9. Мы, несломленные

Get God us more essential force

As always overcoming cross

Worrying about only you

Me definitely wait for queue

Almost without strength and hopes

I still believe in common both

My soul, stay with me at least

I am yet so breathable, not deceased© ElCorte

Открыть глаза оказывается той еще задачей. Однако после того, как это все же получается сделать, Макс с удивлением обнаруживает, что лежит в постели. Нормальной, человеческой постели.

Голова раскалывается.

Постепенно возвращается память. Он вспоминает и Уилла, и Папашу, и все, что произошло черт знает где, посреди пустыни. Вспоминает, как сел в машину и словил истерику. Он не помнит, сколько выл и рыдал, но помнит, что потом отключился. Приходил в себя временами и снова отключался. Даже его подготовленные психика и тело не выдержали, стоило только рядом оказаться знакомому плечу.

Помнит, как они куда-то приехали, но к тому моменту он был в полубессознательном состоянии, поэтому помнит только то, что Хейз его нес — в прямом смысле нес, — потому что Макс идти уже не мог.

А потом все. Темнота.

Вокруг — обычная комната, явно жилая и уж точно не похожая на заброшенные руины. Здесь почти нет мебели. Кровать, шкаф, стол со стулом и прикроватная тумбочка. Все. К столу пристроен автомат, на столе лежит нож, пистолет, несколько гранат и объемная аптечка.

Руки у него явно обработаны и перевязаны, как и нога — лежит Макс абсолютно обнаженным. В остальном, видимо, кто-то прошелся только по открытым ранам, потому что он грязный, как сволочь, весь в корке крови и грязи, что не удивительно.

Хейз показывается из соседней двери, мокрый, в одних штанах и вытирающий волосы полотенцем. Он цел и почти невредим, хоть и хромает на раненую ногу. Заметив проснувшегося Макса, Адам подходит к постели, садится на край и касается подбородка пальцами.

— Встать сможешь?

— Хуй знает.

Ноги держат хреново, голова кружится и мутит. Но Адам спокойно придерживает, кое-как доводит до ванной комнаты. Здесь тоже ничего особенного, но главное — душевая кабина.

Вода бурая. Темного, отвратительного цвета. И все никак не кончается. Макс не в состоянии смыть с себя все сам, поэтому только упирается в стену ладонями, позволяя это делать Адаму. Хейз непривычно молчалив и смывает все это дерьмо с тела спокойно, старается не сильно нажимать — живого места на верхней части тела практически нет. Он ведет себя, как медбрат в госпитале, как будто и не было этих искрящих месяцев и совершенно ебанутой недели. Хотя что происходит в голове Зодчего, он может только предположить. Макс шипит, когда вода попадает на раны на руках и голове, но и только — там тоже неплохо бы промыть. Он это понимает и терпит.

После душа Адам оставляет Макса на стуле, перестилает постель, потом возвращается, снова обрабатывает раны, перевязывает, дает воды и помогает улечься. Становится чуть легче.

— Где мы? И парни где?

— Парни здесь же, — отвечает Адам. — Отсыпаются. За Диланом присматривает врач. Мы в безопасности пока что, самое время перевести дух.

— Где вы взяли врача, который не задает вопросов?

— Не только у тебя есть связи, — улыбка у Хейза выходит не очень веселая. Вымученная.

Макс сейчас замечает, что Зодчий тоже уставший, как пиздец. Душ сделал его явно повеселей, чем в последние несколько дней, он даже успел привести в порядок свою бороду, но под глазами — глубокие тени, да и скулы заострившиеся, он бледноват.

— Ложись, — Макс чуть кивает на постель рядом, потом, морщась, отодвигается подальше, к стене.

— Не хочу что-нибудь задеть.

— Прекрати, Хейз, я не хрустальная ваза. Ты сам заебанный.

Адам вздыхает, ложится рядом. Пристраивается так, чтобы уткнуться лбом в целое плечо и не задеть предплечье. Макс даже хочет положить на мокрые волосы ладонь, морщится, шипит и бросает эту затею.

— Так где мы?

— У Виктории. Ты ее видел.

Макс вскидывает брови и жалеет об этом — там тоже все тянет и простреливает болью. Вообще лицо у него, наверное, сейчас такое же красивое, как и у Дилана, приложили его здорово.

