Часть 1

***

Изуку недовольно пнул пустую банку из-под колы, и та с грохотом улетела куда-то под припаркованную с краю машину. Звук раздался в тишине, гулко прокатился по ночной улице и затих, теряясь эхом в вершинах пустующих зданий.

Тяжело вздохнув, Изуку достал банку, поднял и прилежно выбросил в одну из мусорок на обочине, невольно прислушиваясь. Как бы там ни было, а мусорить и шуметь не стоило. Но вокруг стояла тишина, в ответ не раздалось ни единого шороха. Приближалось утро, а он так и не встретил ни одной собаки или кошки, даже крысы, по широкой дуге обходя стороной все людные места. В городе выживать оказалось гораздо сложнее — он уже неделю не ел, и знакомое ощущение высыхания изнутри напоминало о себе, словно Изуку был цветком, оставленным умирать на горячем воздухе.

После укуса он так долго прятался, что совсем забыл, что такое громкая городская жизнь. Города никогда не спали. Они, как и леса, были наполнены звуками круглые сутки. Здесь тоже постоянно что-то происходило: шумело, ездило и шуршало, гомонило и торопилось. Но во всей этой громкости было меньше жизни, чем в ночном шепоте лесов. Леса были живые, а города — почти мертвые. За последние несколько лет Изуку научился разбираться во всех сортах смерти.

Он думал, что уже достаточно хорошо себя контролирует, и почти год нормально жил в одном из крупных городов. Даже привык не шарахаться от каждого встречного и снова начал походить на человека. Но в последние недели пищи на улицах становилось все меньше, натянутые нервы дергало от голода, и к этому вечеру все чувства Изуку обострились настолько, что он мог точно сказать: часов пять назад по этой же улице проходила аппетитно пахнущая девушка. Самодисциплина не позволяла различать группы крови, потому что Изуку ни разу никому не навредил, но некоторые люди пахли гораздо привлекательнее остальных, и сопротивляться себе рядом с ними было сложнее.

Среди множества потрепанных дневников у него лежала целая тетрадь, посвященная изучению собственных пищевых привычек, но случая проверить, какая кровь будит жажду больше остальных, так и не представилось.

Он сглотнул, облизывая сухие губы, и сделал еще несколько шагов. Даже слюны почти не было — ну точно как засохший цветок. Чуткий слух вдруг уловил гул и вибрацию: где-то поблизости, под землей, заиграла музыка. А где была музыка, там нашлись бы и люди. Это становилось опасным, особенно для самого Изуку.

Он растерянно закусил губу, ускоряясь. Подумал и на всякий случай зажал ладонью нос, опуская ниже капюшон толстовки — не поможет, конечно, но лучше, чем ничего.

Людей Изуку старался избегать. Когда-то давно у него были друзья, семья и относительно нормальная жизнь, в которой не все ладилось, но он, по крайней мере, был человеком — самым обычным подростком, со своими мечтами, проблемами и хобби. Изуку жил с матерью в маленькой квартире у центра, ходил в обычную школу, играл в игры и собирался поступать в полицейскую академию, когда ему исполнится семнадцать, несмотря на слабое здоровье.

Потом, в один день, все это испарилось, стало неважным и бессмысленным — и его мечты, и стремления, и будущее, о котором он грезил. После одного рокового вечера, когда поздняя тренировка превратилась в кровавый кошмар. На Изуку напал вампир — один из этих полусказочных маньяков, в существовании которых некоторые сомневались. Прикрывшись тенью, тот выскользнул из темного переулка, попытался придушить и затащить его с собой, клещом вцепившись в плечо. Занятия боксом впервые пригодились, и Изуку сумел вырваться и сбежать, не позволив высосать всю кровь. Но, к сожалению, уже тогда было поздно — тонкие клыки вошли слишком глубоко, пропоров кожу, вирус попал в рану, и Изуку заразился, став одним из них.

