Малыш.

Впоследствии дня мы так и остались вместе. Она просидела со мной до позднего часа, пока целители не стали выгонять её, дабы она покинула это дурацкое здание для больных. Распрощавшись, я снова остался одиноким. Мои уста не раз отправили в след поцелуй, но не один из них удачно долететь так и не сумел. А может оно и к лучшему? Так, она хотя бы не станет вспоминать тот вечер, когда наши губы в действительности ощутили дрожь друг друга. К слову, я долго не мог забыть его. А мысли о Лукасе с каждым новым днём стали нагнетать всё сильнее. Конечно, я помнил кто он такой, кем являлся мне при жизни. Но. Было одно большущее "но", которое перекрывало все факты моих реалий. Кажется я начинал в него влюбляться. Влюбляться не как в отца, не как в героя, что было все те годы. А лишь так, как влюбляются малолетние девчонки во взрослых мужчин. Это влечение. Это желание. Это просто фанатизм. Это большая влюбленность. Которая медленно начинала душить со всех сторон. Я хотел видеть его в реальности. Ощущать его тепло на своих руках. Хотел чувствовать вкус его светлых губ. Хотел вдыхать аромат его золотистых волос. Касаться носом мягкой кожи его шеи. Обвивать длинными пальцами верхние позвонки его широкой спины. Прижиматься всем своим телом к его крепкой груди. И просто находиться в сильных объятиях. Бред. Это полнейший бред, который только может существовать в этом мире. Влюбиться в отца, да ещё и в того, кто больше не сможет никогда предстать пред тобой в живом обличии. За всё время, проведенное в госпитале я не раз натыкался на все эти пошлые, интимные мысли, связанные то с Лукасом, то с Амелией. Теперь эти два человека вызывали во мне почти что, одинаковые ассоциации. Сначала приходила нежная Амелия, а позже на её месте появлялся разгорячённый Лукас. И знаете, в такие моменты мне становилось дышать всё труднее. Он не давал мне покоя. Он просто звал моего зверя наружу. Своего рода, это был вид из припадков, накрывавших меня. Во время таких "сексуальных" приступов я мучил больных. Да. Я больной. На всю голову больной. И я не понимал, чего они такого придурка держат в стенах своего обителя то? Когда же буря эмоций во мне утихала, я виновато осознавал свои проступки, а после привычно уходил в уборную комнату, где закрывался на самую щеколду и как можно обильнее поливал себя водой. И пусть я в больнице. И пусть я простужался заново. Мне всё равно. Ведь я эгоист. Ведь я поступал неправильно. Ведь я издевался над другими больными. Ведь я заслужил снова болеть. Ведь всё-таки я мазохист. И после каждого своего не простительного, не позволительного действия я пытался наказывать себя. Пусть так. Сначала больно им. А затем мне. Ведь должна же присутствовать справедливость. Всё честно: сначала боль им, потом мне. Я не в курсе с какого такого чёрта меня держали в этом убогом месте для скопления всех пораженных разных видов болезнями, травмами и прочей ерундой, но покинуть его я смог лишь когда снега отошли, морозы отступили, всё начинало таять и было до ужаса слякотсно и противно.

Да, я не стану скрывать за эти дни меня навещала Амелия. Несколько раз. Даже Лаура! Даже она соизволила, пусть и пару раз, прийти к своему ненормальному брату. Она оставалась всё такой же: занудной, вредной особой. Ей было в удовольствие подколоть меня, как-то поиздеваться, ущипнуть за больное. Но я не обижался. Ведь знал, что её не исправить. Так какой же смысл таить грусть и обиды на того, кто никак не захочет меняться. Да и чего ради? Да кто я вообще такой, чтоб ради меня делать кардинальные корректировки в себе!? Я для неё всего лишь безбожное посмешище, которым можно вдоволь насладиться, ища вновь и вновь новые недостатки. Ну и ладно, а мне плевать на неё. Единственное чего я хотел, когда вышел на улицу со спокойной душой, зная, что больше нет для меня места в той до ужаса жуткой палате, так это - повстречаться со своей Снежинкой, которая с приходом весны, не потерялась где-то в руинах белого пушистого снега. Ведь не потерялась же? Мне до безумия хотелось прижать её к себе. Просто почувствовать её рядом. И с чётким пониманием того, что девочка действительно находилась бы лишь со мной, отбросить те откровенные мысли, моменты, картинки с участием сестры и отца.

