II. У тебя и меня на двоих три хвоста, или Adagio
- Все, кто грезил когда-то о Новом мире и нёс в сердце запал - не теряйте его. Не позволяйте сердцам своим покрыться ржавчиной. Они сильнее любых штормов. Никогда об этом не забывайте. Верьте букве писания - его диктовала сама Анлу. А Богиня никогда не отрекается от своих планов. Новый мир обязательно наступит, и цвести в нём будут лишь те Новые Боги, которые будут избраны вами, а не всевластвующим академизмом и Геродом II. Слава воле человеческой! Слава Новому миру!
Это были последние слова Джоан перед тем, как над её шеей просвистело лезвие гильотины. Часть из них проглотил крапивный ветер. Он шелестел, перебивая её речь шорохом мусора, катящегося вдоль дорог, и всё бил волосами по потресканным губам. Закат сегодня облачный и бесцветный, будто скелет выцветшего осинового листа. Пролилась дрянная кровь Джоан - и смыла с солнца всю позолоту.
Её правая рука, порождение Готики, была подстрелена, как хромая лиса. Её лелеянный Мессия остался без единого союзника. Почти все лидеры своих общин либо уже кормят преторийских крыс, либо вот-вот начнут. Все её последователи ныне без крыши над головой. Ясно как день, что вся надежда в словах Джоан напускна. Ей больше не на кого полагаться. В Претории из её сердца чутко выкорчевали все поводы продолжать во что-либо верить. Разбился аметистовый купол, в котором ленивые гедонисты надеялись спрятаться от шторма.
Больше Лукавый Нью-Йорк не будет сеять свою чуму.
Надзиратель следил за этим в первых рядах. Зрителей у казни было не столь много, как наверняка ожидала эта паршивка. Уже два месяца минуло со дня, когда Хозяйке рассадника нравственных пороков был вынесен смертный приговор, а лукавоньюйоркчанам дали пять недель, дабы покинуть общину. За это время столько новостей развлекало умы горожан, что за ними многие позабыли об обречённой оппозиционерке. Как и о том, что пару недель назад пустой Лукавый Нью-Йорк по царскому приказу был снесён подчистую. Лишь редким фанатикам до этого оставалось дело. На языках остальных граждан неугомонно плясали сплетни об Играх Святых. Совсем недавно началась их новая веха - сражение между певцами.
Хотя Аврелия, что греха таить, положение дел на главном состязании царства не устраивало. Во-первых, самопровозглашённый лукавоньюйоркский «мессия» Адиэль всё-таки дорвался до участия. От неминуемой казни его спас Теват - этот вульгарный, в чем-то даже варварский обычай давать раз в год какому-то одному отребью шанс выступить наравне с достойными. Более того, уже прошёл первый из трёх этапов, а этот напомаженный юродивый так и не вылетел. Воспользовавшись своей дрянной силой, текущей в крови у Богов Рок-н-Ролла, устроил в эфире уму непостижимый срам - заставил зрителей слиться в пьяной оргии. А прежде и вовсе заявлял, что намерен, как только дотянется до Арены, вонзить нож в горло Вечности и вместе с Ней с концами убить в царстве культуру. Либо тогда он ляпнул это лишь для красного словца, либо выжидает, как крыса, подходящего момента. Во время эфиров стражи Арены бдят с удвоенной силой.
И здесь Аврелий, к собственному сожалению, заметил его гадкую физиономию одной из первых. Разумеется, среди толпы, наблюдающей за казнью, Адиэль тоже стоял. Отстранённо как-то, совсем вдали - возможно, в этот момент его остатки разума кипятились в запрещённых веществах. Оттого и на немытой роже ни единой эмоции и взгляд пустой, как хрустальный шар. В Претории для него уже готова самая скверно пахнущая камера.
В остальном прогнозы на Играх тоже не радовали Аврелия. Среди народа лидировал Мариан - приторный юноша с броской, но совершенно безыскусной красотой, на которую граждане повелись чересчур охотно. Мало того, что на лицо чернявый, как самые дешёвые путаны, и обвешанный тонной золота, как последняя баба, так ещё и Сын Глэма - уж точно не самой уважаемой стихии, которой лишь бы блёстками мазаться да таблетками давиться. Не истребили их только потому, что лидер их Дома давно верен Его Величеству. Но и это не самое паршивое в Мариане, а то, что стихия эта ему даже не родная. Юнец подмазался к ней после того, как покинул Лукавый Нью-Йорк - а там он, поговаривают, кружился едва ли не с рождения. Что за облик Анлу его на деле породил - не знает никто. Все знают о его тесной дружбе с Марселем, отрёкшимся от своей стихии Сыном Рок-н-Ролла. Потому может и вовсе оказаться, не приведи Анлу, что Мариан тоже из этих отродий. Если эту пошлую болванку действительно Венцом наградят, это многое скажет о нынешних нравах в стране.
По крайней мере, прощаться с Джоан тот сегодня не явился. И правда, видимо, оборвал все нити, связывавшие его с Лукавым Нью-Йорком. Этим заслужил хотя бы один призрачный плюс в глазах Аврелия.
Когда толпа поредела, жандармы спрятали безголовое тело в мешке и бросили в телегу к таким же, сложенным в ряд, будто брёвна. Под конец дня всех казнённых сбросят в одну безымянную яму и погребут где-то под ясенем.
Верховный Надзиратель до последнего искал среди народу Рафаэля. За два месяца ни один жандарм так и не вышел на его след. Аврелий цеплялся за любой шанс отыскать где-либо его образ. До сноса Лукавого Нью-Йорка объезжал на карете каждый его уголок, маскируя это банальной проверкой. А после сноса - бродил по этим цветущим руинам уже сам, без прислуги. Порой он возвращался в сад Академии, словно и правда надеялся, что рано или поздно у фонтана вновь будет сидеть Рафаэль. Пить чистую водицу из ладоней, извечно босыми ногами сбивать бусины росы с травинок, и как и прежде томиться в аромате цветущих вишен и мыльнянки. Аврелий продолжал искать его и здесь, хотя в глубине души пуще чумы боялся этой встречи. Именно тут и сегодня. До замирания сердца не хотел спустя столько лет взглянуть Рафаэлю в глаза, и первое, что там увидеть - ту бездумную, еретическую влюблённость в Джоан. Пусть же она сдохнет в его душе вместе с этой поганкой. Пусть без наркотических алых таблеток его разуму вернётся былая чистота.