По всему миру вампиров нещадно уничтожали, потому что боялись. Человеческое общество называло их болезнью, мерзкими тварями, уродами и вирусной опасной заразой, и мало кто мог бы с этим поспорить. Пропагандистские сообщения гласили: вампиры — не способные себя контролировать монстры, нападающие на всех без разбору. Изуку даже готов был с ними согласиться. Отчасти. Ему просто не повезло, как и многим другим. «Неудачник», — презрительно сказал бы Каччан из начальной школы, и был бы прав.

Вампиров вычисляли и убивали без суда и следствия, на месте, как бесправных бешеных зверей. В Японии этим занимался целый специальный государственный Департамент — пограничное объединение безопасности и здравоохранения.

Так было всегда, сколько Изуку себя помнил. Это началось задолго до его рождения — в книгах по европейской истории первые упоминания вампиров приходилось на средневековье и даже раньше, и уже тогда с ними боролись ударными методами, как с заразой международного уровня.

Граждане всех стран Азиатского Союза, на территории которого вампиры появились гораздо позже, горячо поддерживали агрессивную политику истребления — никому не хотелось быть укушенным или убитым безмозглым смертоносным хищником, а слухи о кровавых расправах и исчезновениях целых семей, разбросанные по интернету и в СМИ, могли напугать кого угодно.

Теперь Изуку понимал, что часть из них, скорее всего, была ложью.

Но тогда он просто не смог остаться, когда понял, что больше не ощущает вкуса обычной еды. Витающий повсюду запах плоти и крови начинал потихоньку сводить с ума, заставляя различать людей по едва ощутимому шлейфу, принюхиваться и неосознанно выслеживать «жертв», ловя себя в чужих районах, под окнами и дверями незнакомых домов.

После того, как случайно стесанная коленка чуть не стоила Сакуе из параллельного класса жизни, а Изуку — всего его самоконтроля, он понял, что стал слишком опасен для окружающих. И это было страшнее всего.

Если бы он остался, все, что ему светило — смерть от облавы или срыв и укус кого-то из близких. Он даже мог кого-нибудь убить — по-настоящему, насовсем. На такой риск Изуку ни за что бы не пошел.

Но и умирать просто так, из-за нелепой случайности, тоже не хотелось. Поэтому пришлось сбежать — подальше от городов и населенных пунктов, туда, куда еще массово не добрались люди и повальная индустриализация. Далеко от семьи, от всего привычного и знакомого, что составляло его жизнь. От маминой улыбки и истоптанной узкой тропинки до автобуса, вечно хмурого соседа снизу и милого шпица Такано-сана из магазинчика на углу. От собственной мечты.

Так далеко, где никто бы его не нашел. Где он никому не мог навредить.

Пришлось заново привыкать ко всему — к новому себе и новым правилам, которыми обросла реальность.

Он не знал, есть ли другие такие же вампиры, как они живут и что из себя представляют — выходить на контакт было слишком опасно, доступ к любой информации был засекречен, а все, что свободно находилось в сети, сводилось к мерам предосторожности и способам вычисления и уничтожения «кровососущих тварей». Что делать, если ты уже стал одним из них, нигде не говорилось. Да и много о чем не говорилось вообще, Департаменту не хотелось, чтобы люди знали о вампирах больше того, что скармливали СМИ. Это Изуку только потом понял, когда у него появилась масса свободного времени на размышления.

Выживать в лесах оказалось легче, чем он думал. Животные остро пахли, и Изуку быстро обнаружил, что способен учуять белку или лисицу даже на большом расстоянии.

Со временем, совсем не сразу, ему пришлось принять в себе монстра. Это дорого обошлось — он до сих пор помнил, как плакал от отчаяния и отвращения к себе после первых укусов, давясь горячей, живой кровью. Она текла по подбородку, утоляя сосущую пустоту в груди, заляпывала руки и пахла металлом — остро, омерзительно и притягательно. Изуку ненавидел себя за это.

