Порой чувства не ждут, а падают на голову в самый неожиданный момент

«Когда разум и страсть спорят в нежном теле — из десяти в девяти случаях страсть непременно превозможет»

***

— Знаешь, Бу-Бу сказала, что ты уехал в тот же день и не появлялся, не спрашивал про меня и номер не оставил, ну и то, что твоя бабушка сказала, будто это ты не хочешь, чтобы я тебе писал, типа мы поругались, — Чанбин усмехнулся, медленно ступая по той же тропе в сторону домика на дереве. Он держит Чана за руку, переплетая пальцы, а тот несёт корзину. Они оба делятся самыми разными вариантами того, что им говорили все эти семь лет. У каждого версия своя, но они похожи тем, что их бабушки обвинили всех, кого могли, кроме себя.

— Я об этом и говорю. Если совместить их истории, выходит так, что мы друг на друга обиделись и сказали никому не давать наши номера, а на деле мы пытались связаться, но каждый думал, что другой тупо забил болт на общение, — наверное, Чан должен злиться или пребывать в шоке, но он смеётся, хотя не должен. Ему смешно от абсурдности ситуации, смешно от поистине глупых попыток развести в разные стороны два любящих сердца, а ещё смешнее то, что каждый из них несколько лет провёл в обиде, не понимая, чем заслужили такое отношение. И смешно, и плакать хочется.

— Ох, Боже, Чан, это такой пиздец, — Чанбин простонал, запрокидывая голову, и устало засмеялся, чувствуя, как тяжесть недосказанности медленно спадает с его плеч.

Чанбин чертовски устал. Не прошло и суток с момента, как он приехал в деревню, время почти перевалило за полночь, и вот он идёт с Чаном за руку, смеётся и проклинает всю свою чёртову семейку, ведь, кажется, они действительно думали, что это именно Чан сделает его «неправильным». Но... может ли быть неправильным то, что чувствуют они оба? Неправильные ли Джисон и Феликс? Минхо и Хёнджин? Сынмин и Чонин? Неужели они все какие-то не такие? Ведь так не бывает. Верно?

— Я знаю, маленький, знаю, но давай смотреть на вещи под другим углом? Тебе скоро восемнадцать, мне уже, и мы сами вольны делать то, что посчитаем нужным. Сейчас мы дойдём до домика, зажжём фонарики, закутаемся в пледы и будем пить настойку, есть ягоды, потом выскажем все свои обиды, объяснимся друг с другом, а потом... Будем думать уже о будущем, нашем, совместном и, я надеюсь, светлом будущем, — Чан не остановился, но вышел вперёд, идя спиной и ярко улыбаясь Чанбину, он продолжал держать его за руку, мягко поглаживая и заражая его своей улыбкой.

И Чанбин сдаётся, медленно расплываясь в мягкой улыбке. Он не может злиться на Чана, кажется, сейчас он готов простить всё, даже его любимую конфетку, съеденную Чаном когда-то в детстве. А ведь Чанбин поклялся никогда не прощать друга за такую наглость. Готов ли он поступиться всеми своими принципами? Да. Абсолютно точно — да, и он сделает это, если потребуется.

— Не иди так, упадёшь ведь, — и Чанбин как в воду глядел, ведь Чан действительно оступился, заваливаясь на спину прямо в смесь кустов и мха, но вместе с тем он утянул за собой и Чанбина. — Я ведь говорил!

— Уже рано, — Чан, едва сдерживая смех, одной рукой обнял Бина и чуть приподнялся, смотря в тёмные смеющиеся глаза. — Не ушибся, Бэмби?

— Сам ты олень! — смеясь и разыгрывая крайнюю степень оскорбления, Со упёрся руками в почву по бокам от головы парня и слегка прикусил губу, смотря на рыжие кудри, разбросанные по изумрудной зелени. — Сам не ушибся?

— Ушибся, поцелуешь? — Чан, прижатый к земле телом Чанбина, скользнул по нему взглядом, цепляясь за любимый шрамик на подбородке, полученный при падении с качели, за родинку у самого ушка, и рука невольно потянулась туда. Он заправил прядь тёмных кудрей за ухо Чанбина и улыбнулся, накрыв щёку ладонью, согревая холодную кожу. — Уверен, только ты способен исцелить мои раны.

И Чанбин рассмеялся, чувствуя, как в животе раскрывают крылья бабочек, возвращая Чанбину давно забытое и теплое чувство. Он улыбался, прижимаясь щекой к тёплой ладони, а мысль о поцелуе уже не казалась такой страшной, как в начале дня. А была ли она вообще страшной? Вряд ли. Бин смеялся тихо, почти мурлыча. Только Чан не смеялся: он был серьёзен.

