****

Отстой — это тогда, когда тебе приходилось быть временным жителем в другой стране. А быть временным жителем в Германии — ещё хуже. Почему? Да всё просто: это не так заоблачно, как считали остальные. И Кинану казалось, что он единственный, кто это понимал.

Пожалуй, он единственный, кто вообще что-либо понимал.

Менталитет людей ему не нравился — как и сами люди. Все здесь абсолютно не такие. Они слишком... живые.

Слишком улыбчивые, слишком дружелюбные и слишком приветливые. До тошноты правильные.

А за масками — лицемеры.

Берлин — большой город, но ничего интересного тут не происходило. По началу Кинану это даже нравилось, давно он не ощущал такого спокойствия. А потом стало скучно.

Невыносимо скучно.

После десяти казалось, что город «умирал»: людей мало, машины редко ездили, а улицы акутывала такая тишина, словно большой монстр ложился на дома и закрывал всех своих телом.

В такие моменты Кинану казалось, что лучше бы он уехал в какую-нибудь Россию, где в девять часов вечера жизнь только начиналась, а ночью ты слышал, как из окна доносились маты пьяниц и бомжей. В этом определенно была своя эстетика.

Убогая, но всё же.

Здесь же Кинан чувствовал себя не в своей тарелке. Просто не его это. И живые люди — тем более.

«Надо было рваться в другую страну».

А потом он встретил её.

Розмари для него всегда была очень странная: непомерно красивая для далёких районов города, слишком гордая и совершенно не отличалась терпением держать что-либо в себе. Улыбалась ярко, но посмотри издалека — кровожадный оскал, а не шальная ухмылка. Ночь — было её любимое время, и в этом с Кинаном они быстро сошлись.

Розмари — неувядающий огонь жизни: показательно открывала бутылки пива глазом, была всегда в середине танцпола, могла залезть на барную стойку и крикнуть «все за мой счёт!», а потом незаметно свалить.

Розмари, казалось, единственная, кто по-настоящему жил на этом свете.

С ней Кинан попробовал свой первый косяк, первый раз выпил бутылку виски залпом, впервые облевал асфальт улицы. С ней Кинан разочаровался в людях, а затем — и в жизни. С ней он превратился из тихого паренька в опустошённого молодого человека, в существовании — не жизни — которого теперь не существовало ничего, кроме табака, наркотиков и... крыльев.

Розмари для него всегла оставалась загадкой, которую невозможно отгадать. Человек-жизнь. Человек, не терпящий вопросов и возражений. Человек... слишком живой.

Розмари была чересчур полна эмоций — они-то её и подвели, раскрыли то сгнившее яблочко, что вместо сердца перекачивало грязь. Ей крайне не понравилось, когда Кинану надоело выполнять для неё подвиги и каждый раз идти на «слабо?». Кинану хотелось просто расширить границы своей свободы, а не окончательно запихнуть их под плинтус и сжечь нахрен.

Розмари сама виновата, что оказалась слишком... живой.

Мёртвой ей гораздо лучше.

Но Санни — другое дело. Она никогда не курила, никогда не пробовала алкоголь, никогда не ходила в клубы, никогда никого не обижала и никому не желала зла. Санни никогда бы не стала расхаживать ночью в одной юбке и топике, никогда бы не позволила себе спать по пьяне со всеми парнями, а затем как ни в чём не бывало идти в школу. Санни слишком хорошая и правильная — однако ей просто забили этим голову. А выйти из образа уже никак.

Санни — запуганный цветочек, который отчаянно хотел жить, но не мог раскрыться. Слишком она боялась. Слишком боялась, что ей обломают крылья.

Кокон — не гусеница и не бабочка.

— Кто ты такой?

Кинан смотрел в её глаза, но не смог найти там ответ. Нигде не может найти: люди отводили взгляды, дома отражали свет, улицы заполняли тишиной, стук собственного сердца отзывался в кончиках пальцев. Бесконечная пустота во вселенной...

— Я не знаю.

«А кто может знать?»

Кинан не мог определить, кто это сказал: он сам, его мысли или Санни, что осторожно сидела на краю старого дивана и рассматривала расскрытые книги о птицах, забитую пепельницу, пустые бутылки из-под энергетиков и шприцы, завалявшиеся под единственную батарею, греющую с таким трудом, что в квартире можно было ходить только в тёплом свитере.