Я плохой. Я не достоин даже нахождения рядом с той милой девчонкой. Встань я рядом с ней, я тут же опорочил бы её светлый лик. Она была полной противоположностью меня. И воспоминания, таившиеся где-то в недрах души, шептали мне о том, что такая как она, не должна вовсе по сути своей быть с таким как я...

Иногда мне было сложно понять себя. Неизвестно было чего я хотел однозначно. Ведь с каждым новым днём желалось чего-то другого. Причем, не похожего на предыдущее. Поэтому я и метался: вернуться в город N и позабыть о всех неприятностях, начав жить с нового листа. Или же продолжить самоистязание здесь. Среди тех, кто в большинстве случаев только и может, что делать больно. Вновь и вновь раня безразличием. Виктория. Виктория. Я говорю о ней. Ей плевать на сына. Он ей вовсе не нужен. А терпеть насмешки со стороны старшей сестрёнки, мучаться от дурных мыслей насчёт средней сестрёнки и получать издёвки от собственного воображения... Извините, но это не самые яркие прелести, которые я горел желанием распознать.

После выписки из госпиталя я редко стал навещать свой семейный очаг, где жили сёстры, племянница и мать. Нет, я конечно, появлялся, но в тот же день и уходил. Ну не мог я там быть больше одних суток. Стены, словно сговорившись, душили, а мебель, стоящая в комнатах, неистово напоминала отца. Куда бы мне не пришлось сесть, я всегда представлял рядом Лукаса. И от этого всегда становилось больно.

И что мне оставалось? Я невольно вспоминал годы отрочества, когда познавал новые места в городе N. Да, пусть мне и пришлось вырасти в родном городе до 13-ти лет, но хорошо, как такового, я не знал его. Ведь в те лета меня было редко встретить где-то на улицах города B. Так что, как говорится, в подходящий момент, пришлось наверстать упущенное.

И действительно, было интересно. Этот город не слишком-то и скучный, как казалось тогда, когда я прибыл сюда. Пусть большинство улиц и были узкими, но на них можно было встретить и прилавки, и парки, и даже какие-то учебные заведения, что всегда манили меня. Я любил посидеть в коридорах, понаблюдать за ребятней, спешащих с кабинетов на небольшой перерыв, послушать профессоров, пытавшихся вдолбить свои науки в головы постоянно чем-то взвинченых детей. Обычно я располагался на самых дальних партах, внимательно вслушиваясь в лекции. Но иногда бывало так, что мне просто становилось плохо и, думаю вы уже смогли догадаться, чем я потом занимался. Конечно же, что оставалось ещё делать психопату, если не срывать уроки? Именно это я и делал. Я просто начинал провоцировать преподавателей, заставляя их обращаться ко мне. А может, всё это было из-за дефицита внимания во время положенные для меня школьные годы? Что думаете? И плевать, что на тот момент мне было 24. Почему-то эти цифры не смущали, чтоб спокойно пропускать меня в аудитории.

В общем говоря, помимо самобичевания в городе B. я ещё успевал "учиться". Было весело. В парках я тоже любил погадить, испортить чего-либо. Сооружения, площадки, декорации - это самое любимое, куда я мог вносить корректировки как и в предыдущем городе, откуда и началась моя, такая вот не слишком-то и хорошая, деятельность.

И Господи, оглядываясь назад, понимаю, что меня и убить мало было. До того гадким и противным уродом был. Но думаете мне всё сходило с рук? Ничего такого. Я как и все обычные негодяи, преступники, вредители общества нёс заслуженные наказания с соответственно предоставленными мерами.

Время шло и желание встретиться со Снежаной росло всё сильнее. С каждым новым днём я хотел видеть её глаза, слышать бархатный голос, ощущать мягкие губы на своих, чувствовать тёплое дыхание всё чаще. Но мне никак не удавалось вернуться домой. Я всё не мог сбежать с B.
То нахождение в различных темницах с разным промежутком во времени, то вновь и вновь приступы, делающие меня психом, то проблемы с денежными средствами не позволяли вернуться к моей девочке. Пусть тот я поцелуй почти и забыл, а дурацкие мысли о Лукасе стали постепенно выветриваться из моей головы, однако желание. Желание обнять крепко и поцеловать с нежностью и любовью, не покидало. Чёртово желание к кому-то прикоснуться, сделать человека своим - просто делало из меня психопата. Я хотел. Хотел. Хотел. И возможно, поэтому так рвался к Снежинке. Ведь мы с ней расставались вроде бы не чужими людьми. Она оставалась моей возлюбленной. Маленькой принцессой. Но всё также никем нетронутой. Мой маленький нежный Снежок... В попытках добраться до неё, мне оставалось лишь верить и надеяться, что никто у неё за моё отсутствие не появился и она все также хранила любовь и верность мне. Для меня. "Слишком эгоистично" ска́жите вы. И я с вами соглашусь. По сути своей, я являлся эгоистом. Собственником. Таков уж был... Раз расстались любя, значит и встретиться должны с любовью в сердце.

