Глава 24

Я поставила ещё одну палочку на стене. Я нахожусь тут уже 68 дней. Нахожусь в холоде, в голоде... Я очень похудела, хоть и съедала всё, из-за голода который преследовал меня от утра и до вечера. Я не знаю, какое сегодня число, не знаю, какое время года.
Мне кажется, я тут потихоньку схожу с ума. Уже долгое время я не разговаривала с людьми, уже долгое время я не ощущала нежным прикосновений. Уже долгое время я не плакала, такое чувство, как будто все мои эмоции покинули меня. Осталась только пустота. Родители думали, что так будет лучше, но стало ещё хуже, стало хуже не куда.
Меня все также наказывал за всякие мелочи. Всё также били палками, опускали в бочку с ледяной водой. Я всё также боялась воды и душа...
Каждый день я думала о Бонни, о Бекетте.
Как они там? Как они без меня? Живут дальше или нет? Я надеюсь, что да, надеюсь, что они идут дальше.
Недавно, я не выдержала и разорвала в клочья нашу с Бекком фотографию, она напоминала мне о времени, когда я была счастлива, когда у меня была сестра, и когда я не находилась в этом ужасном месте.
А ещё каждый день я думаю о моей малышке, о Макс...

Минуты слились в часы, часы в дни, а дни в месяца, а месяца как-будто в годы, мне казалось, что я пробыла тут много лет, но это не так.

Я поставила ещё одну палочку. 94 дня я тут. Это ужасно.

100 дней. Боже, уже сто дней. Класс!

109. Я не видела свет, уже сто девять дней, не дышала свежим воздухом, не ела нормальную еду...

119. Мне сказали, что у меня сегодня день рождение. И принесли в честь этого одну маленькую сосательную конфетку. Значит сегодня уже 28 июля... Ура, с восемнадцатилетием меня...

124. Мне пофиг, я уже свыклась, что я тут надолго.

137. Я увидела себя в зеркале и меня вывернуло... Я испугалась себя, из зеркала на меня смотрела незнакомка, бледная кожа, синие губы, запутанные волосы, худое лицо, под глазами залегли глубокие синяки. Мои голубые глаза уже не были голубыми, они не блестели, как раньше. Они были серыми, не выражали ничего, ни боли, ни ненависти. Ничего...

142. Меня опять погружали в бочку, уже пятый день подряд. Но хотя бы спасибо, что не били палками.

145. Я подружилась с пауком у меня в камере. Он стал моим питомцем.

149. Сегодня охраник спросил, как мои дела. Очень странно...