Если бы Аврелий повстречал его, сказал бы лишь одно: «Ещё не поздно вернуться назад. Пока что не поздно».
Пыльный закат почти угас, и небо своим цветом стало подражать мокрому после гроз асфальту. Аврелий прогуливался по кварталу, не отходя далеко от кареты. Прислуге предстояло ещё много работы - почистить гильотину, а то из-за старой крови колодки уже едва двигались, мешки пересчитать, раскопать большую общую яму для захоронения. В распоряжении Надзирателя ещё не один час. Скрывшись из поля зрения подданных, он присел на скамью рядом с ротондой, под которой ютилась небольшая статуя Анлу. Из двух глаз Её лились слёзы, и отнюдь не каменные - так безымянный скульптор оформил фонтан-поилку. Зато третий у Неё был широко распахнут и не знал печали.
Принято считать, что одна часть у Анлу воплощает сущность людскую, а другая - божественную. Правая, с мрачными, но безупречно гладкими волосами до пят - порочная внешне, но совершенная в своей сути; замысловатая, способная жить, чувствовать, дышать на полную грудь, ошибаться и по своей воле короновать Богов. Левая, с кудрями цвета ангельских крыльев, но обожжёнными, потрёпанными, косо остриженными - внешне святая, но на деле лишь живой тотем для поклонения, зависимый от смертных существ. А третий глаз - и есть искусство, та незримая сила, тот высший дар, который Новых Богов от простого люда и отличает.
И все Её Дети, поговаривалось, созданы были по Её подобию.
Откинув назад подол недлинной накидки, Надзиратель закурил сигару. Бело-сиреневый вьюн вился вдоль колонн, доставая до крыши, увенчанной отдыхающими там голубями. Вечно пернатые тут занимаются делами амурными, клюют друг друга в шеи, роняя пух. Аврелия это раздражало. Слишком шумно и суетливо эти гады шуршали перьями, когда расправляли крылья на весь размах. Будь его воля, вырвал бы им эти лопасти живьём, лишь бы никогда больше не летали. Хоть сегодня, окаянные, своим воркотанием на уши не давили. Хватало и рокота кузнечиков среди магнолии.
Аврелий выдохнул горький дым. К счастью, не было рядом никого и быть не могло. Слишком сакральное место, дабы абы кто смел совать сюда свой нос. Томиться здесь не позволено ни одному смертному, даже среди элит, да и из Новых Богов крайне мало кто удостоен подобной чести. Но нет - похоже, нашёлся какой-то подлец. Уж больно явственно зашелестело в кустах, дабы списать это на ветерок или даже бродячую кошку.
Сигара мигом полетела под ноги. Аврелий подскочил и ринулся схватить нарушителя, прежде чем тот ускользнёт. Фигуру в блёклом плаще он мгновенно поймал за запястья. Лицо у того спрятано под бездонным капюшоном - осознавал, значит, что нарушает порядки, и надеялся остаться незамеченным.
Надзиратель без раздумий сорвал капюшон. Под ним - напуганные, широко распахнутые, как две монеты, брусничные глаза в рамке бледных, почти прозрачных ресниц. Они смотрели на Аврелия словно на давно погибшего родича, вдруг представшего перед взором. И этот выразительно округлённый в удивлении рот, на который только взглянешь - и мысли сами дорисовывают ему жеманный «ах». Такой чистый и изящный, словно заранее отрепетированный. Рафаэль нисколько не изменился.
Аврелий ощутил, как похолодели пальцы. Суровые брови сами по себе поползли вверх, взгляд заплыл туманом. Сердце удар пропустило от того, насколько Рафаэль тот же. Те же покусанные губы, которые тот всегда сдержанно поджимал, когда Мадам его отчитывала, и сдирал кожицу до багровых капель, когда долго не мог добиться желаемого наброска. Запах сочных корней и цветов, который он приносил с собой и в Академию, ведь по ночам весь сад истаптывал в поисках трав. Те же мечтательные черты, не опороченные временем. Разве что под глазами кто-то самой тонкой на свете кистью добавил по штриху морщинок. И то, не возраст это сделал с ним, а, наверно, простой недосып.
Столько лет, столько пошлых сновидений, столько задолженных ему поцелуев, столько разговоров с собственной тенью, на которую воображение нацепляло маску старого товарища... И всё ради того, чтобы эта встреча состоялась так просто. Банально до скрежета зубов. Его единственный, неповторимый ангел - обыкновенный нарушитель, ничем не отличающийся от какого-то шкодного мальчишки, решившего сунуться туда, где детям не место.
Перевернулось ли в нём что-то сейчас? Укололо ли иглой воспоминаний так же больно, как Аврелия? Или медовые вина Лукавого Нью-Йорка вымыли из него все старые чувства?
Рафаэль не дал ему потомить эти мысли. Очнувшись от ступора, он решил воспользоваться аналогичным состоянием Надзирателя и попытался вырваться. Но Аврелий не позволил. Схватил за воротник и сжал запястье крепко до хруста. Он не знал, что делать с пойманной птицей в руках, но как только та стала рваться на волю - плотно прижал её крылья к тельцу, понимая, чувствуя до жжения в груди, что не отпустит. Не имеет права.
- Господин Верховный Надзиратель... - И тут Рафаэль подал голос. Тянул каждое слово тихо и растерянно, поджав губы. Эта встреча напрягала его даже пуще, чем Аврелия. Но трудно сказать, было ли причиной этому нечто глубже, чем банальный страх. - Весьма нежданная встреча. Решили проветрить разум после утомительного дня?
- Вас это не касается, гражданин.
Нить обрезана. Дистанция выстроена. Теперь перед Аврелием не более чем рядовой преступник. Полнейший незнакомец.
Он сомкнул браслет наручника вокруг запястья нарушителя, крепко сжав в кулаке второй:
- Вы арестованы как соучастник за совершение деятельности, направленной на подрыв государственного устоя. Настоятельно рекомендую не сопротивляться.
Надзиратель потащил Рафаэля за наручник, словно воспитатель волочет за ухо провинившегося ребёнка. Даже в глаза смотреть не стал.
- П-постойте!.. - залепетал Рафаэль. - Давайте, нх... Давайте сперва поговорим.
- Не вижу смысла.
