, которые тёмными прядями падают ему на лоб, делая его каким-то... не таким. Не тем холодным, расчётливым Доном, которого боятся все вокруг. А просто мужчиной. Красивым, чертовски сексуальным мужчиной в одном белом полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Вода блестит на его плечах, на груди, стекает по прессу тонкими дорожками, и я ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд.
Он стоит у раковины, слегка опершись одной рукой о мраморную стойку. Перед ним стоит баллончик с пеной для бритья, а рядом небрежно брошено полотенце. В правой руке он держит бритву — опасную, с тонким лезвием, поблёскивающим под мягким светом ванной и бреется.
Медленно, привычными движениями ведёт лезвие по скуле, счищая белую пену и открывая гладкую кожу. Каждое движение чёткое, выверенное, без лишней суеты. На шее, чуть ниже челюсти, остаётся дорожка чистой кожи, контрастирующая с белоснежной пеной.
Я стою в дверях, не в силах отвести взгляд. Смотрю, как играют мышцы на его спине под повязками при каждом движении. Как вода срывается с его волос и стекает по шее. Как напрягается рука, удерживающая бритву, — плавно, почти хищно.
Словно почувствовав мое присутствие он на миг замедляется и слегка поворачивает голову.
Наши глаза встречаются в отражении.
Его взгляд тёмный, немигающий. Он смотрит на меня сквозь стекло, и я чувствую, как воздух в комнате становится плотнее. Бритва замирает в его руке, лезвие поблёскивает где-то на уровне его шеи. Он не двигается. Просто смотрит. Смотрит так, будто видит меня впервые. Или будто решает, что со мной делать.
А я стою, приклеенная к месту, и понимаю, что забыла, зачем вообще сюда пришла.
От его взгляда моё тело вспыхивает мгновенно. Весь тот жар, который я только что пыталась затолкать поглубже, придавить холодным рассудком, возвращается — и с утроенной силой. Я чувствую, как начинают гореть щёки, как пересыхает во рту, как сердце снова колотится где-то в горле, глухо и тяжело. Огонь стекает по животу, пульсирует ниже, и я машинально сжимаю бёдра, пытаясь унять эту предательскую, липкую реакцию тела, которое отказывается подчиняться.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
— Доброе утро, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, с противной, дрожащей ноткой, которую я ненавижу.
Но вместо ответного приветствия Алекс хмурится. Его глаза, секунду назад более тёплые и сонные, вдруг становятся холодными, как лёд. Жёсткими. Он смотрит на меня, и в этом взгляде нет ничего от того мужчины, который несколько часов назад сводил меня с ума своими пальцами. Там только сталь и какой-то нехороший, пронизывающий холод.
Он бросает бритву в раковину. Металл со звоном ударяется о керамику, и этот звук режет тишину, как нож.
Он делает несколько шагов в мою сторону.
Я не понимаю, что происходит. Что случилось? Почему он так смотрит? Моё тело реагирует быстрее разума — я напрягаюсь, настороженно слежу за каждым его движением. Когда он оказывается слишком близко, всего в нескольких сантиметрах от меня, я невольно вздрагиваю и делаю шаг назад.
Черт.
Я ненавижу себя за эту реакцию. Ненавижу, что после кошмаров становлюсь такой — дерганой, пугливой, слабой. В любой другой день, в любую другую минуту я бы нашла способ пошутить над ним, подразнить его, может быть, даже спровоцировать. Но сейчас, когда в подсознании еще стоит кровь на бетонном полу, когда в ушах еще звучит чужой смех, я не могу. Я просто не могу.
Алекс застывает на месте. Он прищуривается, и этот взгляд — рентгеновский, пронизывающий — проходит сквозь меня, выворачивая наружу все, что я пытаюсь спрятать.
— Что происходит, Сиенна? — спрашивает он. Голос низкий, хриплый после сна, но в нём слышится металл. Он требует ответа.
Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь взять себя в руки. Паника отступает, уступая место раздражению — на себя, на свою слабость, на этот чёртов кошмар. Я заставляю губы растянуться в улыбку. Насмешливую, дерзкую, мою обычную.
— А что происходит? — говорю я, вкладывая в голос максимум язвительности. — Ты не сказал мне доброе утро, вот я и отстранилась от тебя. Теперь будешь весь день замаливать вину, носить мне завтрак в постель и целовать ручки.
По лицу Алекса видно, что он не оценил. Ни шутку, ни попытку перевести всё в привычное русло подколов. Его взгляд остаётся все таким же тяжёлым, пронизывающим. Тема для него явно не закрыта.
Он медленно поднимает руку, как будто проверяет мою реакцию. И я инстинктивно сжимаю кулаки, стараясь изо всех сил, не вздрогнуть.
Его пальцы, тёплые и шершавые, касаются моей щёки. Он проводит ими по скулам, останавливается под глазами, стирает что-то влажное.
Я быстро убираю его руку, провожу пальцами по векам и чувствую влагу.
Слёзы.
Блядь. Блядь. Блядь.
Я даже не заметила их. Проклятый кошмар выжал из меня эти слёзы, пока я спала, и теперь они предательски блестят на моём лице, выдавая мою слабость, мой страх, всё то, что я так тщательно прячу за колкостями и дерзостью.
Я смотрю на Алекса, пытаясь угадать, что у него в голове. Его глаза холодны, как лёд. Но желваки на скулах ходят ходуном, и жилка на шее пульсирует так сильно, что видно даже мне. Он в бешенстве. Но почему? Из-за меня?