Понять, кого конкретно имеет Адам в виду, не составляет труда. Сразу вспоминаются черные волосы, выдающийся бюст и лицо первоклассной суки, длиннющие ноги, которые кажутся еще более длинными из-за каблуков.

— Тогда нам нельзя тут оставаться. Ди...

— Она знает, — кивает Адам, не давая договорить. — И не выдаст его никому. Мы, в общем-то, тоже. Ви узнала его и долго материлась, теперь мне тоже интересно, как Икар связан с Синдикатом. Мы в нескольких километрах от столицы, никто, кроме Виктории, не в курсе, что мы здесь. Все под контролем, Макс.

— Она настолько тебя любит, что подставит себя? — усмехается он.

Кажется, в его голосе слишком отчетливо звучат ревнивые нотки, потому что Хейз даже ничего не отвечает, только отрицательно качает головой.

Вопросов меньше не становится. Макс вздыхает, берет себя в руки и откидывает голову на подушку, закрывает глаза. Ладно. Черт со всем. Если Адам решил, что ей можно доверять в какой-то степени — значит, так оно и есть. Тепло чужого тела рядом успокаивает. Понимание того, что произошло, все еще не хочет полностью помещаться в голове.

Они выжили. Но конец ли это? Вряд ли. Макс так не думает. Отец уже знает — или узнает в ближайшее время, — о том, что его старший сынок наконец-то отправился туда, где ему самое место. В Ад. Макс же, наоборот, жив, хоть и уйдет какое-то время, чтобы хоть как-то прийти в нормальное состояние, уже не идет речи о том, чтобы восстановиться полностью. Только вот какой ценой?

Сначала парни на том безымянном куске полупустыни. Потом Форд, Папаша... Да и Дилан... Икар упрямый парень, у него есть все шансы выкарабкаться, тем более, что Адам говорит, что с ним врач. Вряд ли Шеф подпустил бы к нему того, кто не внушал бы доверия.

Макс лежит неподвижно, вслушивается в выравнивающееся и становящееся все более глубоким и спокойным дыхание Хейза. Заснул.

По прикидкам Макса, он пробыл в отключке часов девять-десять и был уверен, что за это время Адам не ложился. Можно было представить, как он устал: Макс не знал достоверно, но предполагал, что они шли по его следу, как гончие, пока не нашли их с Диланом, а это значит — ноль секунд отдыха. А потом еще дорога. Поэтому сейчас было хорошо, что он уснул.

Макс, морщась, поворачивается на бок, старается не сильно наваливаться на порванное веревками предплечье, чувствует, что бока тоже ему помяли неслабо, после чего выдыхает и все-таки укладывается, кладет руку Хейзу на пояс и утыкается носом в мокрые светлые волосы.

Будит его едва слышный щелчок открывающейся двери. Когда Макс успел уснуть — вопрос десятый, но это тоже не удивительно. Пригревшись об Зодчего, он просто в какой-то момент провалился в сон, сам не заметив, как это произошло. Адам тоже моментально открывает глаза и поворачивается к двери даже резче, чем следовало — Макс шипит, потому что тот задевает больное предплечье, но на этом все и заканчивается.

В дверях, усмехаясь, стоит та самая Виктория, заткнув большие пальцы за шлевки своих штанов. У нее все еще каблук ебанутой высоты и красные губы, высоко забранные в хвост волосы и вид сытой львицы.

— Вы милые, мальчики, — Макс впервые слышит ее голос. Глубокий, грудной, с легкой хрипотцой. Такие женщины — огонь во всех смыслах. Сожгут нахуй — и не заметишь. Она меняет ухмылку на более доброжелательную улыбку. — Давно не виделись.

— Давненько, — хрипло соглашается Макс и медленно садится в постели. Рука, на которую он оперся, неприятно тянет болью. Спину сгибать тоже больно.

Адам, наоборот, расслабляется, переворачивается на живот и с тихим урчанием подползает ближе, утыкаясь Максу в бедро, которое почти не пострадало, на что получает неопределенное хмыканье со стороны Макса и негромкий грудной смех от Виктории.

Странно, но Максу казалось, что при виде этой женщины его опять сорвет. Но нет. То ли сказывается усталость, то ли демонстративный выбор Хейза так действует. Он совершенно четко расставляет приоритеты, и той вспышки, которая случилась, когда Макс застал этих двоих за воркованием, не повторяется.