В своих попытках вырваться он выбежал вперёд Надзирателя, надеясь преградить ему путь, заглянуть в глаза и вразумить. Но тщетно. До его взгляда Рафаэлю никак не дотянуться. Вздёрнув голову, Аврелий играл в гляделки с бездной - и побеждал. Непоколебимо шёл вперёд, будто солдат на марше. Но когда ненароком Рафаэль притронулся к его щеке, вдруг остановился. Это касание было случайным - всего лишь кончик пальца полоснул по скуле. Но с ним Аврелий понял, что даже кожа бывшего товарища на ощупь та же, что и прежде.
Он не притрагивался к ней уже пять лет.
А Рафаэль, пользуясь тем редким мгновением, когда Надзиратель уже не столь непробиваем, продолжил гладить твёрдую линию его скулы. И даже хитрости на лице не было - только дрожащий блеск в глазах и трогательное, отчаянное, страстное желание достучаться. Хотелось бы верить, что в нём нет фальши.
- Прошу... - шептал он так же искренне. - Я всё понимаю, господин... Но в Претории не будет этой чарующей атмосферы. Потому от всей души умоляю Вас... Позвольте задержать это мгновение ещё немного.
Но Аврелий не доверял ему. По крайней мере, не до конца. Всю жизнь Рафаэль врал Академии о верности, дабы присоединиться к их главным врагам. Всю жизнь клялся, что никого дороже Аврелия для него нет, дабы потом отдаваться в руки каждому грязному встречному.
Дёрнув Рафаэля за воротник, Надзиратель впечатал его лопатками в колонну и наручниками приковал, заставив обвить её руками за спиной.
- Вести беседы с нарушителями вне Претории положено исключительно в таком виде, - холодно констатировал.
Теперь можно довериться Рафаэлю чуть больше. По крайней мере, он точно не выпорхнет из рук Аврелия.
- Ах, ну что Вы... Я бы в любом случае не посмел сбежать. Это низко и неблагородно, - лукавил тот, хотя казалось, даже немного надеялся, что верховный палач и правда ему поверит. Рафаэль сдул тонкую прядь, спавшую на лоб. С губ слетел смятый стон, зазвенела за спиной цепочка. - Мх, господин... Коль позволите, я бы желал принять более удобное положение... Ваши наручники мне слегка не по размеру.
Надзиратель на его просьбу не откликнулся. Лишь грубо сжал пальцами подбородок, другую руку благородно пряча за поясницей:
- Вам известно, что посещать это место позволено единицам? И Вы далеко не в их числе, - хмыкнул. - Что Вы тут забыли?
- Всего лишь коротал время. Наслаждался прогулкой, господин. - Рафаэль печально улыбнулся. Хватка Надзирателя вынудила подняться на цыпочки. - Никаких радостей, увы, для меня больше не осталось.
Снова лукавил. Впрочем, в Претории будет достаточно времени и средств, дабы выкорчевать из него правду.
- За вторжение на частную территорию Вас ждёт отдельная кара.
- Я понимаю. Что ж, обещаю принять её с честью и достоинством.
На Аврелия он тоже смотрел по-своему очаровано. В его памяти друг наверняка так и остался тем воинственным, низкоголосым юношей со страстью в глазах. Сейчас же перед ним взрослый, очерствевший, усталый мужчина. Но как романтик, предпочитающий не давать оценку бытию и просто наслаждаться его поэтичностью, вряд ли Рафаэль осуждал эти метаморфозы.
- Вы настаивали на беседе. И что же хотите обсудить? - вдруг пошёл навстречу Надзиратель.
- Всё, что пожелаете. - Снова улыбнулся. - Я готов поддержать любую тему.
- Ближе к сути, Рафаэль. Не смейте паясничать.
- Ну что Вы, господин, ни в коем случае... Нам ведь точно есть о чём поговорить, не так ли?
Разумеется, есть. И Надзиратель держал руки за спиной, раздумывая, с какой стороны подойти. Будет любезен - попадёт в ловушку Рафаэля. Будет груб настолько, насколько тот заслуживает - и уже никогда не услышит от него то, что желает.
Но не в этом таилась главная дилемма. Рафаэль так мастерски изображал тепло и пресвятую нежность, что сердце Аврелия, вопреки голосу разума, невольно ему верило. Вот он, прямо здесь - бесправный преступник, скованный и беззащитный. Твори с ним всё, что просит душа, карай, рви его на части - он это заслужил. Но сейчас, когда Рафаэль снова доброжелателен и смиренен, кнут не слушался Надзирателя. Его божественный глаз видел перед собой обманщика и диверсанта, достойного роли очередного кровавого экспоната, а глупый человеческий - того, кому стирал краску со щеки и кому когда-то хотелось подарить всю живущую в сердце ласку. Даже если он никогда её не примет. Или поставит на полку подобно очередному трофею, которым потешит романтичное самодурство, и оставит тонуть в пыли.
Под плащом на нём была лишь льняная рубаха, заправленная в высокие брюки, со слабой шнуровкой на груди. В нынешние времена такой крой зовут данью уважения прошлому, но пару столетий назад посчитали бы, что одет Рафаэль как самый нищий простак - незадачливый охотник или странствующий торгаш. К тому же, эта ткань была непомерно тонка, дабы защитить от холодных мартовских ветров.
- Спустя столько лет Вы всё ещё не научились одеваться по погоде. - Аврелий констатировал это сухо и беспристрастно.
- К несчастью, там, где я провёл последние годы, во все сезоны было одинаково жарко... Никто не нуждался в тёплых одеяниях.
- Ещё одно доказательство, что личности там обитали крайне недальновидные.
Разговор не вязался. Рафаэль вбрасывал порой зацепки для диалога - щебетал, что Аврелию, мол, возраст к лицу, и эти одеяния тоже. Но всё же ждал от собеседника инициативы. И тем самым словно намекал, что Надзирателю этот момент гораздо важнее, чем ему. Но Аврелий не желал подачек, этого жалкого снисхождения, облачённого в притворную любезность. Чем больше он замечал, как подло им манипулируют, тем быстрее осторожность вытеснялась гневом. Обидой.
Испытать ложь Рафаэля на прочность он решил лишь одной фразой. Огладил его щеку сдержанно, но не без чувства - так, как давно мечтал:
- Поскольку ваше гедонистское царство рухнуло, я обещаю дать Вам укрытие. Но только Вам.