— Что происходит? — повторяет он, и теперь это уже не вопрос. Это рык. Предупреждение. Последний шанс сказать правду.
Я закатываю глаза, пытаясь вернуть себе раздраженный вид, хотя внутри все дрожит.
— Мне просто приснился кошмар, ясно? — выплевываю я, и мой голос срывается на последнем слове. — Кошмар! Теперь доволен? Узнал, что хотел?
Я уже собираюсь выпалить еще какую-нибудь колкость, как вдруг моя голова прочищается. Одна мысль пробивается сквозь пелену страха и самобичевания, останавливая меня на полуслове.
Я смотрю на него. На его влажные волосы. На влажную кожу. На полотенце на бедрах.
Он принял душ.
Он. Принял. Душ.
С ранами на спине, которые нельзя мочить. Которые я обрабатывала всего несколько часов назад. Которые зашиты, но могут разойтись от любого неосторожного движения.
— Ты идиот! — вырывается у меня, и голос звенит от настоящей, жгучей паники. — Ты что, совсем с ума сошел?! У тебя же раны! Их нельзя мочить! Ты хочешь получить заражение? Сепсис? Ты хочешь умереть от собственной тупости?!
Мои слова повисают в воздухе между нами, тяжелые, пропитанные паникой, которую я даже не пытаюсь скрыть. Мои руки начинают дрожать. Сердце снова колотится где-то в горле, но теперь уже по другой причине.Алекс замирает. Секунду он просто смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то странное — удивление? Непонимание? — но маска холода снова затягивается на его лице, плотная, непроницаемая.
Он медленно, очень медленно, делает шаг назад. Его глаза все еще прищурены, в них читается подозрение. Но он не задает больше вопросов. Пока. Он просто разворачивается и идет обратно к раковине, беря бритву обратно в руки.
Я стою в дверном проёме, вцепившись пальцами в косяк, и пытаюсь унять дрожь в коленях. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.
— Я в порядке, — говорит он, не глядя на меня. Голос ровный, будто ничего не произошло. — Раны не промокли. Я был осторожен.
— Осторожен? — выдыхаю я, и в моём голосе всё ещё слышится истерика. — Ты не можешь быть осторожен с такими ранами, Алекс! Вода попадает везде, даже когда ты думаешь, что контролируешь процесс. А если начнётся заражение? Если поднимется температура? Если...
— Сиенна, — перебивает он, и одно это слово, произнесённое его низким, спокойным голосом, заставляет меня замолчать. — Я сказал, я в порядке.
Он сново берет бритву и проводит по щеке, медленно, методично, глядя на себя в зеркало. Я вижу его отражение — идеально спокойное лицо, расслабленные плечи. Будто я не орала на него секунду назад. Будто у него нет на спине свежих швов. Будто он вообще не человек, а робот, запрограммированный на вечное хладнокровие.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.
— Когда закончишь, захвати аптечку и приходи, — бросаю я, стараясь, чтобы это прозвучало как приказ, а не как просьба. — Мне нужно посмотреть, что ты там с собой сделал, идиот.
И, не дожидаясь ответа, я вылетаю из ванной быстрее, чем он успевает сказать хоть слово.
В комнате я останавливаюсь посреди ковра, делаю несколько глубоких вдохов. Руки всё ещё дрожат. Ноги подкашиваются. Я чувствую себя так, будто пробежала марафон, а не просто пережила пять минут разговора с мужем.
Что это было?
Почему меня так трясёт? Почему сердце не унимается? Почему при одной мысли, что с ним что-то случится, внутри всё обрывается?
Я медленно опускаюсь на край кровати. Сажусь, сжимая руками одеяло. В голове каша из кошмара, паники, нежности и страха. Страха за него. За человека, которого должна ненавидеть. Который похитил меня, заставил выйти замуж.
Но который не позволяет своим людям даже взглянуть в мою сторону с неуважением.
Который постоянно защищает меня.
Который иногда смотрит на меня так, будто я — самое ценное, что у него есть.
Который умеет быть нежным там, где другие только ломают.
Который закрыл меня своим телом от осколков.
Я провожу рукой по лицу, стирая остатки слёз, и делаю ещё один глубокий вдох. Я не понимаю что, черт возьми, происходит между нами.
Соберись, Сиенна. Сейчас он выйдет, и ты будешь нормальной. Будешь той дерзкой девчонкой, которая выводит его из себя. Которая не боится. Которая не плачет по ночам.
Я смотрю на дверь ванной и жду. Сердце всё ещё колотится, но уже тише. Ровнее.
Он придёт. Принесёт аптечку. Позволит себя осмотреть. И, может быть, в этот раз я не развалюсь на куски от одного его взгляда.
Алекс
Я провожу полотенцем по лицу, стирая остатки влаги, и смотрю прямо в запотевшее зеркало. Пар медленно оседает на стекле, собираясь в мелкие капли, которые стекают вниз тонкими дорожками, искажая мое отражение. Сквозь эту мутную пелену я вижу лишь размытые очертания — собственные глаза кажутся чужими, темными, глубоко запавшими. Капли воды все еще стекают по груди, путаются в волосах, скользят по прессу, оставляя влажные дорожки на коже, но я почти не чувствую их. Все моё внимание сосредоточено внутри, где роятся обрывки мыслей, никак не желающие складываться в единую картину.
Одна мысль пульсирует в висках настойчивее других, врезается в мозг раскаленным клеймом: с Сиенной что-то не так.