И в один из майских тёплых дней, в очередной раз выходя из темницы (не без помощи Амелии, эта девочка всегда старалась вытащить меня из всех передряг, в какие я только умудрялся попадать, и скажу, я безмерно благодарен за это... ), Я побрёл в сторону леса. Свежий воздух, аромат навсегда зелёных елей, тихий шум обитающих в нём жителей, Всё это было нужно, чтоб развеяться после двухнедельного одиночества среди сырых тёмных стен, где лишь тишина-подруга и делила мою тоску. Я медленно ступал по грунтовой дороге, наслаждаясь встречным ветром, бьющимся мне в глаза. Запах недавно скошенной травы легко внедрялся в мои ноздри и от этого становилось как-то уютно. Я соскучился по ощущению свободы. Весь путь был безлюдным, редкие деревянные дома только лишь и встречались иногда. Я радовался каждому шагу, когда чувствовал как потоки ветра начинали блуждать по моей шее, ключицам, сплетению солнца, нежно вторгаясь под отвороты чёрной рубахи.

Расслабление. Успокоение. Удовлетворение. Спокойствие.

Это лишь то, что заполняло меня в тот момент. В тишине я и вошёл в темнеющую нишу густого леса. Как и ожидалось, мне повстречались высокие кроны деревьев, листва, местами брёвна, даже цветочки виднелись, сопровождаемые чудесным ароматом. Я прошёл несколько метров, полностью насладившись той атмосферой, прежде чем остановиться для отдыха. А лес был таким густым и огромным, что казалось, он нескончаем. Я упёрся спиной о ствол старого дерева, скрестив руки на груди. Подняв голову кверху, я устремил тяжёлый взгляд в синее небо. Я долго всматривался в еле виднеющиеся очертания облаков среди мерцания звёзд, искал что-то вроде силуэтов животных. Я находил это забавным. Такое занятие помогало отвлечься от проблем. И я так бы и продолжил разглядывать безмолвное небо, грозившееся расплакаться моросью дождя, если бы не услышал в ту ночь чьи-то тихие всхлипы, доносящиеся неподалёку. Я насторожился, сведя брови к переносице, медленно огляделся по сторонам. Звуки плача были настолько жалобными, что сердце невольно сжималось. Это был, словно совсем юный парнишка, а может и вовсе какая-то девочка. Конечно, любопытство сыграло свою роль и я поспешил распознать где же прячется этот несчастный ребёнок. Я прошёл в сторону, перебирая руками ветви, которые, будто усердно стремились по выбивать мне глаза. А тем временем, всхлипы усиливались и кажется истерика проявлялась всё сильнее в его или её голосе. В скором времени взору представился силуэт сгорбившегося человечка, который явно намеренно кромсал лезвием себе кожу руки. Остриё сияло в тусклом свете луны, что поблёскивая, било в глаза. Он стоял в полупрофиль, по большей части, мне была видна его спина. Походу страдал мальчишка... Глядя на эту картину, я невольно поймал себя на мысли, что наблюдаю за его действиями с некой болью в сердце. Меня немного шокировало. В груди засела тоскливость и какое-то сожаление. Очнувшись от его очередного, но более громкого всхлипа, я сорвался с места и подбежал к нему. Прижавшись к его дрожащей спине, я обхватив запястье правой руки, какой он и наносил порезы, с силой оттянул от места для травмирования. Я развёл его руки в стороны, а затем попытался насколько это было возможно в тот момент, спокойно проговорил прямо над его, кажется, чёрными кудрями, слегка упираясь заросшим подбородком в темень:

- Прекращай убивать, грешник...

Он тут же вздёрнулся, рванно вздохнув и тут же выдохнув.

- От... Отт...Пп..пус...тт-ти.. - с трудом выговорил он хриплым голосом.