- И что же это за укрытие? Темница Претории? - Улыбка сползла с лица. - Благодарю, но вынужден отказаться.
Маску с Рафаэля словно ветром сорвало. Достаточно было лишь продемонстрировать, что притворной лаской он ничего не добьётся.
Что ж, теперь и Аврелий не станет церемониться.
- Лучше темница, нежели гильотина, не так ли? - хмыкнул он, вместо мягких касаний теперь впившись в челюсть ногтями.
- Повторюсь ещё раз: раз моему делу пришёл конец, то я лучше и сам пойду на гильотину.
- А кто сказал, что Вам позволят выбирать?
- Я сам сделаю выбор. Хотите Вы этого или нет.
- Выбор сделает в первую очередь царь. Потом - суд. Потом - служители Претории. И лишь после этого Вы.
- Ах, эта Ваша безмерная жажда к контролю... - Рафаэль вздохнул, многозначительно опустив на что-то взгляд. - Я готов к такому случаю.
- Любопытно, каким же образом.
Аврелий внимательно провёл ладонью вниз, ощупывая всё, что скрыто под плащом. Какое-то удовлетворение вспыхнуло в сердце, когда заметил, как рвано на самом деле вздымалась грудь Рафаэля. Несмотря на попытки дерзить, страх по-прежнему его не покинул.
Но глупо полагать, что у Рафаэля припрятано оружие. Даже накануне выпуска из Академии тот едва умел орудовать простым ножом, которым срывал травы. Да и не в его это натуре - решать проблемы кровью. Для самоубийства он бы подобрал более изящный способ. Если, конечно, всё это не было очередной провокацией. Надзиратель не исключал ни один из вариантов до конца.
Нащупав под его плащом кулон из малахита, Аврелий намотал цепочку на палец:
- Помните, что хранение смертельно опасных веществ особого назначения также тянет на статью.
- А Вы сперва это докажите. - Рафаэль ядовито спокоен, даже бровью слегка повёл.
- Вы думаете, я позабыл о Вашем пристрастии к врачеванию? - Аврелий на миг приподнял уголки рта, однако улыбка полностью затерялась на фоне хмурого лица.
- Тогда тем более удачи Вам исследовать фармакологические свойства каждого из моих препаратов.
- Мне не будет жаль никаких средств на это.
- Довольно несвойственно для вас тратиться на такие пустяки. Лучше пустите эти деньги на нормальную еду для заключённых.
Хоть и презрение в его словах было скорее в адрес самой системы, а не личным уколом, всё равно взгляд Аврелия после них заставил Рафаэля беспокойно сглотнуть.
- Когда среди заключённых будете Вы, Вам будут подавать все деликатесы мира, какие только пожелаете.
- Я уже сказал, что предпочту смерть вашей классицистской клетке. Пусть вы её хоть золотом трижды покройте.
Надзиратель сцепил зубы, натянув цепочку до удушья. Его тихая ярость наслаивалась, будто осадки на дне реки. Очевидно, Рафаэль не испытывал от их разлуки и сотой доли того, что испытывал он. Аврелию пришлось предать Матерь во имя этой любви, ведь один лишь факт тяги к кому-то подобному делал из него урода, нравственного инвалида. Он жертвовал честью, самым своим естеством, дробил кости своего внутреннего Бога всякий раз, когда представлял беззащитную шею Рафаэля, его пульс, испарину на груди, вкус его губ, саднящие следы на коже. Представлял, как измученные стоны от жёстких верёвок мешаются на его устах с клятвами любви. Всё, чему даже не суждено стать явью.
Аврелий пытался перебить эту страсть десятками женщин, а порой и мужчин, но всё было без толку. В постели их касания ощущались так грязно и неверно, противоестественно, что хотелось поскорее смыть их под душем. Ведь все руки, что не принадлежали Рафаэлю, были липкими и порочными.
Это напоминало болезнь. Удивительным образом одновременно физиологическую и душевную. И виновник у неё был лишь один. Рафаэль пламенно мечтал быть лекарем, но почему-то закрывал глаза на симптомы товарища, которые сам же пробудил. Ведь не мог он ни о чём не догадываться, не мог. А Аврелий и не заметил, как его недуг перерос в хронический.
Каждую ночь на протяжении всех этих пяти долгих лет он молил каменную Матерь излечить его от лихорадки, коль Рафаэль не желал. Но Она к нему уже не прислушивалась. В своей мании Сын слишком низко пал в Её глазах. И больше он никогда не чувствовал Её незримое присутствие. Не брался за скрипку, не писал оперетты.
Что бы сказала директриса, узнав, как потухло её любимое дарование? И главное - из-за чего же?
Из-за Рафаэля Аврелию пришлось пожертвовать всем. Даже куском себя. Рафаэль же не готов к уступкам даже тогда, когда ему больше нечего терять.
Это сводило с ума.
- Не припомню, чтобы Вы предпочитали носить плащи, ещё и без особого на то повода. - Надзиратель потянул за шнурок, и капюшон вместе с плащом сполз на траву. - Что же тогда под ним прячется, м? Неужто нечто незаконное?
- Уверяю Вас, ничего, чему не нашлось бы объяснение. - Рафаэль едва заметно заёрзал, зазвенев наручниками. Значить это могло многое.
Аврелий скептически хмыкнул. К поясу Рафаэля был привязан странный букет цветущих персиков. Свежий, на вид сорванный совсем недавно. Однако всем известно, что в эту пору персики не цветут.
- Откуда у Вас это и с какой целью?
- Ах, всего лишь небольшая память о Лукавом Нью-Йорке... - Рафаэль мечтательно улыбнулся, словно повествовал об этом вдохновённому Собрату, а не тому, кто его восторга точно не разделит. - В саду нашей общины деревья цвели круглый год. Им не становились помехой ни бури, ни морозы... Благословение от нашей матушки.
Не заинтересованный в этих россказнях, Аврелий прикоснулся к небольшой лопатке, пристёгнутой к его поясу:
- Тогда объяснитесь насчёт этого. Надеюсь, Вы не думаете держать меня за дурака и сочинять сказки, что это, мол, тоже память.
- Всего лишь бюджетная замена мастихину. - Рафаэль покачал головой. - Если пройдёте чуть дальше - заметите и кисть.