Я не могу объяснить это логически. Просто чувствую. Каждой клеткой своего тела, каждой частицей той странной, необъяснимой связи, которая возникла между нами помимо моей воли. Она въелась под кожу быстрее, чем я успел осознать происходящее, проросла в меня, как корни сорняка, которые не выдернуть, не уничтожить. Но главного я так и не понял — что именно случилось сегодня утром, пока я был в душе.
Когда я уходил в ванную, она еще спала. Я помню, как смотрел на нее перед тем, как встать с кровати. Лежал несколько минут, просто наблюдая за ней, пока утренний свет медленно пробивался сквозь тяжелые шторы, окрашивая комнату в серо-золотые тона. Она спала на животе, уткнувшись лицом в подушку, темные волосы разметались по белоснежной наволочке беспорядочными волнами, падали на плечи, закрывали часть лица. Одна прядь прилипла к приоткрытым губам, и я помню, как сдержал желание убрать ее. Дыхание было ровным, глубоким. Ресницы отбрасывали тени на бледные скулы, и в этом освещении, в этой позе она казалась почти беззащитной. Такой я никогда не вижу ее, когда она бодрствует. И это, наверное, единственное время, когда я вижу ее без масок.
В тот момент я смотрел на нее и думал: эта женщина сведет меня с ума быстрее, чем все враги вместе взятые.
В ванной я пробыл минут пятнадцать. Максимум двадцать. Этого времени хватает, чтобы принять душ, смыть запах секса и пота, побриться, прокрутить в голове планы на день, разложить по полочкам вчерашние события, вспомнить каждую деталь нападения. Но этого времени уж точно недостаточно, чтобы человек, который спокойно спал, проснулся в таком состоянии.
Она была слишком бледна, когда вошла. Бледнее обычного, если это вообще возможно. Под глазами — темные круги, которых еще ночью не было. Губы сжаты в тонкую линию, но я успел заметить, как они дрожали, прежде чем она взяла себя в руки. Ее глаза — я запомню этот взгляд навсегда — были полны страха. Настоящего, животного страха, который не подделать. Не того, что бывает от внезапного шороха или плохих новостей. А того, что сидит глубоко в костях и просыпается, когда спишь.
Ее трясло. Мелко, неконтролируемо, крупной дрожью, от которой подкашивались ноги, и она хваталась за стены, чтобы устоять. Я видел, как дрожат ее пальцы, как ходит ходуном ключица под тонкой кожей. И она плакала — даже не замечая этого. Сиенна Морелли, которая скорее плюнет мне в лицо, чем покажет слабость, стояла передо мной и плакала, даже не замечая этого. Слезы просто текли по её щекам, оставляя влажные дорожки, а она стояла передо мной и пыталась шутить. Делала вид, что все в порядке. Что это просто утро, просто день, просто очередная минута ее безупречной игры.
Что могло так напугать ее за столь короткое время?
Кошмар — единственное разумное объяснение.
Я вспоминаю тот день, когда Эли и Джейк гостили у нас. Я услышал всхлипы из ее комнаты, зашел — она спала, но тело ее тряслось так, будто у нее был жар, а по щекам текли слезы. Она кричала во сне — негромко, сдавленно, будто кто-то душил ее и не давал вздохнуть. Я тогда не придал этому значения. Подумал, просто плохой сон с кем не бывает.
Но сейчас, после этого утра, я понимаю: ей снится что-то снова и снова. Один и тот же кошмар, который возвращается, как бумеранг. Что-то настолько страшное, что пробивает даже защиту, которую она выстраивала годами. Что-то, от чего просыпаешься с криком и еще несколько минут не понимаешь, где реальность, а где — тот мир, из которого ты только что вырвался.
Но какой кошмар может вызывать такой парализующий ужас? От чего можно плакать, еще не открыв глаза?
Или это был не просто сон?
Мысль бьет под дых. Может, с ней происходит что-то еще — что-то, о чем я не знаю. Что-то, от чего у нее такие глаза. Что-то, из-за чего она смотрит на меня так, будто я сейчас сделаю ей больно, а потом через секунду уже пытается шутить, прикрываясь своей насмешливой маской.
У моей жены есть еще одна тайна. Помимо той, что привела ее на мою территорию, помимо той, из-за которой она ворвалась в мою жизнь и перевернула все вверх дном. Я знаю это наверняка.
У нее столько секретов, что я сбился со счета, пытаясь их разгадать. Они наслаиваются, как старая краска: снимаешь один слой — тонкий, поверхностный — а под ним следующий, плотнее, темнее. А под тем — еще один, и еще. Бесконечная матрешка лжи и недомолвок. И ни один из них я до сих пор не нашел. Каждый раз, когда кажется, что я приблизился к разгадке, она захлопывает дверь перед моим носом. Или отвлекает меня — поцелуями, прикосновениями, своей дьявольской улыбкой, от которой сносит крышу быстрее, чем от любого виски.
С каждым днем становится труднее.
Я понимаю: я влюбляюсь в нее.
Признать это — все равно что признать собственное поражение. То, что начиналось как одержимость — холодная, расчетливая, хищническая страсть охотника к добыче, желание сломать, подчинить, обладать — переросло в нечто другое. Во что-то, от чего сейчас сжимается грудная клетка и перехватывает дыхание, стоит представить, что с ней могло что-то случиться.
Я пытаюсь убедить себя, что это не так. Что все эти чувства — просто игра моего больного воображения. Что это все та же одержимость, просто принявшая другую форму. Я внушаю себе :когда она наконец подпустит меня к себе по-настоящему, когда я получу все, что хочу, когда удовлетворю свой голод — интерес угаснет.