— Похоже, что всё же я ушибся... головой, — смех стих, а через секунду стихли и слова, так и не произнесённые Чаном: их сменил звук оставленного Чанбином поцелуя. — Давно ушибся, голову потерял, а ты не помог найти, — шёпот остается на губах Чана приятным теплом и мелкими быстрыми касаниями, заставлявшими хотеть больше, дольше, глубже.

Чан прижимает к себе дрожащие тело, перекладывая Чанбина на спину, он скользит руками под его одежду, нащупывая пальцами рёбра, ведёт по ним вверх-вниз. Прильнув губами к родинке у ушка, скользит ниже, очерчивая скулу и линию подбородка, касается ими шрама и поднимается к губам, воруя ещё один короткий, но такой желанный поцелуй. — Я сам потерял свою и не пытался найти, — так же тихо шепчет Чан прямо в чужие, просяще приоткрытые губы. — Хочу быть сумасшедшим с тобой, хочу тонуть в тебе без остатка, дышать тобой... Хочу тебя всего, в себе, на себе, рядом с собой, везде. В каждом чёртовом мгновении, и пусть весь мир сгорит дотла, если я не смогу быть с тобой.

— А если я не готов? — голос Чанбина дрожит, как и тело от ощущения опасной близости к Чану. Оттого, как его руки скользят по талии и сжимают её, заставляя Чанбина слегка выгибать спину, прижимаясь пахом к Чану. Он точно сошёл с ума, раз сейчас заводит руки в его кудри, пропускает их через пальцы и ловит новый поцелуй, и с каждым разом воздуха всё меньше, поцелуи всё дольше, а рассудка совсем, кажется, не остается.

— Я буду ждать, — даже не думая, ответил Чан, а Чанбин лишь блаженно улыбнулся, откидывая голову назад и, сам того не понимая, открыл свою шею для Бана. — Не важно сколько. Год, семь лет, всю жизнь... я готов ждать, — Бан скользит ниже, опаляя медовую кожу, — Мне не нужны другие, я хочу своего Бинни, своего милого малыша, а не кого-то ещё, ведь когда действительно любишь, то будешь ждать и не отпустишь своих чувств, несмотря ни на что, — Чан изливает душу, признаётся в вечной любви, и Чанбин сходит с ума, ведь чановы губы касаются линии его челюсти, опускаясь к шее и останавливаясь на кадыке, заставляя Чанбина тихо простонать, сжимая рыжие волосы в руках.

Он верит Чану, он благодарен ему за готовность терпеть, но больше не нужно, ведь сейчас Чанбин готов пойти за ним в огонь и даже в воду.

У Чанбина дежавю: в этот раз он не спит, но всё так же горит изнутри, ощущая себя лучше, чем когда-либо раньше, лучше, чем с кем-либо до и после Чана. Его руки, его губы, его голос и его тело созданы для Чанбина. Он весь создан для него. Он скользит руками по телу Чанбин, кажется, в случайном порядке, но он касается именно там, где нужно. Он не пропускает ни одного изгиба талии или бёдер, не пропускает и миллиметра, оглаживая напряжённые от желания мышцы, касается сосков и рёбер, шеи и ключиц, и Чанбин перестаёт дышать, моргать и шевелиться, утопая в ласке и собственной покорности. А Чану мало: он хочет заставить Чанбина сойти с ума окончательно, довести его до опасной грани, откуда тот уже никогда не вернётся.

Бан ведёт дорожку из влажных поцелуев по мочке Чанбина, и прикусывает, совсем чуть-чуть, но у Со сносит крышу, он снова сладко стонет, вспоминая, как дышать, и дышит часто, сбивчиво, едва не хныча, когда Чан своими губами касается ушной раковины, ведёт по ней языком и вновь кусает мочку, чуть посасывая. Чанбин слишком слаб, чтобы хоть как-то противостоять демону искушения, что явно скрывается под маской его Чанни.

— Стой, — шепчет он, выпуская кудри из рук, и ведёт руками к лицу Бан Чана. — Постой секунду... Всего секунду, — слова Чанбину даются ещё тяжелее, чем действия. Он тянет Чана ближе, сжимает его щёки в своих руках и целует. Жадно, просяще, так, как не целовал никого и никогда. Он чувствует биение чанова сердца и улыбается в поцелуй, зная, что сводит Чана с ума не меньше, чем он его.