Не соврал. Однако всё это не имело значения. Нигде не было пузырей с ядом. Но Аврелий знал как простейшую аксиому, что они есть.
Он стал ощупывать Рафаэля под стать слепому, читающему шрифт Брайля. Сосредоточенно, увлечённо и с небывалой чуткостью. Карманы, пояс, брюки, рукава, плечи, торс - каждый сантиметр. Порой так настойчиво, что казалось, его пальцы оставят вмятины в плоти. В какой-то момент Рафаэль, доселе игравший в смиренность, не сдержался:
- Господин, нх, прошу меня великодушно простить, но это пахнет превышением полномочий...
- Молчать.
Рафаэлю больно, а Аврелию только слаще. Обида пробудила жестокость, а жестокость пробудила жажду. Жажду, вытеснившую все прочие нужды. Ангел в его руках вздрагивал со звоном цепей, морщил тонкий нос, вымученно стонал сквозь зубы, когда пальцы пронзали кожу ногтями, выдавливали васильки будущих гематом под рёбрами. И в один миг, оказавшись особенно близко, сквозь паволоку боли взглянул в глаза:
- Что же так движет Вашим желанием уничтожить меня?
Этот взгляд говорил о том, что он всё понимал. Возможно, не до конца, но всегда понимал.
- Если Вы не осознали это до сих пор, - ответил Аврелий безучастно, - то, увы, уже никогда не поймёте.
- В конечном итоге Вы всегда можете нашептать это на ушко на моём смертном одре.
Рафаэль выдохнул эти слова прямо в губы. А после того, как тихонько прошипел от боли, продолжил:
- Я ведь знаю, чего Вы на самом деле желаете... - Почти невесомо он мазнул подобием поцелуя по губам. - Так давайте же прекратим наконец этот поток лжи. Поверьте мне, господин... Я тоже безумно хочу. То же, что и Вы. - И тише ветра добавил, улыбаясь: - Я скучал.
«Я скучал». Аврелий и не подозревал, насколько сильно его душа нуждалась в этих простых словах, пока те не ударили кувалдой по макушке. И главное, что ни в одном из них не слышалось лжи. Казалось, что за встречу это было самым искренним, что только вылетало из уст Рафаэля.
На какой-то миг эти слова сгустили цветочный воздух и усыпили жестокость Надзирателя. Со взглядом слепого, впервые увидевшего свет, он убрал за ухо розоватую прядь, помял её между пальцев, костяшками очертил мягкий изгиб скулы - так, будто то, что он скучал не меньше, стало важнее жажды мести. Но к несчастью, только на миг.
После этого ритуала Аврелий лишь ощутил, что теперь, без хрупкой субординации, выросшей меж ними до этого, он сможет позволить себе ещё больше. Примешать к грубости самые сокровенные чувства. Истязать уже не как преступника, а как виновника своей болезни. От этих мыслей в груди зажглось крохотное палящее солнце.
Слишком много боли принёс ему Рафаэль, чтобы мог подкупить такой простой фразой.
Аврелий схватил его за шею, до лёгкой боли надавил на кадык и стал душить поцелуем. Это была даже не борьба, ведь Рафаэль вновь вёл себя услаждающе податливо и услужливо. Это было желание растерзать добычу в клочья, отделить её мясо от костей и победно испить все соки. В их поцелуе была лишь крохотная щепотка той щепетильной жажды, которую Аврелий копил в себе годами. Всё пространство занял жгучий голод к мести. И горечи пурпурной таблетки.
Она возникла на языке так же незаметно, как всегда. Аврелий протолкнул её языком в чужой рот неосознанно - просто чувствуя инстинктивно, что должен. Пальцем ощутил, как дёрнулся в покорном глотке кадык. И в лёгких вдруг стало сказочно легко, словно после удаления болезненной опухоли. Теперь лекарство навеки будет под рукой, посаженное в клетку, и любовная лихорадка перестанет мучить Аврелия.
А когда поцелуй разомкнулся, Рафаэль произнёс искусанными губами так вкрадчиво, словно искренне насладился этой грубостью и горечью:
- Знаете, Вы ни капельки не поменялись. Что тогда, что сейчас - всё такой же настойчивый, но в то же время робкий... И да, Ваши губы терпки на вкус настолько, насколько я и предполагал.
- А Вы задумывались о том, какие на вкус мои губы?
- Множество раз.
- Вот как. И чем же было обосновано это любопытство?
- Может, тем же, чем и Ваши попытки спасти меня от неминуемой участи, и в то же время навсегда заковать в цепи?
Лжец. Грязный лжец.
- Я Вас знаю. Если бы это было правдой, Вы бы не стали молчать. Уж точно не на протяжении стольких лет. - Аврелий невольно дёрнул уголком рта. Хотелось сказать и больше, но не в его духе было язвить вслух столь низко.
- Вы не учитываете одного фактора. Я благосклонен к тем, кто проявляет прямой интерес ко мне. Я действую только на безопасной почве. А каждый Ваш намёк подобен лезвию бритвы.
- Это говорит лишь о Вашем тщеславии. Если Ваши чувства - не более, чем благодарность за проявленное к Вам внимание, то их сложно посчитать чем-то поистине весомым.
- Именно Академия научила меня не разбрасываться своими чувствами как попало. - Рафаэль склонил голову набок и чуть приоткрыл рот, словно приглашая повторить. Его взгляд терялся в синеве лунного полумрака.
- Всё-таки проведенные там годы не так уж Вам и навредили.
Аврелий принял приглашение. Но новый поцелуй задержался на губах недолго - спустя пару мгновений он сполз ниже, к шее. Такой безупречной, слегка худощавой и совсем слегка солёной шее. А главное - давно уже не запятнанной чужими поцелуями. Принадлежащей теперь только ему.
В этот раз Рафаэлю было не столь сладко - Надзиратель едва ли не прокусывал кожу насквозь. Боль заставила до усталости напрячь живот, сильнее вжаться в колонну за спиной. Не в силах терпеть, Рафаэль тихо взмолил:
- Ох, прошу, господин, умоляю Вас, будьте мягче... Совсем чуть-чуть...
Но Аврелий не желал слышать. Он зажал его рот ладонью и продолжал. Беспомощные стоны услаждали слух сильнее бесполезных слов.