Но то, что мы делали в примерочной несколько дней назад... и вчерашняя ночь... это разбивает все мои убеждение в хлам.
Мы еще не переспали. Я не брал ее по-настоящему. Но то, как я заставлял ее стонать, кричать, терять контроль под моими пальцами... черт, мне понравилось. Больше, чем что-либо в этой жизни. Ее вкус, ее запах, ее дрожь, когда она кончала на моей руке, впиваясь ногтями в мои плечи так, что наутро я нашел на коже красные полосы. Ее полуоткрытые губы, ее сбившееся дыхание, ее глаза в тот момент, когда она смотрела на меня уже без всякой игры.
Я хочу этого снова. И снова. И снова.
Она действует на меня как наркотик. Как самая чистая, самая смертоносная доза, от которой я не могу отказаться, даже зная, что она меня убьет. И чем больше я ее получаю, тем сильнее хочу. Это замкнутый круг, из которого нет выхода.
И в этом заключается наша главная проблема.
Я не должен терять бдительность. Не должен позволять себе чувствовать к ней что-то, кроме холодной расчетливости. Потому что она опасна. Потому что в один прекрасный день, когда я меньше всего буду ждать, она может воткнуть нож мне в спину. В прямом смысле. Или в переносном — что еще хуже.
От этой мысли накрывает злость. Глубокая, темная, иррациональная. На нее — за то, что не открывается, за то, что заставляет гадать, за то, что держит дистанцию, даже когда мы ближе некуда. На себя — за то, что не могу перестать думать, не могу отключить эти чувства, не могу просто использовать ее и выбросить. На ситуацию — за то, что я, мать его, Алекс Анджело, держащий в страхе полгорода, контролирующий все и вся, не могу разгадать одну упрямую девчонку.
Я швыряю полотенце в корзину для белья, даже не глядя, попал или нет. Открываю шкафчик под раковиной, достаю аптечку. Пластик прохладный, гладкий, пахнет лекарствами и стерильностью.
Спина ноет — раны напоминают о себе тупой пульсацией, кожу тянет, под повязками что-то зудит. Но это терпимо, я и не такое переживал. Пули, ножи, сломанные кости — я проходил через ад и возвращался. Но Сиенна... она была искренне напугана, когда поняла, что я намочил повязки. Напугана за меня. Это было написано на ее лице так явно, что невозможно ошибиться. Страх в ее глазах, когда она представила, что я могу получить заражение, что раны загноятся, что мне станет хуже. Настоящий, живой, пульсирующий страх.
И это сбивает с толку больше всего остального.
Она прячет прошлое, делает вид, что ненавидит меня. Отталкивает каждый раз, когда я подхожу слишком близко. Но при этом... волнуется. Помогает. Зашивает мои раны трясущимися руками и кричит, что я идиот, потому что могу умереть от собственной глупости. Вчера с жестокостью убила человека, который пытался воткнуть мне нож в шею. Не раздумывая, не колеблясь, просто убила, а потом смотрела на его тело без тени сожаления.
Что ты делаешь со мной, Сиенна ?
Я хочу вытрясти из нее правду. Прижать к стенке и не отпускать, пока не расскажет все — про кошмары, про слезы, про ту девочку, которой она была до того, как стала той, кем стала. Но она слишком хорошо защищается. Слишком хорошо носит маски. И каждый раз, когда я подхожу слишком близко, она просто надевает новую.
Остается только одно — ждать. Ждать, пока она сама не захочет открыться. И надеяться, что это случится до того, как я окончательно сойду с ума от неизвестности.
Почему, почему из всех женщин на этой планете меня угораздило влюбиться именно в ту, которая, скорее всего, меня и уничтожит?
Я сжимаю аптечку так сильно, что пластик угрожает треснуть, пальцы немеют от напряжения. Поправляю полотенце на бедрах — просто попытка оттянуть время, собраться. Еще несколько секунд, чтобы склеить себя по кускам, надеть обратно маску, которую ношу годами. Маску безжалостного Дона, которому плевать на всех.
Но она больше не держится.
Сползает каждый раз, когда я вижу Сиенну. Когда слышу ее голос. Когда чувствую ее запах. Когда просыпаюсь и засыпаю мыслями о ней.
Делаю глубокий вдох. Воздух в ванной влажный, горячий, тяжелый, им трудно дышать, он оседает в легких влажным комом. Он заполняет меня, но не приносит облегчения. Ничего не приносит, кроме осознания: я пропал. Окончательно и бесповоротно.
Я подхожу к двери и толкаю её.
Пар вырывается из ванной вслед за мной, густым облаком оседая на прохладном воздухе спальни. Комната встречает меня приглушенным светом — шторы все еще задернуты, и сквозь тяжелую ткань пробиваются лишь тонкие полоски утреннего солнца, рисующие золотистые полосы на деревянном полу. В воздухе висит запах — её запах, смешанный с моим, сладкий, интимный, тяжелый, и от этого на секунду перехватывает дыхание.
Сиенна сидит на краю кровати, спиной ко мне.
Даже в этой неподвижной позе чувствуется напряжение. Ее плечи слегка приподняты, слишком высоко для расслабленного человека. Пальцы сжимают край простыни так сильно, что костяшки побелели, выделяясь на фоне темной ткани. Она слышит мои шаги — я знаю это. Слишком хорошо она обучена, слишком остро ее восприятие, чтобы не замечать приближения опасности, даже если эта опасность просто идет из ванной в спальню. Но она не оборачивается. Не говорит ни слова. Только замирает еще больше, будто надеется стать невидимой.
