Глава 12

Время шло.
Присутствие Эйдина меня лечило, и причем довольно успешно. Бессонница-то исчезла.
Мы все время были вместе. Я постоянно пытался находиться рядом, прижиматься, и, если ситуация позволяла, то и целовать его.
И все больше мы говорили по душам. Даже несколько раз заводили разговор на тему смерти, и того, что там, за гранью. Но далеко так и не продвинулись: ни я, ни Эйдин, совершенно ничего не помнили.
Потом переходили на более волнующую тему эксперимента. О том, справиться ли психика с таким окончательно.
- знаешь, - в тот день Эйдин был особенно разговорчив. - мне было легче. Я тебя не знал. А психологически тебе было сложнее делать операцию знакомому человеку.
Я был абсолютно с ним согласен. Я не боялся крови, органов, ничего такого. Но какая-то часть меня была против пустить кровь даже умершему Эйдину. Казалось, я делаю ему больно. И он лежит, но все понимает и все чувствует. Наверное, поэтому и я, и Кендри разговаривали с Эйдином. Где-то в глубине души сохранился его живой образ, и даже множество операций не могли его разрушить.
Я помотал головой, прогоняя воспоминания. Этот период в моей жизни и правда был самым страшным. Сейчас это забывалось, что к лучшему. Помню, где-то читал, что память во избежание вреда психике стирает самые страшные воспоминания. Такая участь, похоже, постигла и меня.
Эйдин погладил меня по щеке, привлекая внимание. Я отвлекся от мыслей и посмотрел на него.
- воспоминания? - он улыбнулся. Но получилось это у него довольно грустно.
Я кивнул. Положил голову ему на плечо, вздохнул. Эйдин вопросов не задавал, просто взял мою руку, стал перебирать пальцы. Обвел небольшое родимое пятно на тыльной стороне моей ладони.
- на луну похоже. - заметил он, кивнул на мою руку.
Я усмехнулся. Лирическое настроение иногда нападало на Эйдина, и тогда он пускался разглагольствовать на различные темы. Например, недавно, он решил рассуждать о том, существуют ли прошлые жизни. И началась ли у меня вторая после воскрешения? К ответу придти так и не удалось. Но Эйдин здорово так разошелся, начав доказывать мне, что мы встретились уже в следующей жизни.
Я же, через несколько поддразниваний, которые так любил Эйдин (особенно в романтическом ключе) разошёлся, и то же знатно с ним поспорил. А ещё заметил, что ссора и наша оживленная дискуссия - это разное. Мы не оскорбляли друг друга, не пытались унизить. Просто живо доказывали свою точку зрения. И это мне нравилось. Нравилось, как разгоряченный Эйдин приглаживает выбившуюся прядь, как он судорожно пьет воду, как задумывается над моими доводами, и его лицо приобретает расслабленное выражение.
Я, кстати, пусть и не был уверен, но не отрицал существование прошлых и будущих жизней. Потому что помнил, как чувствовал себя при знакомстве с Эйдином. Рядом с ним пусть и не было чувства дежавю, но было странно спокойно и хорошо. Будто я знал его сто лет, и вот теперь встретился после долгой разлуки.
А этот аргумент Эйдин довольно быстро смог оспорить:
- такой и должна быть любовь. Не примитивные бабочки в животе и дрожащие от страха руки, а именно умиротворение. С человеком должно быть не тревожно, а хорошо. Так что забудь о тревоге рядом с ним. То есть... со мной.
Я на это ничего не сказал. Задумался, но Эйдин уже сыпал новыми доводами, большинство из которых являлись разными формулировками фразы "да это лженаука!". Но, повторюсь, это было интересно. Весело, это чувство можно называть по разному.
Мы бы просидели так ещё часа полтора, но...
Звонок в дверь. От его пронзительной трели у меня заложило уши. Страх обухом треснул по голове. Эйдин тоже был напряжен как пружина. Он замер, глядя на меня. А я просто не знал, что делать.
