Глава 29

Делинь боялся слушать Квон Дэ, опасался расчувствоваться и привязаться к нему ещё больше, но и остановить его был не в силах.

— Мои родители...они вступили в брак отнюдь не по собственной инициативе.

Альфа взял паузу и прикрыл глаза. Длинные ресницы тут же отбросили тени на бледное лицо. Он размеренно дышал и выглядел безэмоционально, словно принялся рассказывать чью-то историю, не свою. Делинь внимательно наблюдал за ним.

— Не думаю, что моя мать была готова к материнству. Практически с рождения я находился на попечении целого штата нянь и учителей, а вот она ко мне почти не подходила. Моё воспитание шло по строго намеченному плану. Ребёнка во мне не видели, скорее какой-то проект, и относились соответственно. Отец и дедушка всё расписали на много лет вперёд без учёта моих пожеланий.

Делинь попытался представить, как выглядел маленький Квон Дэ.

«Были ли его глаза уже тогда столь холодными?»

— До школы меня обучали дома. Все игрушки — развивающие, а все книжки — познавательные. Когда я пошёл в школу, о друзьях и мечтать не мог. Чёткий распорядок дня, жизнь по расписанию, даже отбой и подъём в одно и то же время. За неимением альтернатив я постепенно привык к такому режиму и дисциплине.

Жизнь Делиня существенно отличалась от той, что описывал альфа, поэтому для него это звучало как дикость. Он воспитывался в совершенно иной атмосфере: смех, шалости и объятия брата выступали её основой.

— Я рос скучным ребёнком, ровесники были мне неинтересны, а я им. Те, кто пытался наладить со мной общение, делали это либо из-за денег, либо действовали по указке своих родителей, чтобы через меня сблизиться с отцом.

Омега поник, слова мужчины отзывались в нём болью.

— Со временем я стал копировать поведение отца: одевался как он, говорил как он, читал то же, что и он. Понадеялся, что так он обратит на меня внимание, примет, полюбит. Но проблема заключалась в том, что он не любил даже себя, стань я им, ничего бы не изменилось. Другое дело бабушка...

Лицо Квон Дэ чуть смягчилось, лишь стоило ему заговорить о ней.

— Она была великолепной женщиной, я многим ей обязан. Наше общение ограничивали, считая, что она может дурно на меня повлиять, но даже то немногочисленное время, что мы провели вместе, сильно сказалось на мне. Она учила меня вести себя естественно и прислушиваться к желаниям, позволяла капризы и непослушание. При ней мне не приходилось подбирать слова и постоянно «держать лицо». Мы веселились и бездельничали, это разительно отличалось от того, что требовали от меня родители и дедушка. Думаю, она заменила мне друга.

Омега непроизвольно улыбнулся. Его собственная бабушка тоже являлась для него особенным человеком. В памяти всплыло тёплое утро в Китае: он, ещё совсем ребёнок, сидел на низком деревянном табурете и болтал ногами, пока бабушка ловко раскатывала тесто. Делинь тянулся к миске с начинкой, а она, смеясь, отодвигала её от его шаловливых рук. Она лепила для него крошечные баоцзы — с ладонь, словно игрушечные. Ему едва хватало терпения дождаться, пока они дойдут на пару. Горячие булочки обжигали пальцы и язык, но этот вкус запомнился ему навсегда — вкус дома.

— В детстве я много путешествовал, не знал бедности, не получал физических наказаний...так что не всё так плохо.

Делинь не считал, что это оправдывает его семью. Порой эмоциональное насилие наносит куда более страшные травмы, чем физическое.

— Когда мне исполнилось двадцать, на меня запоздало обрушился переходный период. Во мне бурлило столько протеста. Татуировку, которую ты видел, я сделал тогда. Мне хотелось испортить это тело, оставить на нём отметины, показать отцу, что я сам собой распоряжаюсь и принадлежу только себе. Он был в ярости.

Квон Дэ хмыкнул. Видимо, его до сих пор это забавляло.

— После этого я уехал учиться за границу на шесть лет. Выстраивание отношений вызывало затруднения, я казался ребятам слишком холодным, отстранённым, неэмпатичным. Когда я привязывался, то не мог это выразить. Но только поначалу...

Делинь подумал:

«Нет, ты и сейчас всё ещё ледышка».

— Я вернулся полноценным доминантным альфой. Родители больше не имели надо мной прежней власти. Да и они поменялись. Мы с отцом разговаривали множество раз, прежде чем он признал, что его методы воспитания являлись деспотичными. Он извинился передо мной, и я его простил. Его никто не научил быть хорошим родителем, он думал, что действует во благо, потому что сам не знал другого отношения к себе. С возрастом он смягчился.

А вот теперь выражение лица Квон Дэ ожесточилось, его плечи напряглись.

— Я многим обязан отцу, признаю. Для него я единственный сын. На мне лежит ответственность за семейное дело.

Делиню показалось, что с уст альфы слетели вовсе не его собственные слова, а чужие, до автоматизма заученные формулировки — как мантра, внушённая взрослыми с самого детства. В этих фразах звучала не его личная воля, а эхо чужих ожиданий, тяжёлый груз, навешенный на ребёнка задолго до того, как он понял, что значит быть собой. Омеге стало так жалко маленького Квон Дэ, малыша, от которого все что-то ждали, которого утрамбовывали в свои стандарты и которому не дали любви.

Будто услышав, о чём думает Делинь, Квон Дэ продолжил:

— Бабушка любила меня, я это чувствовал. Без ожиданий, требований и дополнительных условий. Все самые беззаботные и тёплые моменты того времени у меня связаны с ней. Поэтому, когда её не стало, это заставило меня вернуться к тем воспоминаниям. Не думаю, что смерть любого из родственников, даже родителей, тронула бы меня больше.

Он замолчал, закончив свою историю.

Делинь пропустил через себя все откровенности, выплеснутые на него, прожил их и не знал, что сказать. Боль и обида поглотили его. Он не мог представить свою жизнь без поддержки брата и родителей, а этот мужчина справлялся со всем один.

Феромоны альфы были такими удушающими, такими колючими.

— Тебе нужно выплакаться. Ты не должен держать всё в себе!

Он вдруг понял, что Квон Дэ скорее всего попросту не умеет плакать, не научен. Разрешили бы ему в такой семье хоть на секунду проявлять слабость?

Это осознание окончательно надломило его, он задрожал.

Почувствовав внезапную перемену, Квон Дэ открыл глаза и удивлённо посмотрел на него.

Омега всхлипнул, и по его лицу покатились обжигающие слёзы.

— Если ты не можешь, значит, я буду плакать за тебя...