В комнате тихо. Слишком тихо для двоих людей, которые несколько часов назад не могли оторваться друг от друга, задыхались в поцелуях, теряли контроль под прикосновениями. Слишком тихо для комнаты, которая еще хранит запах секса и пота, отпечатки наших тел на сбитых простынях.
Воздух между нами густой, тяжелый, пропитанный невысказанными вопросами и тем, что произошло в ванной. Ее слезы. Мой гнев. Ее страх перед чем-то, чего я не вижу, не понимаю, не могу даже представить.
Я подхожу к кровати, ставлю аптечку на матрас рядом с ней и сажусь на край, поворачиваясь спиной. Так проще. Не видеть её лица, не пытаться расшифровать то, что она так отчаянно прячет. Мы оба делаем вид, что ничего не случилось. Что утро обычное. Что она не плакала, стоя передо мной в ванной, а я не сжимал челюсть до хруста, глядя на эти слезы и чувствуя себя бессильным.
Но ложь висит между нами, осязаемая, как дым, как запах, которым пропитана эта комната. Ее можно потрогать, можно разрезать ножом.
Я чувствую, как кровать прогибается под ее весом, когда она пододвигается ближе. Ее пальцы касаются моей спины — осторожно, почти невесомо, — и я задерживаю дыхание. Не от боли. От этого прикосновения, от того, как моя кожа вспыхивает под ее подушечками.
Она молчит, снимая вчерашние бинты. Я слышу, как тихо шуршит марля, отлипая от ран, как она открывает аптечку, что-то перебирает внутри. Ее дыхание — ровное, сосредоточенное, с легкой хрипотцой — щекочет мою кожу, заставляя мышцы спины непроизвольно напрягаться.
— Швы мокрые, — говорит она наконец, и в ее голосе нет той язвительности, к которой я привык. Только усталость и... разочарование? Во мне? В себе? В том, что ей снова приходится меня зашивать? — Ты вообще думал головой, когда лез под душ?
Я не отвечаю. Потому что ответ — нет, не думал. Я вообще перестаю думать рядом с ней.
Я чувствую, как она берет что-то из аптечки — скорее всего, антисептик. Через секунду холодная жидкость касается моей кожи, и я вздрагиваю. Не сильно, но она замечает. Ее пальцы на мгновение замирают, а потом продолжают работу — осторожно, чертовски осторожно, будто я сделан из стекла, а не из шрамов и сломанных костей.
Она обрабатывает каждый шов отдельно. Я слышу, как она шепчет что-то себе под нос — кажется, считает. Проверяет, не разошлись ли нитки. Когда ее пальцы нажимают на кожу рядом с самой глубокой раной, я чувствую резкую, пронзительную боль, но не двигаюсь. Не издаю ни звука. Только сжимаю челюсть и смотрю в стену перед собой.
— Повезло, что ничего не разошлось, — бормочет она, и в ее голосе слышится облегчение, которое она пытается скрыть за напускной строгостью. — Но бинты придется менять каждый день. И если ты еще раз полезешь в душ, не спросив меня, я тебя прикончу.
Я ухмыляюсь, хотя она не может этого видеть. Меня почему-то заводят ее угрозы. Когда она злится, когда в ее глазах загорается этот опасный огонек, она становится чертовски горячей.
Позади себя я слышу, как она разрывает упаковку новых бинтов. Шуршание целлофана, резкий звук рвущейся бумаги.
Ее пальцы снова касаются моей спины, теперь уже накладывая повязки. Аккуратно, ровно, профессионально. Она прижимает стерильную марлю к ранам, фиксирует пластырем, проводит рукой, проверяя, не слишком ли туго.
Когда она заканчивает, ее пальцы замирают на моем плече. На секунду — всего на крошечную, бесконечно малую секунду — она позволяет себе это прикосновение, не связанное с лечением. Просто касание. Просто кожа к коже.
А потом убирает руку, и напряжение возвращается.
— Готово, — говорит она ровно, и ее голос звучит почти отстраненно. — Можешь одеваться.
Я медленно поворачиваю голову, глядя на нее через плечо. Она сидит с опущенными глазами, убирая остатки бинтов в аптечку, складывая использованные салфетки в отдельный пакет. Ее лицо — маска спокойствия, идеально выверенная, без единой трещины. Но я видел, что под ней. Я видел ее слезы. И я не успокоюсь, пока не узнаю, что их вызвало.
— Сиенна.
Она замирает. Ее пальцы на мгновение сжимаются на крышке аптечки, и не поднимая глаза, отвечает:
— Что?
Я хочу спросить. Хочу потребовать ответа. Хочу прижать к стенке и не отпускать, пока она не расскажет мне все — про кошмары, про слезы, про ту девочку, которой она была до того, как стала той, кем стала.
Но вместо этого я просто смотрю на нее и молчу.
Потому что, блядь, я боюсь. Боюсь, что если начну задавать вопросы — разрушу то хрупкое, что начало строиться между нами. Боюсь, что она закроется окончательно, спрячется за своей стеной, и я никогда больше не увижу ту Сиенну, которая стонала под моими пальцами прошлой ночью. А я не готов это потерять. Не сейчас.
— Ничего, — говорю я наконец, и мой голос звучит хрипло даже для меня самого. — Спасибо.
Она поднимает на меня взгляд. В ее глазах — целая буря, которую она пытается спрятать за этой своей дурацкой маской. Что-то мелькает в их глубине — удивление? Облегчение? Я не могу прочитать, и это бесит.