Моё сердце пропустило удар. Мои губы почему-то задрожали. Это был подросток. Не ребёнок. Маленький, хрупкий... Но такой разбитый, подавленный... Я мысленно задался вопросом, что с ним произошло, что довело до такого состояния: причинить себе вред, причём действиями, склонными к суицидальным.

- Отпущу, если перестаешь делать себе больно этим ножом... - прошептал я, выставляя условия.

- Т..те...б..ббя... Это... Н..не к..Ка... - шептал он, пытаясь вырваться, но я остановил его речь, продолжив:

- Не касается? Ещё как касается, малыш... Ну же... Давай. Успокойся.... - осторожно проговорил я таким же шёпотом. И он вроде бы ещё сопротивлялся, но затем всё же утихомирился. Он не стал вырываться, однако озноб его бил. Он подрагивал и я чувствовал как он стучал своими зубами. Я прижался чуть сильнее, в попытках согреть. А он такой худенький, тоненький. Совсем крошечный оказался... И я почувствовал торсом позвонки, выпирающие на его дрожащей спине. Мы простояли неподвижно ещё несколько минут. Я дал время ему достаточно успокоиться. А затем снова заговорил:

- Выброси. Сейчас. - и немного надавил на узкое запястье. Мальчик зашипел, видимо от боли, а затем действительно разжал ладонь и металл с глухим стуком ударился о землю. Я тут же ослабил хватку, но не отпустил.

- Тише, малыш... Просто доверься мне... - попросил я, как понял, что тот захотел что-то возразить. Отодвинувшись, я встал сбоку, выпустив лишь одну его ладошку. Другую же так и остался держать. Мысленно отметил, что была холодной, влажной. Я оторвал край рубахи, а затем взглянув в его лицо, стал перевязывать низ ладони и запястье, с которого липкими струйками стекала кровь. Малыш скалился, обнажая ряд белых зубов, хмурился, на худом лице его появлялись соответствующие морщинки в области уголков глаз и около носа с губами. Но он терпел. «Сильный». Подумалось мне. Закончив, я снова прижал его к себе. Но теперь его лик упирался мне в грудь, а я невольно вдохнул аромат его волнистых тёмных волос, которые щекотали мою шею и отчасти подбородок. Этот маленький человечек во время такой близости показался мне как никогда дорогим и желанным. Мне отчего то захотелось его больше не отпускать, всегда уберегая от всего плохого и дурного. Я долго его обнимал, слышал его рванное дыхание, вдыхал его запах. Ощущал около левой стороны торса его сильно бьющееся сердце. Его мелкую дрожь. И всё это доставляло какое-то непонятное блаженство, тепло разливавшиеся в груди. А между тем, давал ему ещё и до конца выйти из состояния истерики. В конечном итоге этот мальчишка позволил себе опустить свои руки на мою талию. И из моих уст тут же вырвался громкий вздох, который чуть спугнул его, а потому он дёрнул ладошками, сжав оборванную ткань рубахи.

- Я тебя не обижу... - со всей присущей мне нежностью, заверил я. И он неожиданно прильнул ко мне, ещё сильнее вжимаясь. - Тебе должно быть, холодно. - вспомнив о том, что тельце его скрывает какая-то тоненькая рубашка, честно непонятно какого цвета, висевшая на нём почти до колен, предположил я. И он закивал, видимо соглашаясь со мной. Он продрог. Конечно. Я быстро стянул с себя свою верхнюю одежду, накинув на его плечи. К слову, эта висела также, но чуть выше.

- Протяни ручку, малыш... - осторожно обратился я, дабы он сунул руку в рукав. Мальчик со взглядом вопрошания поднял на меня свои большие, как оказалось, карие глаза, явно смутившись. Его зубы неловко поджали нижнюю часть губы. - Эта вещь попытается тебя согреть, если ты ей позволишь. - мои губы чуть дрогнули в улыбке. Немного поколебавшись, парнишка всё же исполнил мою просьбу. И теперь его ручки утопали в чёрной хлопчатобумажной рубашке. По крайней мере ему не будет так холодно. А пока он привыкал к ней, я думал что же буду делать. Ведь не мог же бросить его в лесу одного. Я понял как рискованно звать его к себе. Он слишком напуган чем-то, и навряд-ли согласится пойти неизвестно куда с незнакомцем. Но уходить оттуда одним желания вообще не было.

- Слушай... - я охватил его лицо ладонями, - Ты ведь не думаешь, что я оставлю тебя тут наедине с темнотой, правда?