Наконец, когда звонок прекратился, Эйдин встал, и, позвав меня, пошел к двери. Я на цыпочках следовал за ним. Весь дом вдруг снова стал полон этой ужасной гробовой тишины. Мне показалось, стоит только крикнуть, как будет гулять эхо. Не простое, а зловещее, как на заброшенных зданиях.
Вскоре, Эйдин замер, держась за дверную ручку. Кивнул мне, мол, говори. От страха я даже сказать "кто там?" С первого раза не смог. Что-то неясно прохрипел, прокашлялся и уже более членораздельно сказал. Секунд двадцать мучительного ожидания ответа тянулись вечно.
- я. Забыл?
Я подскочил к глазку, уставившись на говорившего. Кендри! Все тот же, высокий, белокурый Кендри!
Дыхание сперло от радости. Только после повторного "может откроете?" я распахнул дверь, впуская в дом Кендри.
Первое, что я заметил - он не улыбался. На его лице была тень какого-то умиротворения, но не радости. Я смотрел на него в упор, не веря своему счастью.
Раньше, я боялся, что буду разлчарован его возвращением. И придется выдавливать из себя улыбку. Но нет. Чувства пришли сами, и теперь мне невероятно хотелось засмеяться, броситься ему на шею...
А потом он оглядел комнату. Увидел Эйдина. Кендри судорожно вздохнул, часто-часто моргая. Он смущённо теребил край черного свитера, а уже через мгновение бросился отцу на шею.
Его плечи мелко подрагивали, и я не мог сказать точно, плачет ли он. Ведь лицом Кендри уткнулся в плечо Эйдина.
Я чувствовал себя лишним в этой идиллии. Настолько, что хотелось уйти, и пусть они тут остаются. Обида неприятно скребла сердце, и я изо всех сил её отрицал. Это ведь просто эгоизм, обижаться на них в данный момент.
А потом Кендри отпустил Эйдина, протер мокрые от слёз глаза, и утащил нас на кухню, рассказать, что произошло в его отсутствие.
За чаем беседа пошла очень бодро. И Кендри с радостной улыбкой поведал, что никакое психическое расстройство ему все же не диагностировали. Вернее, оно под подозрением.
И все же, он был настроен очень оптимистично. Бодро рассказал о лечении, подчёркивая, что оно закончилось, но в конце...
В конце он грустно обронил фразу:
- а я ведь скоро уезжаю учиться.
Эта новость приобрела эффект разорвавшейся бомбы. Эйдин отнял от губ кружку с чаем, а я просто замер. Я помнил, что Кендри говорил что-то об учебе, о том, когда он уедет, но не воспринимал это всерьёз.
Тогда все мои мысли были заполнены исключительно оживлением Эйдина. И вот, на тебе.
- когда? - после непродолжительного молчания Эйдин спросил сына.
- точной даты нет. Наверно уже недели через две. Думаешь, не стоит?
И, что удивительно, Эйдин не стал его отговаривать. Послушал про ВУЗ, поинтересовался готовностью Кендри к обучению и перевел тему разговора.
Это, конечно, было удивительно. Но заострять внимание на этом я не стал, сконцентрировавшись на разговоре, крутившимся вокруг разных мелочей по типу погоды. А уже настроился на рассказы о ужасном лечении, врачах...
И все же, я невероятно скучал по Кендри. Минут через двадцать я положил голову на плечо Эйдина, и, прикрыв глаза, замолчал, лишь прислушиваясь к их разговору.
Уже вечером, я узнал, почему Эйдин отнёсся к отъезду Кендри так спокойно.
- просто глупо его держать. - он задумчиво оглядывал свои шрамы на руке. - это во-первых. А во-вторых: он наверняка хочет забыть, что было в этом доме.
- в каком смысле? - я напрягся, ожидая каких-нибудь жуткий откровений. Но Эйдин лишь рассмеялся, глядя на мое испуганное лицо.
- не пугайся, детство я ему обеспечил нормальное. К своей работе и экспериментам не привлекал. Не хочу же я ему психику сломать. А вот его собственный опыт... ну, с оживлением, явно не оказался приятным. Так что теперь...
- но он же сам решил!