— Не за что, — пожимает она плечами, но жест выходит слишком резким, слишком наигранным. — Просто будь осторожен, ладно? Мне надоело тебя зашивать. В следующий раз, может, просто дам истечь кровью.
Я усмехаюсь, но усмешка выходит кривой.
— Постараюсь.
Сиенна встает с кровати, и на ее лице появляется улыбка. Правда, эта улыбка даже близко не достигает глаз. Слишком натянутая, слишком фальшивая, слишком явно она пытается спрятать за ней то, что произошло несколько минут назад. Но она старается. — Так давай позавтракаем, — объявляет она бодрым голосом, который должен звучать легко, но срывается на фальцет. — Я жутко проголодалась. Мария, наверное, уже приготовила что-то вкусное.
Она разворачивается и делает шаг к двери, но я быстрее. Моя рука сама тянется к ее запястью, пальцы смыкаются вокруг тонкой косточки, и я тяну ее обратно. Она падает на кровать рядом со мной, даже не успев охнуть.
— Ты никуда не выйдешь, — говорю я, и мой голос звучит ровно, но в нем слышится сталь. — По крайней мере, не в таком виде.
Она закатывает глаза — этот жест, такой привычный, такой её, заставляет уголок моего рта дернуться в усмешке. Она отточила его до совершенства специально для меня, я уверен.
— В каком таком? — фыркает она, дергая руку, но я не отпускаю. — У меня нормальный вид. И вообще, в нашем доме только женский персонал. Между прочим, благодаря тебе. Ты же не выносишь мужчин рядом со мной, забыл? Заставил уволить всех до единого.
— Мне плевать, — я придвигаюсь ближе, чувствуя, как ее дыхание сбивается от моей близости. — Ты не выйдешь в таком виде. Даже если там никого не будет.
Несколько секунд она просто смотрит на меня, изучает, оценивает. И вдруг ее губы изгибаются в медленной, опасной ухмылке. В ее глазах загорается тот самый огонек, который заставляет меня забывать обо всем, кроме нее. Вот такая Сиенна — дерзкая, опасная, играющая со мной — нравится мне больше всего. Эта ее версия приносит какое-то извращенное удовольствие.
— А чего вы боитесь, мистер Анджело? — тянет она, и ее голос звучит как кошачье мурлыканье, мягкое и одновременно хищное. — Боитесь, что будете пускать слюни на свою собственную жену при посторонних?
Я усмехаюсь, наклоняясь ближе. Мой рот почти касается ее уха, когда я шепчу — низко, хрипло, тем самым голосом, от которого, я знаю, у нее по спине бегут мурашки:
— Вчера ночью, когда мои пальцы были внутри тебя, когда ты стонала, выгибалась и кричала мое имя на весь дом, ты не была такой дерзкой, миссис Анджело. — Я делаю паузу, чувствуя, как она замирает. — Это у тебя слюнки текли. И не только слюнки.
Она толкает меня в грудь — несильно, но достаточно, чтобы я отодвинулся. В ее глазах вспыхивает что-то опасное, смесь вызова и возбуждения, от которой у меня кровь закипает в жилах.
— Не будь таким самодовольным, — говорит она, вставая с кровати. — Ты не единственный человек, который доводил меня до оргазма, знаешь ли.
Она разворачивается, намереваясь выйти из комнаты, но, будто вспомнив что-то, снова подходит ко мне, наклоняется и хлопает по щеке. Легко, почти ласково, но в этом жесте — вызов чистой воды.
— Поверь мне, любимый, — ее голос тихий, но , каждый звук пропитан ядом и сладостью одновременно, — у меня были мужчины и получше тебя.
Она быстро отстраняется и улыбается — так озорно, так дьявольски, что я теряю дар речи. А пока я пытаюсь сообразить, что происходит, она подмигивает мне и пулей вылетает за дверь.
Ее слова застревают в моем сознании, прокручиваются снова и снова, въедаются в мозг раскаленным железом. Я представляю другого мужика, касающегося её. Представляю его руки на её коже — на этой гладкой, нежной коже, которую я трогал прошлой ночью. Его рот на её губах — тех самых губах, которые я целовал до потери пульса. Его член внутри неё — там, где были только мои пальцы. Представляю, как она стонет под ним так же, как стонала прошлой ночью подо мной.
Красная пелена застилает глаза. Ярость поднимается внутри, горячая, обжигающая, выжигающая все мысли, кроме одной — примитивной, животной, собственнической.
Она моя. Моя, черт возьми.
Я хочу догнать её. Схватить, прижать к стене, вжать в эту проклятую стену так, чтобы она почувствовала каждую клетку моего тела. Войти в неё так глубоко и жестко, чтобы стереть из её памяти каждое имя, каждое прикосновение, каждый гребаный миг до меня. Чтобы она выкрикивала только моё имя, чтобы в её голове не осталось никого, кроме меня. Чтобы она поняла — был только я. Есть только я. И буду только я.
Мои пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Дыхание становится тяжелым, рваным. Член упирается в полотенце, твердый, пульсирующий, требующий выхода, требующий действий.
Но дверь уже закрыта. А она — умная ведьма — знает, когда нужно сбежать.
Я несколько минут сижу, глядя на дверь, за которой она скрылась. Делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и остыть от той ярости, которую она во мне зажгла. Бесполезно, конечно. Она всегда умела выбивать меня из колеи — одним словом, одним взглядом, одной этой своей дьявольской ухмылкой.
Но я умею брать себя в руки. Тридцать два года жизни в этом мире научили меня одному: никогда не показывай, что внутри. Никогда не давай противнику понять, что он задел тебя за живое.