Чанбин ведёт поцелуй, жадно сминая губы Бан Чана: он скользит по ним языком, углубляя поцелуй и сплетая их языки. Поцелуй выходит сумбурным, влажным, с привкусом сладких ягод и вперемешку с томными стонами Чанбина, чьё тело с силой вжимали в землю. Он чувствует возбуждение Чана, Чанбин возбуждён и сам. Бан давит на него, прижимает к земле и прижимается своим возбуждением к его, каждым движением создавая болезненное, но такое желанное трение.

— Сам говорит стой, а сам тянется за поцелуем, — Чан усмехается, разрывая поцелуй и оставляя пошлую ниточку слюны между ними, говорящую об общем желании. Он не продолжает лишь для того, чтобы заглянуть в туманные карие глаза, чтобы посмотреть на опухшие от поцелуев алые губы и розовый румянец возбуждения на щеках. Чанбин прекрасен, идеален и просто неповторим. Чан готов проводить дни и ночи, любуясь его красотой, особенно в такие моменты как сейчас, когда он весь нуждающийся, разгорячённый и открытый лишь для него одного.

— Не ты ли отвечаешь? Не можешь остановиться? — Чанбин смеётся, проводя острым кончиком языка по губам, и улыбается пошло, хитро, так, как улыбался бы змей, совративший Еву в саду Эдема. Он не знает, зачем останавливал, он не хочет тормозить.

— Не могу, — Чан улыбается в ответ и двигает бёдрами, заставляя улыбку Чанбина исчезнуть, сменяясь плотно сжатыми зубами и протяжным рычащим стоном, за которым последовало сорванное «Сука». — Видишь ли... Когда дело касается тебя, у меня отказывают тормоза, Бинни. 

— А у меня нет? Я не должен вот так лежать под тобой со вставшим членом и хотеть этого, но я лежу, и я готов кончить от того, как ты меня называешь, Чанни, — для них обоих такая форма их имён как разряд молнии, проходящий сквозь позвоночник, заставляющий каждый мускул напрячься в готовности вот-вот сорваться.

У Чанбина в голове каша из желания, любви к Чану, ненависти ко всем, кто пытался изменить его натуру, и ещё раз желания, а Чан лишь подливает масло в огонь, вновь припадая губами к чувствительным ушам Чанбина. И Со готов умереть прямо здесь и сейчас, разойтись на атомы и кончиться как человек, закапывая остатки самоуважения, если позволит себе спустить в штаны, подобно школьнику в разгар пубертата.

Чанбин действует быстрее, чем успевает подумать: он поддаётся моменту, развязывая свои и чановы штаны, и так же быстро опускает их вместе с резинкой белья, позволяя их с Чаном членам удариться головками друг об друга, заставив обоих парней протяжно простонать от облегчения. Рука Чанбина скользит с шеи Бана по его торсу вниз, очень скоро обхватывая оба их члена у основания. Ему мало одной руки. Чан больше его самого.

— Чанбин нет, не смей... — Бан не договорил: его оборвали на полуслове резким движением руки, затем ещё одним и ещё. Раз за разом Чанбин выбивал у Чана воздух из груди, оставляя чувствительного старшего лишь беспомощно хватать ртом воздух и ловить приоткрытые в стоне губы Чанбина, увлекая его в поцелуй.

И у Чана получается: Чанбин целует в ответ, замедляя движение руки, но сжимая их сильнее, и Чанбин не знает, от чего его ведёт сильнее: от жадных поцелуев Чана, его стонов или ощущения горячей пульсирующей плоти, прижатой к его члену. Он не знает и вряд ли поймёт: сейчас не до раздумий. Ему хорошо и хочется больше.

Чанбин мог представить такое лишь во сне, он никогда бы не допустил мысли, что наяву будет сгорать изнутри в желании целовать и касаться другого парня, так же как не мог даже мечтать, что этим парнем станет Чан. Его Чан, которого он столько лет так ждал и желал в самых потаённых уголках своей души и своего сердца. Пусть и не признавался в этом никому, кроме своих внутренних демонов.

— Сам ведь пожалеешь, чертёнок, — Чан усмехается и добавляет свою руку, помогает Чанбину, размазывая сочащийся с их головок предэякулят по всей длине, особое внимание уделяя чувствительным головкам и уздечкам. Он доводит Чанбина до срывающихся рваных стонов и влажных от слёз ресниц. Чан целует его тело, оставляя алые отметины на шее и ключицах, обжигает дыханием и нисколечко не жалеет молящего о разрядке парня.