Тяжелое дыхание обжигало ладонь. Рафаэль дёргался и трепетал, как птичка, застрявшая в терновнике. По его вине рубашка невольно соскользнула и обнажила плечо. Он чувствовал укусы на ключицах и груди, чувствовал воспаление царапин на спине - каждая клеточка саднила, словно одежда на нём соткана из наждачки. Только так и мог ласкать верховный палач. Наверное, сердцем Рафаэль принял эту истину, но телом - нет. И даже со временем смог расслабиться не благодаря привыканию, а лишь потому, что в мышцах больше не осталось сил. Шнуровку рубашки Надзиратель не просто распутал, а разорвал, как тонкую нитку - и ладонями проник под ткань. Рафаэль теперь словно мягкий плод, очищенный от кожуры. Рано или поздно, но он непременно будет съеден.
И когда ни одного живого места на коже, казалось, уже не осталось, Аврелий понял, что друг обязан вернуть ему долг за каждый пошлый сон, который спровоцировал в его разуме. Расплатиться сперва телом, а затем - душой.
Каменная Анлу, истекающая холодными слезами, станет тому свидетелем. Видит Богиня, видят шелестящие магнолии - Аврелий лишь берёт то, что всегда было его по праву.
Подхватив Рафаэля за бёдра, он справился с этим мгновенно: приспустил на нём лишние одежды, избавился от гнёта ремня - и вошёл в тело, такое раскалённое, податливое и разморённое. Не стоило и надеяться бесправному преступнику, что в этот раз Надзиратель будет с ним нежнее. Ни прелюдий, ни единого мгновения на привыкание. Он даже не стал зажимать Рафаэлю рот - хотел сполна насладиться его вскриком, что постепенно перешёл в полный боли, протяжный, по-особенному высокий стон. Пусть мрамор колонн впитает его навеки, как много лет впитывал исповеди, молитвы, смех, плач и клятвы любви.
От боли было некуда бежать. Пальцы Надзирателя тисками сжимали бёдра, и сам Рафаэль безвыходно зажат между мрамором и сильным телом. Ему оставалось лишь смиренно терпеть. Так, как все эти годы терпел Аврелий.
Тот не стал жалеть - мигом набрал темп, от которого у его жертвы беспомощно задрожали колени. И ни одну из робких просьб Рафаэля замедлиться не увенчал ответом.
- Не умеете Вы... обращаться с искусством... - жмурился тот, выдыхая сквозь сжатые губы.
- Не сломаетесь, - суровым тоном отрезал Аврелий.
- Как жестоко...
- Не Вам судить.
Рафаэль изгибался дугой, обнажая волны рёбер, кусал губы. Боль была ему ужасно к лицу. Порой он даже смел строптиво хмурить брови, но парочка толчков - и недовольство испарялось, обратно уступая место больной истоме.
Иногда, когда взгляд влажнел и становился трогательнее, он вздыхал не от мучений, а от того, как страстно желал ответить Надзирателю взаимностью. Приблизиться, прикоснуться, впиться поцелуем и нашептать, что всё ещё любит и ценит. Но наручники разбивали все попытки о мрамор. Напоминали вместо Надзирателя, что с Рафаэлем не занимались любовью - его брали. Имели. Наказывали.
- Знаете... Я согласен провести в клетке хоть вечность. Но взамен хочу лишь одно... - Прерывистый стон. - В последний раз... Обнять Вас там, где воздух пахнет свободой...
Но Аврелий в ответ резким, чересчур глубоким движением выбил из Рафаэля эти слова. Заставил болезненно взвыть, откинув назад голову. На упрямом, до жути беспристрастном лице Надзирателя даже признаков естественной для любовных утех истомы было не найти. Лишь низкое дыхание выдавало, что что-то живое в палаче ещё осталось. И взгляд упирался куда-то вниз, туманный, словно находящийся не здесь.
Но стоило ему чуть ниже склонить голову, уронив локон на лицо Рафаэлю, и тот нагло этим воспользовался. Закусив сперва пересохшую губу, вручил Аврелию поцелуй в переносицу. И шёпотом молитвы выжег на его коже своё клятое:
- Пожалуйста...
Зря Рафаэль изображал невинный трепет. Он чудесно знал, что именно перед этим его «пожалуйста» тот никогда не мог устоять.
Он провоцировал, как последний подонок. И, к несчастью, неизменно выигрывал. Лязг металла замельтешил эхом в ротонде, будто призрак - наручники спали с запястий.
Рафаэль обнял своего палача за шею, со всей силой, доступной его холёным рукам. Скрестил голые лодыжки на талии Надзирателя. В стальном плече прятал свои дрожащие, как хрусталь, всхлипы. Словно стыдился, что от пусть и жестокой, но такой долгожданной близости тело ловило только боль. И этим жестом приносил свои искренние извинения.
Аврелий никогда не сомневался, что Рафаэль его любит. Чисто и безвозмездно. Но одна лишь эта легкомысленная, ветренная, исконно романтическая любовь никогда не была способна восполнить его жажду.
Разрядка пришла в унисон. К одному - тяжёлая, выстраданная, на миг облегчившая телу адское жжение, и всё же желанная; к другому - почти неощутимая телесно, но подарившая разуму такую приятную пустоту, о которой Аврелий не мечтал даже в стенах Академии. У одного её сопроводил гортанный вздох и запрокинутая назад голова, у другого - лишь участившееся, но почти бесшумное дыхание, в котором лишь под конец сверкнула нотка искренности. В последний миг Рафаэль прошептал лишь одно:
- Как же ты красив...
Эти слова сбили с толку своей искренностью. И в то же время вызвали мурашки вдоль хребта.
- Ничто не сравнится с Вашей красотой, Рафаэль. - Он унял их вместе с телесной эйфорией, вздохнув низко и медленно. Истинному классицисту положено прятать чувства в карман и хранить самообладание. Как и субординацию.
- Это не мешает мне делать комплименты, - улыбнулся.
- И всё-таки Вы - величайший романтик в своем роде. - Аврелий не спешил натягивать вместе с одеждами привычную холодную маску. - При желании возлюбили бы и камень.
Рафаэль встал на дрожащие ноги и поправил одеяния, но объятия не разомкнул. Не отстранился ни на дюйм. Даже когда на пару мгновений руки Надзирателя полностью освободили его от своей хватки.