Я взяла ручку, в которой почти не осталось чернил и поставил палочку. 151. Скоро уже должен начаться новый учебный год, это был бы мой последний год в школе. Мой выпускной класс, но родители решили иначе...
В камеру зашли двое мужчин.
– Пошли, – приказал один из них.
Я знала, что лучше ничего не говорить, а просто подчинить и делать то, что они велят.
Они привели меня в душ.
– Приведи себя в порядок, – это было очень странно, но я не стала задавать вопросов.
Когда я пришла обратно в комнату, то увидела, что на моей кровати лежат мои вещи, в которых меня забрали из дома. Худи, бледно-фиолетового цвета и широкие штаны.
– Одевайся, скоро за тобой приедут, – бросил один из охраников и захлопнул дверь. Я снова осталась одна в комнате, в раздумьях. Меня что, забирают?
Я надеялась на это, но при этом я не хотела видеть своих родителей, которые отправили меня сюда.
Я не спеша оделась, одежда , которая раньше мне была как раз, сейчас висел на мне, как мешок.
Через час за мной пришли.
– Вставай, пошли, – сказал охраник.
– Сейчас, – я взяла ручку и быстро написала на стене, рядом с цифровй 151 «Я свободна».
Мужчина, увидев это, сильно ударил меня палкой, находящейся у него в руке, по предплечью. Боль пронзила руку, я хотела плакать, но не могла, слезы не появлялись, видимо я все выплакала ещё в первые три недели.
Он схватил меня за руку и потащил к выходу. Мы поднялись по лестнице на первый этаж. Так вот почему там было так холодно, я всё это время находилась в подвале. Выйдя оттуда глаза резанул яркий свет, я зажмурилась, глаза заслезились. Я попросила остановиться, чтобы привыкнуть, но мужчина не обращал на меня никакого внимания и тащил дальше, на улицу.
Выйдя на свежий воздух, легким стало трудно дышать. Глаза всё также щипало, а лицо сильно пекло. Я попыталась открыть глаза и сквозь пелену, я увидела их... Родителей... Папа стоял оперевшись на машину и покуривал сигарету, мама стояла и оглядывалась по сторонам. Заметив меня оба замерли. Сигарета упала из руки отца, а мама приложила руки ко рту и заплакала. Да уж, видимо их потряс мой вид. А чего они хотели, заперев меня здесь. Чтобы я выглядела, как Божий одуванчик.
– Виола! – крикнул отец.
– Я могу идти? Я свободна? – спросила я дрожащим голосом, боясь сказать что-нибудь не так. Охраник подпихнул меня рукой в спину, давая понять, что я могу идти. И я пошла, быстро, чтобы они не забрали меня обратно.
Я прошла мимо мамы и отца, даже не взглянув на них, открыла дверь автомобиля и быстро забралась во внутрь.
Спустя пять минут мы уже ехали домой... Дом. Такое странное слово, теперь оно не кажется таким родным и уютным. Дом, это там где тебя ждут, где тебя любят, и где тебя не отдают в психушку просто так! Дом, перестал мне им быть. Для меня это стало просто место жительства, где я проведу ещё год, а потом свалю отсюда подальше. Подальше от этого города, подальше от родителей, и подальше от всего, что со мной здесь произошло. Я не собиралась задерживаться в этом городе не на миг... При первой же возможности я уйду.
В машине повисло тяжёлое молчание. Родители сидели впереди и поглядывали то на меня, то друг на друга. Впервые я увидела, чтобы отец смотрел на меня таким взглядом, взглядом полным заботы, любви и понимания. Но я пыталась не обращать на это внимания. Я надела капюшон худи и сидела, не прерываясь смотря в окно. Несколько минут спустя послышалось шуршание, а потом.
– Как твои дела, Виола? – нежным голосом произнесла мама.
Ну не знаю, мам, наверное, хорошо, не считая того, что вы загребли меня в психушку на пять грёбаных месяцев.
Во мне нарастала злось и ненависть, поэтому я решила промолчать и не отвечать ничего.
Мама вздохнула, а потом опять заговорила.
– Мы скучали по тебе.
– Да, очень скучали, – послышался голос папы.
Я готовы была взорваться, это нормально вести себя так, после того, как они сдали меня в психушку? Так, плюс к этому, в голове всплыло воспоминание, мама берет наши фото с Беком и сжигает их, прямо у меня на глазах.
Мне хотелось плакать, но я не могла, я пыталась, но все безуспешно. Я зарылась поглубже в своё худи.
– Дома я приготовила твой любимый пирог с черникой, он получился... – говорила мама.
– Хватит! – крикнула я. Я просто не могу слышать это, после всего того, что они сделали со мной. Машина стала ехать медленнее, а родители смотрели друг на друга округленными глазами, – Хватит! Вы думаете это нормально так себя вести, после всего того, что вы сотворили со мной? Вы отдали меня в психушку! – кричала я, а в глазах появились слезы. Ну уже плюс, я смогла заплакать, – Вы думаете так нормально? Я пробыла в этом проклятом месте пять месяцев. Пять долбанных месяцев, пропитанных страданиями и болью. Эти пять месяцев были самими худшими в моей жизни. И как после этого вы можете со мной так разговаривать, как будто ничего не было? Как будто мы нормальная семья. Но это не так, у нас нет семьи, после смерти Макс она распалась, семья держалась только на ней. А сейчас из нас, из всех остались только вы вдвоём. Я не хочу видеть вас, слышать вас. Не хочу разговаривать с вами. Я не хочу считать вас своими родителями. Вы мне противны. Я ненавижу вас, ненавижу больше всего на свете! – я выдохнула и была рада выпустить пар, который держался во мне все пять месяцев в этой недо тюрьме. Я уставилась в окно и прикрылась капюшон. Затем послышался всхлип мамы.

– Прости нас, – тихо произнёс отец, с ноткой нежности и боли в голосе. Что показалось мне очень странным. Я ничего не ответила.
Всю оставшуюся дорогу мы ехали в молчании.