— Прощу, Чанни, волчонок, я хочу кончить, пожалуйста, — Чанбин смотрит на Чана из-под полуоткрытых влажных ресниц и двигает бёдрами, вбиваясь в его руку в надежде на быстрый и умопомрачительный оргазм, но Чан останавливается вовсе, оттягивая разрядку Бина с самодовольной ухмылкой на зацелованных губах.

— Будь хорошим мальчиком для меня, сосчитай до десяти, и тогда я позволю тебе кончить, но если сорвёшься на стон, то начнёшь с самого начала, — Чанбин готов начать плакать, извиваясь под Чаном и выгибая спину как течная омега. Чан его мучает, изводит и радуется этому. Нет, это не его милый Чанни, а Кристофер — демон воплоти.

Но Чанбин считает, доходит до семи и Чан сжимает руку сильнее, попутно кусая мочку Чанбина, и тот срывается на стон не в силах себя контролировать, и начинает снова. Но Чан играет грязно, заставляя Чанбина стонать: он давит на самые чувствительные точки, играет им как хочет и не позволяет кончить. Чан жесток, но Чанбину нравится. Слишком сильно нравится, чтобы признаться в таком.

— Ну же, малыш, ты ведь у меня такой сильный, такой хороший мальчик... Считай ещё раз, но если не сможешь и в этот раз, то я не позволю тебе кончить вообще, — Кристофер не жесток, он просто монстр без души, которому совсем не жаль Чанбина. Вернее, он так думает, когда начинает счёт с начала.

Чанбин цепляется за плечи Чана, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы полумесяцы, и царапает, оставляя красные полосы. Он готов умереть, он не выдерживает, по его щекам текут горячие слёзы, падая в мягкий мох под ним, а Чан издевается, выцеловывая узоры на шее Чанбина, начиная считать вместе с ним.

— Восемь, — Чан целует адамово яблоко Чанбина, его голос дрожит. — Девять, — он целует шрамик на подбородке, Чанбин едва не срывается на стон. — Десять, — Кристофер затыкает Чанбина поцелуем, не позволяет простонать слишком громко, когда тело младшего прошибает электрическим разрядом вместе с оргазмом.

— Ты умничка, малыш, хороший мальчик, — Кристофер хвалит своего щёночка, но Чанбин не слышит: у него звенит в ушах, а перед глазами летают звёздочки. Он готов поклясться, что забыл, как его зовут, кто он и с кем он. С ним никогда такого не было.

Чанбин обильно кончает на свой живот, пачкая их с Чаном руки, его бьёт крупная дрожь, но вместе с тем он улыбается и, едва дыша, смеётся, пока на щеках подсыхают солёные дорожки от слёз. Чан довёл его до нервного срыва, уничтожил морально, растоптал его гордость и вместе с этим подарил самый лучший оргазм в его жизни.

Чан кончает вместе с Чанбином, пачкая липким семенем его оголённый очаровательный животик и часто дышит, улыбаясь. Чану не верится, что это произошло, и Чанбину не верится тоже, но он уже хочет ещё, хочет больше, хочет Чана в себе. Не здесь, не сейчас, но хочет до дрожи в коленях и поджатых пальчиков на ногах. Так, чтобы ходить не смог на следующий день, и такого же фееричного оргазма, как сейчас. И он добьётся такого. Если нужно, то выведет его, но получит желаемое. Чанбин готов играть с огнём.

Величайшая ошибка — думать, что страсть и чистая любовь несовместимы, ведь если любовь не страсть, значит, это не любовь, а что-то другое, а страсти, чтобы не угаснуть, нужно не удовлетворение, а преграды. И они с Чанбину найдут их, если потребуется.

— Я люблю тебя, Бинни, — с улыбкой прошептал Чан, прижавшись лбом ко лбу Чанбина, давая им обои минутку на то, чтобы прийти в себя и подняться с земли. Чанбин ему не ответил словами, но ответил действием, вновь целуя, только в этот раз это был поцелуй любви, а не мимолётной, бешеной страсти.

— Ты чокнутый, Чан, — он смеётся, цепляясь за Бана.

— И ты тоже, малыш, — и Чан улыбается в ответ, помогая Чанбину удержаться на дрожащих ногах.

Они оба точно сошли с ума, но оба и не против, ведь им нравится их общее сумасшествие, и до тех пор, пока оно сильно, страсть и чувтсва между ними не угаснут никогда.