А она — противник. Самый опасный из всех, что у меня были.
Я встаю с кровати, иду в гардеробную, подхожу к одному из шкафов и быстро натягиваю первые попавшиеся вещи — чёрные брюки, белую рубашку, даже не застегнув верхние пуговицы.
Выхожу из комнаты и спускаюсь вниз по лестнице, перешагивая через две ступеньки. На кухне уже слышны звуки — звон посуды, приглушенные голоса персонала. Запах еды ударяет в нос, как только я переступаю порог — свежая выпечка, бекон, яйца, кофе. Мария, как всегда, постаралась на славу.
Большой дубовый стол, за которым мы обычно едим, ломится от тарелок. Солнечный свет заливает всю кухню, делая её почти уютной.
Мой взгляд находит Сиенну мгновенно, как будто в комнате больше никого нет. Хотя, по сути, так и есть — персонал, чувствуя моё настроение, наверняка разбежался по углам.
Она переоделась.
И её новая одежда — не лучше, чем моя футболка. Даже хуже. Гораздо хуже.
На ней шёлковая сорочка нежно-розового цвета — такого оттенка, который делает её кожу ещё более фарфоровой, ещё более нежной. Сорочка короткая — едва прикрывает бёдра, оставляя на виду длинные стройные ноги, которые я помню обвивающими мою талию. По лифу идёт кружево — тонкое, полупрозрачное, через которое виднеется часть груди. Не вся, конечно, но достаточно, чтобы у меня снова пересохло во рту.
Одна лямка предательски сползла вниз, обнажая плечо и ключицу — ту самую ложбинку, куда я любил утыкаться губами прошлой ночью.
Мой член дергается в брюках, наливаясь кровью быстрее, чем я успеваю это контролировать.
Твою мать.
Я зажмуриваюсь на мгновение, делая глубокий, медленный вдох и снова открываю глаза.
Спокойно, Алекс. Ты Дон грёбаной Коза Ностры. Ты не должен реагировать на каждый её выпад как гормональный подросток.
Сиенна сидит ко мне вполоборота, уткнувшись в телефон, и потягивает через трубочку какой-то напиток отвратительного зеленовато-бурого цвета. Смузи, наверное. Эта женщина помешана на здоровом питании, хотя она и так выглядит так, что любой мужчина свернет шею, глядя на нее.
Ее лицо сосредоточенно, брови чуть сведены, губы слегка приоткрыты. Она что-то читает, листает, и настолько поглощена этим, что даже не слышит, как я вошел. Редкий случай для человека, который всегда настороже.
Я делаю шаг, потом другой. Подхожу к кофемашине, наливаю себе чашку крепкого эспрессо, беру тарелку и накладываю немного еды. Все это время я краем глаза слежу за ней.
Сиенна слышит мои шаги и замирает. Едва заметно напрягается — движение, которое можно было бы пропустить, если бы я не наблюдал за ней так пристально.
Она медленно, очень плавно, без резких движений, убирает телефон со стойки и кладёт его экраном вниз на колени. Потом поворачивается ко мне, и на её лице расцветает улыбка. Лёгкая, беззаботная, идеально отрепетированная.
—Ты как раз вовремя, любимый. Завтрак уже готов — говорит она, и её голос звучит так сладко, что хоть на хлеб намазывай.
Но меня этим не проведёшь.
Я знаю свою жену слишком хорошо. Я узнал её за эти недели — может, лучше, чем она сама себя знает. Я изучил каждую её привычку, каждую микро-мимику, каждый жест. И то, что только что произошло, было не просто "я отвлеклась".
Это было "я что-то прячу".
Она делает это профессионально. Без резких движений, без паники в глазах, без суеты. Если бы кто-то другой наблюдал со стороны, он бы ничего не заметил. Просто девушка отвлеклась от телефона, чтобы поболтать со своим мужем.
Но я — не кто-то другой.
Я сажусь на барный стул рядом с ней, ставлю перед собой чашку кофе и тарелку, которую захватил по пути. Делаю глоток — напиток обжигающе горячий, язык сразу печёт, но это помогает отвлечься от того, что я сижу всего в сантиметре от неё. Чувствую её запах, вижу её груди, полные, едва прикрытые кружевом.
—Вкусно пахнет , — отвечаю я, делая вид, что ничего не заметил.
Но про себя отмечаю: надо будет проверить, что она там прячет.
Она отпивает свой ужасный смузи, и я вижу, как её кадык двигается при глотке. Красиво. Всё в ней красиво, даже то, что должно быть отвратительным.
— Что читала? — спрашиваю я небрежно, откусывая кусок тоста.
— Да так, — она пожимает плечом, и лямка сползает ещё ниже. — Ленту листала.
— Кофе вкусный, — я меняю тему, потому что понимаю: давить сейчас — только насторожить её ещё больше. — Мария знает своё дело.
— Ага, — кивает она, и в её глазах мелькает облегчение. — Она вообще чудо.
Мы оба замолкаем. Сидим в тишине, которая после всего произошедшего кажется почти оглушительной. Я сосредоточенно жую бекон, делаю вид, что меня интересует исключительно качество прожарки яичницы. Сиенна уткнулась в свой отвратительный смузи, но я краем глаза вижу, как она поглядывает на меня в ответ.
Напряжение между нами можно резать ножом. Я уже открываю рот, чтобы сказать что-то — неважно что, лишь бы разрядить обстановку — как вдруг...
Дверь кухни распахивается с такой силой, что ударяется о стену.