Зверей, даже маленьких, было очень жаль, но он научился охотиться. Выбора не было. Сначала это происходило без его участия — доведенное до истощения вампирское тело просто отключало сознание, и, в очередной раз очнувшись от застилающей разум мутной пелены, он в ужасе находил себя сидящим в куче кровавых ошметков, надеясь, что разбросанные вокруг куски рваного мяса раньше не были человеком. И тогда для смерти на рассвете снова не находилось веских причин.

Только спустя почти пять лет, когда он привык скрываться даже от чутких животных глаз и ушей, сдерживаться по две недели и полностью контролировать обращение, не теряя разум, Изуку решил вернуться. Решил попробовать жить снова — как раньше, как человек, даже если только по ночам. К людям тянуло веревкой одиночества, в лесах было тоскливо. Он очень скучал по матери и близким, разговорам, по прикосновениям. По всему человеческому. Даже по телевидению и интернету, не говоря уже о таких простых благах цивилизации, как мягкая кровать и горячий душ, пусть теперь все это и не было для него таким необходимым.

Он сделал еще несколько шагов и остановился. Впереди был тупик. Нужно было либо возвращаться назад, либо подворотнями идти до других, гораздо более оживленных в это время улиц.

Изуку вздохнул, перекатился с пятки на мысок и устало сел прямо на асфальт, жуя губу и задумчиво разглядывая пустую дорогу. Голод давал о себе знать, он терял силы и давал слабину — крови в организме оставалось очень мало, он даже не был уверен, что сможет протянуть еще хотя бы неделю. На краткое мгновение, как и пять лет назад, захотелось уснуть и остаться тут до утра, чтобы первые уборщики смели его истлевший на солнце пепел в аккуратную кучку и выкинули в мусорный пакет.

Но тут сбоку громко лязгнул замок. Заскрипела, открываясь, металлическая дверь, вырывая его из упаднических мыслей, и Изуку дернулся. Это точно была не кошка и не собака, и даже со всей своей нечеловеческой скоростью он уже не успевал встать и уйти достаточно далеко. Сгорбившись, он опустил капюшон еще ниже, стараясь не дышать.

Зашуршали пакеты, стукнула крышка мусорного бака, неподалеку прошаркали шаги.

— Эй!

Изуку вздрогнул и огляделся, стараясь смотреть только на асфальт. Кроме него на улице больше никого не оказалось, да он и не ощущал чужого присутствия.

— Чувак, ты чего тут сидишь? — повторил тот же голос уже гораздо ближе. Перед Изуку остановились высокие шнурованные ботинки.

Он резко вздохнул и даже не успел поднять взгляд выше, когда его внезапно накрыло. До этого казалось, что на улице тихо, но на самом деле звуки наполняли ее, делая правильной и объемной, настоящей: шумел ветер, потрескивали провода и фонари, где-то в домах бурчали о последних новостях телевизоры, переговаривались люди. Вдалеке ездили машины. Скрипела, подергиваясь от сквозняка, крышка мусорного бака, шуршали брошенные кем-то газеты. А теперь всего этого резко действительно не стало, в сомкнувшейся вокруг тишине остался только один-единственный звук, самый тревожный и опасный.

Ровное биение живого сердца.

Изуку встряхнул головой, вдохнул и почувствовал, как непроизвольно выдвинулись клыки, упираясь в углубления нижней губы. От парня перед ним пахло просто невероятно хорошо — чем-то неуловимо сладким, приятным парфюмом и человеческим теплом, таким тоскливо знакомым. А еще — свежей кровью.

— Тебе плохо?

На плечо бесцеремонно опустилась рука, и Изуку пришлось посмотреть в ответ.

У нависшего над ним парня оказалось симпатичное обеспокоенное лицо и красные глаза, фонарь за его спиной подсветил странно торчащие во все стороны волосы того же оттенка. Он был одет во что-то темное и драное, производя первое впечатление то ли музыканта, то ли безумного бездомного. Изуку мельком подумал, что это сильно контрастирует с заботливым тоном.