Устало опираясь о колонну, тот просеял сквозь пальцы седую прядь Надзирателя. За годы она не стала гуще, но словно выцвела ещё сильнее. Пару мгновений Рафаэль безмолвно смотрел в глаза. А когда пряное и в то же время такое щемящее желание одного и того же загорелось под рёбрами у обоих одинаково ярко, сам прильнул поцелуем к бледным губам.
Это напоминало вальс, лишённый шагов. Синева луны озаряла их единение. Оно было откровением. Перед силой ночи, что когда-то в саду Академии сплела их души воедино, и перед каменной Матерью, чей третий глаз повидал то, что останется их тайной до гроба.
После поцелуя Рафаэль ещё бесконечно долго гладил бледные скулы своего палача, пока тот немо перебирал полотно волос цвета заката и вдыхал их аромат. Аврелий любил их до дрожи. Так же лихорадочно, как и самого Рафаэля.
Но стоило ему лишь на миг ослабить хватку под воздействием этого гипноза, как локоны выскользнули из пальцев. Вместе с хозяином - Рафаэль стал со всех ног бежать прочь.
Благо Надзиратель успел поймать его за волосы и безжалостно притянуть обратно. Никаких больше уступков. Тот сам решил растоптать его доверие, разрушить хрупкую магию ночи. Теперь перед Аврелием снова лишь рядовой преступник с совершенно чужими глазами.
Ладонь легла на горло, взгляд Надзирателя за спиной пронзал ледяными копьями. Лопатками чувствовалось, как в гневе вздымалась его широкая грудь. Рафаэль задрожал в страхе до холодных ступней и пересохшего рта. Он прекрасно понимал, что из этой хватки ему не вырваться. По собственной глупости он пробудил зверя, которого больше не подкупишь нежностью.
Рафаэль пытался освободиться, но тщетно: когда Надзиратель держит в полную силу, едва ли не всё тело парализует. Выхода не было. Ему стоило с этим смириться.
Аврелий заломил запястье Рафаэля за спиной, но не успел заковать в наручники- взор его резко погрузился во тьму, словно погас свет в финале спектакля. А в следующий миг мозг пронзила боль. От макушки до кончиков пальцев.
Надзиратель взвыл раненным волком и пал на колени, прижав к лицу ладонь. Багровая слизь стекала сквозь пальцы, залила белоснежный рукав. Оружие само выскользнуло из раны и упало на траву. Кисточка. Простая, но, как оказалось, способная проткнуть насквозь глазное яблоко.
Болью стянуло каждую клеточку. Взор застилала кровавая тьма, и в ней Надзиратель протягивал руку в тщетных попытках ухватиться за Рафаэля. А тот испарился, но не бесследно: в спешке уронил веточку вечноцветущего персика. Аврелий сжал её обессиленными пальцами. Кровь тонким водопадом лилась на лепестки. Жгло невыносимое желание их разорвать, втоптать в грязь. Но затуманенный разум вовремя понял, что гораздо лучше будет сохранить как улику.
Спрятав веточку в нагрудном кармане, Аврелий разорвал зубами рукав и смастерил из него повязку на глаз. Выпрямился, использовав дерево как опору, и шаг за шагом поковылял к карете.
Благо жандармы заметили его уже на полпути. Сразу трое подхватили стальное тело Надзирателя. Наперебой стали литься вопросы, звенели дерзкие заявления, что нужно оголить мечи и отправить целый отряд на поиски дебошира, посмевшего это совершить. Но Аврелий, набравшись сил, укротил их одним лишь помутневшим взглядом. Повисла встревоженная тишина. Из кармана он достал персиковый цветок, однако тот выскользнул из непослушных пальцев и пал на асфальт.
- Найдите его... - прохрипел Надзиратель единственный приказ.
***
Нынче с Вами у нас на двоих три хвоста:
У меня же их два, а у Вас лишь один.
А возможно, давно их уже больше ста -
Но ещё каждый свеж, словно юный жасмин.
Их взрастили грехи Вашего баловства,
Их взрастили мне Вы: моя совесть чиста.
Ночь была уже близка к тому, чтобы уступить место рассвету. Упрямая луна рисовала на ковре белые узоры. В своём кабинете Аврелий отдыхал на кресле и держал плечи под накидкой, спасая ослабленное тело от холода, ведь испоганенной рубашки пришлось лишиться, а надеть новую стоило бы лишних усилий, которые, по словам густоусого доктора, сейчас крайне нежелательны. Надзирателю прописали сильные заживляющие мази, лёгкую дозу морфия и строжайший покой. К советам врачей его отношение обычно было либо пренебрежительное, либо просто безразличное. Но в этот момент он следовал им даже с избытком. Уже несколько часов не шевелил и пальцем, раскинув руки на подлокотниках, и только держал ту самую цветущую веточку в ладони. Каждый его вдох длился ровно три тика часов, и пять длился выдох.
Повязка с целебным компрессом не спасала. Морфий не спасал. Аврелия ранили глубже, чем мог бы дотянуться простой смертный врач.
Икона Госпожи Классицизм с посеребренным нимбом, подсвеченным луной, глядела на него напротив своими чёрно-белыми глазами. Левым - божественным, правым - человеческим.
У Аврелия кровоточил правый. С момента, когда Рафаэль распрощался с Академией навсегда, он и так весь затянулся слепыми пятнами. Не физически - метафизически. Из-за них Надзиратель разучился видеть ужас разодранных сухожилий, а в предателях видеть живых существ с душой и уязвимой кожей. Но всё ещё был изредка способен разглядеть то, что трогало душу, пробуждало в груди щекочущую нежность и делало по-людски слабым.
Теперь его человек с концами ослеп и умер. Его погубил Рафаэль. Этой же ночью. Собственной рукой.
- Господин Верховный Надзиратель, - его покой нарушил страж и скрип двери, который тот с собой принёс, - мы поймали его.
Эта весть пробудила душу ото сна.
- Где? - Именно такой вопрос первым слетел с уст.
Поиски, как оказалось, были нетрудными: в спешке Рафаэль растерял не только жалкую веточку, но и сам того не зная застелил свой путь осыпающимися лепестками. По этому следу его и вычислили. Они привели жандармов на кладбище, где Рафаэль уже успел захоронить украденное тело революционерки Джоан со всеми почестями. Такой план тот выносил с самого начала. Надеялся незаметно проскользнуть к телеге через почти неприкосновенную территорию, где редко наткнёшься на свидетелей. И лопатка та ему, паршивцу, нужна была вовсе не для холстов.