Дэмиен влетает на кухню, как ураган, напевая какую-то дурацкую мелодию себе под нос. Вид у него такой, будто он только что выкарабкался из постели после недельной попойки — волосы торчат во все стороны, на лице следы подушки, и он в одних шортах. Без футболки. Весь такой расслабленный, довольный и наглый.
Он застывает на пороге, когда видит нас, сидящих рядом за барной стойкой. Его глаза перебегают с меня на Сиенну, потом обратно, потом вниз — на ее ноги, на эту чертову сорочку, на сползшую лямку — и его губы медленно расползаются в такой ухмылке, что хочется запустить в него тарелкой.
— Доброе утро, — говорит Сиенна с нарочитой вежливостью, игнорируя его взгляд.
— Доброе, доброе, — тянет он, растягивая слова, как жвачку. — Хотя для кого-то оно явно добрее, чем для других.
Он подходит ближе к нам, облокачивается на стол, подпирает щёку рукой и делает такое страдальческое лицо, что я сразу понимаю — сейчас начнётся цирк. Его глаза горят весельем, хотя губы изображают трагедию вселенского масштаба.
— Вы знаете, — начинает он трагическим шёпотом, — я вчера из-за вас не мог уснуть!
— И в чём же мы виноваты?,—Сиенна хмурится, не понимая, куда он клонит. Наивная.
— В чём?!— Дэмиен всплескивает руками. — В чём вы виноваты ?! Да у меня стены дрожали, народ! Я думал, у нас землетрясение! Выскочил в коридор в трусах, готовый спасаться, а потом понял — это не тектонические плиты сдвигаются.
Он делает драматическую паузу, наклоняясь вперёд.
— Это мой братец развлекается со своей женой.
Сиенна замирает с трубочкой смузи у губ. Её щёки начинают розоветь.
— Дэмиен, — начинаю я предупреждающе.
— Что? — он делает невинные глаза. — Я просто констатирую факты. Вы знаете, какая у нас звукоизоляция в этом доме? Хреновая, вот какая. Я слышал всё.
— Ты не мог ничего слышать, — вырывается у Сиенны, и она тут же прикусывает язык, понимая свою оплошность.
Дэмиен расплывается в улыбке победителя.
— Ага! То есть ты подтверждаешь, что было ЧТО СЛЫШАТЬ?
— Я ничего не подтверждаю! — она краснеет ещё сильнее, и этот румянец идёт к её розовой сорочке так, что у меня снова всё сжимается внизу живота.
— Ой, да ладно! — Дэмиен откидывается на спинку стула и закатывает глаза, изображая оргазм. — "Алекс... Алек-с... Боже, да!" — он стонет женским голосом, пародируя её, и это звучит так по-идиотски, что я едва не давлюсь кофе.
— Дэмиен! — голос Сиенны звучит возмущённо, но сквозь возмущение пробивается смех.
— Что? — он делает невинные глаза. — Я просто воспроизвожу то, что слышал! Ты ещё громче кричала, когда он... ну, ты понимаешь.
Сиенна закрывает лицо руками. Я вижу, как её уши горят алым. Но когда она убирает руки, на её лице — не смущение, а смех. Она пытается сдержаться, но уголки губ предательски дрожат.
— Мы не спали вместе, — говорит она, но в её голосе уже слышны смешинки. — То есть спали, но не в том смысле...
— О, так вы просто спали? — Дэмиен прикладывает руку к сердцу. — И эти звуки "О, Алекс, глубже" — это ты стонала во сне? Интересные у тебя сны, Сиенна.
— Я такого не говорила! — возмущается она.
— Говорила-говорила, — кивает Дэмиен. — Я даже записывать начал, но потом понял, что это как-то извращенно — записывать стоны брата и его жены. Хотя для коллекции бы пригодилось.
Я наклоняюсь к нему, и мой голос становится тихим, предупреждающим:
— Дэмиен...
— Ладно-ладно, — он снова поднимает руки. — Я молчу. Но знаете, — он переводит взгляд на Сиенну, — я рад, что вы наконец... ну, вы поняли. А то я уже начал думать, что мой брат импотент.
Сиенна фыркает, пытаясь сдержать смех. У неё это плохо получается.
— А ты, — Дэмиен поворачивается ко мне, — мог бы быть потише. У меня, между прочим, чуткий сон.
— У тебя чуткий сон? — я приподнимаю бровь. — Ты спишь как убитый после двух банок пива.
— Ну, после вашего концерта я даже пива не хотел, — парирует Дэмиен. — Мне хватило впечатлений.
Сиенна наконец сдается и смеется в голос. Этот звук — чистый, искренний, беззащитный — заставляет что-то в моей груди сжаться. Она смеётся, запрокинув голову, её глаза блестят, щеки раскраснелись.
— Боже, Дэмиен, — выдыхает она, — ты невозможен.
— Знаю, — самодовольно улыбается он. — Это моё второе имя. Первое — "Невероятно обаятельный".
— Первое — "Невыносимый засранец", — поправляю я.
— Это третье, — отмахивается Дэмиен. — Так, народ, давайте поедим. Я голодный как волк!
— Ты когда-нибудь бываешь не голодным, Дэмиен? — с улыбкой спрашивает Сиенна.
Дэмиен подмигивает ей, словно говоря: «Конечно, нет».
Я смотрю на них — на своего младшего брата, который умудряется разрядить самую неловкую ситуацию, и на свою жену, которая смеется, забыв о своих секретах и страхах, и чувствую себя почти... счастливым.
Почти нормальным.
И это чувство пугает меня больше, чем всё дерьмо моей жизни.