- Вира, - Эйдин потрепал меня по голове, успокаивая. - дело не только в том, что он сам захотел. Скорее в том, что Кендри не мог не попробовать, зная, что оживить человека можно. Ещё и ты, как говоришь, наседал. Не буду разводить тут философию, но скажу, что у Кендри скорее всего было чувство долга передо мной.
Я не стал это никак комментировать. Скорее всего так и есть, Кендри сам бы начал эксперимент, даже если бы я не прицепился к нему.
Груз вины на моих плечах исчезал. Потому что все ближайшим дни я смотря на Кендри убивался. Думал, что зря довел его до такого состояния. А потом понимал, что не заставь я Кендри совершить этот эксперимент, так Эйдина не было бы в живых.
Но мой поступок все равно был довольно эгоистичным и неправильным. Хотя... Чёрт. Я прекрасно понимал, что такими темпами уйду либо в философию, и доведу себя размышлениями до депрессии. Такой судьбы я не хотел, а потому старательно думал о каких-то пустяках по типу того, что поесть на завтрак и как провести вечер.
Несколько раз я уже обсуждал с Эйдином мои проблемы. Он в такие моменты не начинал рассуждать, а просто говорил:
- что случилось, то случилось. Не стоит страдать из-за того, чего уже не изменить.
И я изо всех сил старался следовать его наставлениям.

****
Две недели пролетели слишком быстро. Настолько, что я понимал, что день прошел лишь ложась спать. Закутывался в одеяло, и думал, что завтра я проведу не так бесцельно. И это повторялось изо дня в день.
По правде говоря, мне это даже нравилось. Был определенный кайф в ничегонеделании. В том, чтобы слушать, как Кендри повторяет стихи на английском и немецком языках, а потом вместе их переводить. В том, чтобы обсуждать новости из внешнего мира с Эйдином, который пытался восполнить информационный пробел в своей памяти. А потом, вечером, сидеть вместе с ними в гостиной с прикрытыми глазами, изображая что спишь. И чтобы отец с сыном говорили тихо, думая что я сплю.
Но время, как я уже говорил, пролетело незаметно. И Кендри перебирался из нашего дома в съёмную квартиру поближе к ВУЗу.
Провожали мы его вдвоем и ждали, пока не приедет его друг на машине. А потом прятались в кустах, потому что друг наверняка не знает не о том, что Эйдин жив, ни о моем существовании.
Эти перебежки даже немного скрасили грусть от расставания.
Все же весело, когда вы, пригибаясь, сидите за кустом. Очень тяжело было не засмеяться в голос. Эйдин же всеми силами пытался заставить меня молчать, даже слабую оплеуху отвесил, но этим раззадорил меня ещё больше.
А потом мы уже нормально встали, и неторопливо пошли к дому. И что за парадокс: смеяться сразу расхотелось.
Стало грустно. Мы ведь только увиделись с Кендри... И я столько ему не рассказал...
Похоже, биполярка тут у меня, а не у Кендри. Потому что в уголках глаз и правда защипало, а губы кривились против моей воли. Захотелось заплакать. Хотя рационально я прекрасно понимал, что скоро мы с ним увидимся.
Эйдин приобнял меня за плечо, поддерживая. Я попытался выравнять дыхание, но получилось это довольно плохо. Но на душе становилось теплее, когда Эйдин прикасался ко мне, и шептал что-то поддерживающее на ухо.
Холодный ветер высушил намокшие уже было глаза. Удивительное спокойствие развивалось внутри, из-за запаха прелой листвы у дороги, из-за мелкого дождичка, из-за теплый рук Эйдина на моем плече.
Он чмокнул меня в макушку, а потом прижал к себе. Я взглянул вдаль, где виднелась крыша дома.
Моего дома.
В глазах снова заблестели слёзы из-за фразы, всплывшей в сознании так неожиданно.
Ведь я и правда обрёл дом только после смерти.
Эйдин удивлённо взглянул на меня и принялся вытирать мои мокрые щеки.
Но, несмотря на слёзы, я впервые чувствовал себя абсолютно и бесповоротно счастливым.
У меня было то, ради чего стоит жить. Скорый приезд Кендри, последующие эксперименты...
И Эйдин.