— Н-немного, — вяло ответил он, стараясь не открывать рот слишком широко. Но парень, кажется, все равно заметил, потому что его глаза удивленно расширились.

— Оу, — загадочно протянул тот, не отпуская его плечо и почему-то совсем не пугаясь, а затем вдруг поднял и потянул за собой.

Изуку оторопело попробовал сопротивляться, но таинственный красноволосый музыкант только шикнул на него, будто на глупое животное, продолжая уперто тащить его куда-то в подворотню, и сказал:

— Я могу помочь, окей?..

Изуку ошарашенно пялился, стараясь думать головой, а не желудком. Напасть на так опасно маячащую перед лицом беззащитную шею прямо сейчас хотелось до одури. А вот парня его клыки, кажется, совсем не волновали.

Мысли вяло шевелились в голове, порождая все более тревожные вопросы. Он не заметил? Посчитал бутафорией? Сумасшедший? Или маньяк? Может, он принял его за кого-то другого? За наркомана или больного, и теперь тащил его подальше, чтобы предложить дозу?

Через черный ход они вошли в бар, из которого Изуку ранее слышал музыку, и парень осторожно завел его в маленькую подсобку, прикрывая за собой дверь. Изуку бегло осмотрелся — места было мало, у стены стоял крошечный столик, холодильник и пара стульев, у входа примостились узкий железный шкаф и высокая вешалка с зеркалом.

Сладкий запах успешно перебивал все остальные, будто был единственным во всей округе, и это напрягало, потому что Изуку успел привыкнуть доверять нюху. Это было одним из обязательных условий его выживания, жалко было бы вот так внезапно его лишиться.

В подсобке странный парень вытащил из холодильника полулитровую пластиковую бутылку, в которой плескалось что-то темное, пихнул ему в руки и тихо сказал:

— Пей.

Изуку бросил на него расфокусированный взгляд, открутил крышку и пугливо принюхался. Из бутылки металлически пахнуло кровью, не животной — та пахла совершенно иначе.

— Зачем?..

Загадочный музыкант молча скрестил руки на груди и выжидающе уставился, эмоционально двигая бровями и несколько раз указывая глазами на бутылку. Страхом или угрозой от него не пахло совсем, только чем-то вкусным — так сильно, что чесались клыки.

От голода сознание мутилось. Все это казалось очень неправильным, но терять Изуку было нечего. Вряд ли его собирались отравить. Было бы как-то глупо и бессмысленно вот таким образом ловить вампиров в одном из городов страны, где их уничтожали по одному лишь подозрению. А еще глупее — тащить опасное, клыкастое и жутко заразное существо в два раза сильнее себя в тесную подсобку и поить его там кровью из бутылочки, словно новорожденного котенка.

Изуку глубоко вдохнул, задерживая дыхание, и присосался к горлышку, пробуя неприятно холодную загустевшую кровь. На языке осел пластиковый привкус. В несколько глотков выпив все, он осторожно закрутил крышку и вернул бутылку владельцу, прислушиваясь к себе — голод медленно отступал, тело разогревалось, наполняясь кровью, как всегда бывало после охоты. Ничего страшного не произошло. Сложиться кучкой пепла больше не хотелось, усохнуть цветком, вроде, тоже.

Изуку почувствовал, как краснеет лицо, приобретая нормальный цвет, теплеют кончики пальцев и втягиваются клыки, превращаясь в обычные зубы. Внезапно вернулись все звуки, за стенкой заиграла музыка. Снова захотелось жить, парень перед ним теперь казался просто святым, а вопросов только прибавилось.

Тот дружелюбно улыбнулся ему, разглядывая, и протянул руку:

— Киришима Эйджиро, — представился он. — Я тут бармен, и у меня полно друзей, похожих на тебя. Можешь приходить за коктейлем, если хочешь.