— А кто ты? — без надежды, но всё же.

— Затухшее солнце, — она горько ухмыльнулась. — Знать не знаю, кто я такая.

— Я хочу, чтобы ты светила.

Кинан не мог оторвать от неё взгляда: казалось, стоящий в комнате мрак разгоняло одно только её присутствие, будто дрожащее внутри неё пламя было сильнее, чем страхи и чужое мнение. Сильнее темноты крыльев.

И к этому свету хотелось лететь, даже если знал, что его никогда не достичь.

— Я тоже этого хочу, — Санни склонила голову на бок и пугливо посмотрела на парня сквозь светлые волосы. — Откуда у тебя... крылья?

Тот тяжело сел рядом с ней.

— За грехи надо платить, — ему не хотелось рассказывать об убийстве Розмари и о том, что любовь к ней до сих пор терзало его сердце. — За одну ошибку мне пришлось заплатить, как видишь. Не знаю, как это возможно... но однажды я проснулся вот на этом диване, а за спиной у меня оказались крылья.

— Можно... потрогать?

Одно крыло распрямилось с тихим шелестом — и через секунду Кинан почувствовал тепло. Чужие тоненькие пальцы нежно гладили чёрные перья, словно это было даже не золото, нет, а маленький сирота, только что лишившийся родителей. А как утешить горе? Слова не помогут — лишь крепче прижать к себе и прикрыть спиной от всех бед. Ощущение безопасности затмило все остальные чувства: тревога вышла на улицу, злость скрылась в лесу, страх завернул за угол и спрыгнул. На душе, если она всё ещё была после всего содеянного, неожиданно стало спокойно.

И, быть может, чуточку светлее.

— Почему к тебе приставали эти плохие парни? — Кинану казалось важным знать причину главных бед этой девушки.

Та в панике отдёрнула руку и прижала её к себе.

— Красивое тело в современном мире всегда остаётся хорошим разменом за чужие проступки.

— Родители?.. — догадался Кинан, хотя не желал давить на Санни.

— Только отец, — покачала она головой. — Заключает сделки и совершенно не думает головой. Из-за этого погибла мама. А теперь погибаю и я.

Одно только прикосновение...

Кинан не смог сдержаться. Он тихонько коснулся щеки Санни, и на секунду его будто опалило огнём целого солнца — так стало жарко.

И в душе тоже.

— Эй, посмотри на меня, солнце. Я тебя буду защищать, только не возвращайся домой. Не уходи от меня.

«Мне с тобой так хорошо».

Санни слабо улыбнулась.

— Мне без разницы, в чьих руках находиться: у дурака-отца, у насильников или у странного парня с крыльями, который убивает людей.

На этот раз Кинан резко отдёрнул руку, но не из-за страха, нет. Ему просто не хотелось, чтобы Санни о нём слишком плохо думала.

— Я не люблю живых.

— Так зачем мне тогда оставаться живой? — она желала умереть, чтобы больше не мучиться.

— Я до сих пор жив, хотя и не знаю, зачем и почему. Быть может, мне просто нужна была встреча с тобой.

Санни долго не отрывала взгляд от чёрных глаз Кинана, его лица, полного в тёмных пятнах кожи. Казалось, в ней что-то боролось, носилось из угла в угол, выжигало сердце и в трубочку сворачивало душу, дабы дьявол её смог съесть на завтрак. Казалось, она решалась, стоит ли впервые кому-то хоть капельку доверять.

— Знаешь, я настолько привыкла к разным людям, которые хотят меня изнасиловать, убить или изувечить, что ты, хоть и с крыльями, с каждой  секундой всё меньше и меньше меня пугаешь. Со стороны ведь странно находиться с тем, кто на твоих глазах убил людей. Но я и не такое видела. Жизнь — это не фильм, тут тебя никто не спасёт. Но ты...

— Я просто другой, — закончил Кинан, когда понял, что она не могла подобрать нужных слов. — Но и ты тоже.

Санни поджала под себя ноги и задумчиво перевела взгляд на ночной город, приглушёнными огнями проникающий сквозь окно и занавески, пропахшие табаком и влагой.

— Тогда кто же мы?..