В карете жандармов, упомянул страж, Рафаэль всё держал в зубах малахитовый кулон и безуспешно пытался не то открыть, не то прокусить. Но без помощи рук, закованных тогда в наручники, ему это так и не удалось, а по прибытию подвеску у него и вовсе конфисковали. Аврелия тогда пронзило воспоминание и догадка вместе с ним: именно этот кулон ему подарила однажды директриса. Внутри он был полым и открывался легко, словно шкатулка. В нём Рафаэль вечно хранил аромамасла, от которых его запах дурманил даже учителей и заодно маскировал те ароматы, что недвусмысленно говорили о том, где он ночью шастал.
Но в этот вечер он пахнул только собой. Вот почему Аврелий так и не отыскал ни одного пузырька - яд был в надёжном месте.
В любой другой день он был бы только рад, если бы своей смертью Рафаэль избавил его от многолетней холеры. Но не сегодня. Не тогда, когда он наконец-то в руках Аврелия. Если пресвятая Анлу его не уничтожила, пусть же он принадлежит ему и только ему.
Ответ Надзирателя на этот рассказ был лаконичен:
- Ведите его ко мне.
Рафаэля бросили к его ногам так же небрежно, как и остальных пойманных шавок. Но у Аврелия от такого отношения промелькнуло во взгляде недовольство. Жандармы, застыдившись, извинились учтивым поклоном и смылись с глаз долой.
Они снова наедине.
К щекам, поцелованным бледным румянцем, липли мазки мокрой кладбищенской земли. Рафаэль был помят, вскосмачен, дёргал неудобно скованными за спиной руками, растерянно покусывал губы, а волосы его так и спадали на лицо, заставляя морщить нос в щекотке. И рубаха, словно по воле высшего бога-постановщика, сползла с плеч так, что обнажала каждую до единой бордово-лиловую отметину на шее и груди, оставленную Аврелием ранее.
Рафаэль долго не осмеливался поднять взгляд на того, кого недавно искалечил своей ложью. А когда сделал это, то улыбнулся нежно и обольстительно - не потому, что вновь надеялся задобрить Надзирателя, а потому, что едва ли умел по-другому:
- Никогда не видел Вас таковым... - указывал он глазами на рыцарскую мускулатуру, всегда сокрытую под строгим пиджаком. - Вы прекрасны.
Но комплименты почти не отзывались в душе Аврелия. Он смотрел на Рафаэля нерушимо сурово, молчаливо, и этой тишиной медленно вбивал в него раскалённые копья. Надеялся, что войдут они в самое сердце.
А тот прекрасно всё понимал. И с полным печали, но смиренным вздохом принял, похоже, что уже не способен залатать последствия той выходки.
- Прошу Вас, не держите на меня зла, - продолжил Рафаэль так, словно их беседа у ротонды и не прекращалась. - Нас разделяет судьба, а отнюдь не моё нежелание.
- Вы сами выбрали свою судьбу, Рафаэль.
Пауза. Ровно три тика настенных часов.
- Знаете... Я готов провести в заключении хоть всю жизнь, но только при одном условии... Если получу Ваше искреннее прощение. Только тогда моя совесть будет чиста.
Аврелий насмешливо хмыкнул:
- С чего же Вы столь резко изменили своё мнение?
- Просто сейчас у меня не осталось ни одной причины врать Вам.
- Значит, всё это время Вы меня нагло обманывали.
- Вы ведь тоже не показывали мне искренних намерений. Мы в расчёте.
Надзиратель промолчал, но взгляд не отвёл. Он высматривал его лицо задумчиво и оценивающе, поднеся к губам костяшки.
- А ведь сейчас Вы могли бы ждать своей очереди на Арене... Состязаться с лучшими живописцами страны. Если бы только не были столь бездумны.
- Странно слышать от Вас такое. Академия никогда не считала, что во мне была хоть капля таланта.
- Ваш талант был достоин целого мира, Рафаэль. - Аврелий слабо, насколько позволило задеревенелое тело, протянул руку и погладил прядь волос Рафаэля. Мягких. Неподражаемых. Прекрасных, словно на них отпечатался самый красивый закат, когда-либо виданный смертным глазом. - Он всего лишь нуждался в капле кротости и дисциплины.
- Вы переоцениваете мой дар. Или моё желание пнуться из кожи вон.
- Возможно, я лишь переоценивал вероятность того, что Вы наконец перестанете мыслить столь мизерно как для того, кто был создан, чтобы его имя было увековечено в истории.
- А Вы так бы хотели видеть меня с Венцом на голове, хм? - Рафаэль лукаво улыбнулся. - Были бы моим последователем?
- Вам он был бы очень к лицу. - Аврелий водил вдоль его скулы одними лишь костяшками, не выпуская прядь. - Вы могли бы затмить своей красотой саму Вечность...
- И чем же я заслужил такие комплименты от столь бессердечного палача?
- Многим. Но в первую очередь тем, что Вы такой.
- Какой - такой? - Рафаэль скорее дразнился, чем проявлял интерес.
- Вы прекрасно знаете.
Эти волосы стали болеутоляющим. Тем, которого так не хватало. Надзиратель медитативно просеивал их сквозь пальцы, а хозяин и не возражал. Пусть кисть и полотно, в отличие от Рафаэля, его никогда не слушались, Аврелий знал, что даже спросонья сможет смешать краски так, чтобы добиться их ангельского цвета. Он видел этот оттенок во сне чаще, чем в зеркале собственное отражение.
Рафаэль подал голос:
- Я знаю, насколько это тяжкое преступление - кража тела казнённого... преступника.
- Врага народа, - исправил Аврелий.
Он был прав - по букве закона за это могла светить лишь гильотина. Исключений не было.
- Тем паче, - вздохнул Рафаэль. - Что ж, я обещаю принять её с мужеством.
Но Надзиратель наклонился ближе, невзирая на боль в плече. Он уже знал, чем подкупить судью и какими словами подольститься к Его Величеству, чтобы тот не стал перечить его решению поступить не по закону.
- Не надейтесь, Рафаэль. - Его рука больше не гладила волосы - она сжала их у самых корней на макушке и беспощадно дёрнула, заставив поднять калиновый взгляд. - Теперь Вы никогда не посмеете лишить меня себя...