В ответ он робко помотал головой, смотря на меня то ли со страхом, то ли с надеждой. Мгла полегла на его милое лицо, из-за этого не так ясно были видны эмоции. А ещё он был отвёрнут от лунного света, что предоставляло возможность встретиться с круглым диском, висящем на звёздном небе, мне.

- Хочешь пойти со мной? - напрямую вопросил я, и мысленно отметил для себя, что это чудо не отстранилось, не слишком-то и испугалось, как обычно бывало с остальными людьми. Он был похож на Снежану. Чем-то. Отдалённо. Именно её и напоминал. Видимо вопрос прозвучал слишком резко в ночной тиши, так как его глаза забегали в стороны, а затем сверху вниз. Взгляд с неловкостью заскользил по моей шее, ключицам, груди, животе. Сглотнув от такого пристального внимания, я сократил образовавшееся расстояние меж нами и вновь заключил в объятиях, из-за чего он носом уткнулся в ключицу. Наши туловища соприкоснулаись и я тесно ощутил его плоский живот. И он вновь застучал своими зубками.

- Так что же, хочешь? Идти со мной... - почти около уха повторил вопрос. А он лишь крепко сомкнул свои ладони вокруг моей талии, прильнув щекой к моей груди. И этот жест ясно дал понять ответ вместо тысячи других слов. Я конечно же, прижал его взаимно.

- Тогда пошли, малыш? - смотря вдаль, куда-то на гущу из тоненьких деревьев, поинтересовался я, поглаживая спутанные кудри. С его стороны быстрый кивок несколько раз. И потому, взяв его руку (которая была в порядке), я направился к самому началу леса, откуда и пришёл часом раннее. Он неуверенно следовал за мной. По пути всё же ещё слышались его всхлипы, после чего он утирал слёзы моим рукавом, томно вздыхая.

- Ну же, всё хорошо, успокойся, малыш... - повернувшись лицом, проговорил я, когда мы остановились на пустой дороге среди, окружившей нас, темноты. Он потупил взгляд вниз, будто пытаясь взмахнуть подступающие капли слёз, и отошёл на шаг назад. А я в свою очередь, приблизился к нему снова и вновь накрыл руками его скулы. Его брови грубо дёрнулись к переносице, а взгляда он так и не посмел поднять.

- Малыш... Что с тобой? - виновато обратился я, изучая его длинные ресницы и веки, за которыми блуждали его круглые диски каре-зелёного цвета.

- Я... Мм..мне... Ст..тра...шшно.. - вымолвило это чудо, наконец посмотрев в мои голубые глаза.

- Чего ты боишься? - порой прямолинейность меня убивала. Но я беспокоился за него. Пусть и не знал его имени. Пусть мы и знакомы были совсем ничего, лишь каких-то пару часов. В душе больно покалывало от мысли, что мне следовало его, как незнакомца, оставить здесь. Рядом с лесом.

- Оди.. о..дд..Дин..одиноч... - старался выговорить. Но я же видел как ему трудно удавались эти действия. И поэтому я продолжил его мысль:

- Не нужно бояться одиночества. Я тебя не брошу. - А затем в который раз обнял его. - Ты устал уже идти, да малыш? - снова смотря на то, что было позади мальчишки, мягко поинтересовался. В ответ робкое качание головой, шуршание в область около ключицы, создаваемое его носом. Он устал. Я знал это. Маленький, беззащитный, крохотный. И как его оставить? Ещё и одного... Я просто не мог так жестоко поступить по отношению к нему. И лишь поэтому, я ему кое-что предложил, запретив отказываться. Он неуверенно кивнул головой, а затем стал ждать мои действия. Выпустив из крепких объятий, я повернулся к нему спиной и чуть опустился, согнув ноги в коленях.

- Заберайся. - попросил я. Он наверное, с минуты две постоял, а потом всё же стал взбираться. Он обхватил мою шею руками, а голову уложил мне на плечо (не совсем на плечо - частично на шею). Пушистые кудри приятно коснулись моей кожи. Я протянул руки через изгибы его колен, таким образом малыш держался. Он повис, а я старался удерживать его как можно крепче. Так мы и побрели в сторону моего дома. Нет, я не пойду в особняк Виктории и Лукаса. Я пойду туда, где оставался последнее время, когда не был за железной решёткой. А именно в ветхую старую хижинку, которую я нашёл в начале марта того года. Она была довольно уютной, аккуратной, а золотисто-зелёно-бежевого оттенка мебель и шероховатые стены, лишь разбавляли спокойную атмосферу.