— Надо же, Адам, впервые вижу тебя таким. Ты на него неплохо влияешь, красавчик, — она подмигивает, потом садится на стул, закидывая ногу на ногу. — У меня есть новости. Пока вы тут валялись, я съездила в город и послушала, что говорят. А говорят очень любопытное. Но это не срочно, поэтому я предлагаю для начала что-то поесть. И было бы неплохо, чтобы вы оторвали ту дурную собаку от несчастного мальчика.

Макс завис.

— Она говорит про Алана, — проурчал снизу Адам.

— Я думаю, что у нас не очень много времени, — хрипит Макс. — Чтобы лежать и радоваться жизни.

— Не так много. Но пока что немного — есть, — кивает Виктория. — Сможешь спуститься вниз?

Макс медленно кивает. Делать резкие движения головой он пока не рискует. С помощью Хейза — сможет, естественно. Ему, в отличие от Дилана, можно сказать, повезло. Разбитая голова, явно черепно-мозговая хуй пойми какой степени и оборванные руки со спиной. Ну и гематомы по всему торсу, но это похуй, это не самое страшное, что случалось в его жизни.

— Из того, что я слышала от Адама несколько часов назад, теперь ты — командир, красавчик, — у Макса на секунду сжимает горло. Вряд ли она хотела дать ему по лицу, но сделала это, не прикасаясь, — поэтому я пока займусь едой, а вы собирайтесь внизу. Это касается вас всех.

Она встает и уходит, а Макс смотрит на Хейза, который, кажется, не собирается менять позы. Коротко усмехается, прикрывает глаза, морщится, но кладет ладонь на голову.

— Вставай. Поможешь мне.

Одеваться приходится, во что есть — в грязные штаны, но да хер бы с ними. Ботинки Адам спокойно помогает завязать, бросив: «не наклоняйся», потом одевается сам, игнорируя только куртку формы, после чего перехватывает Макса так аккуратно, как может, и помогает ему спустится с лестницы. Его все еще пошатывает, приходится останавливаться каждые несколько шагов и брать себя в руки.

— Я схожу за остальными, — говорит Хейз, помогая Максу сесть в гостиной, которая явно будет служить им и трапезной, и переговорной.

Виктория, которая достает контейнеры из пакетов, хмыкает. Когда Адам уходит, Макс чуть щурится, смотрит на нее изучающе.

— Удивительно видеть его таким.

— Каким?

— Созидательным, — отвечает она. — Адам всегда был занозой в заднице. И всегда хер клал на остальных. А с тобой носится, как с артефактом древности. К мальчику он, конечно, тоже заходил, но там есть, кому трястись.

— Ты знакома с Диланом? — спрашивает Макс, решив увести разговор от Хейза.

— Мы знаем о существовании друг друга. Несколько раз пересекались. Не более того.

— И раз тебе глобально похуй, кто мы, — Макс садится ровнее, морщится, кладет несчастную руку на стол, — то какого ж хрена ты нас прикрываешь? Тебе твои же пиздюлей не дадут?

Она негромко смеется. Смотрит на Макса, качает головой. Длинный хвост раскачивается почти гипнотически, как маятник.

— Я не из Синдиката, красавчик. А еще мой босс очень не любит Аверсона, так что даже если всплывет, что ваш мальчик у меня, то он из вредности будет это отрицать. Пойди докажи. А в открытую этот конченный против него не пойдет, — хмыкает Виктория. — У нас, знаешь ли, тоже есть определенная политика.

Еще бы не было. Преступный мир бы тогда просто не существовал. Но он существует, и если эта дамочка не из работорговцев, не из наркодельцов и не тех, кто барыжит оружием, то остается, на самом деле, еще масса вариантов.

— Так почему? — настаивает Макс. — Ты так хочешь помочь Адаму?

Виктория наклоняет голову к плечу, смотрит на него абсолютно нечитаемым взглядом. И молчит долго — так, что Макс думает, что она не ответит.

— У него была сестра, — он чуть кивает, обозначая, что в курсе, — можешь считать, что я делаю это ради ее памяти. Лара бы мимо вас не прошла.

Это самое неожиданное объяснение, которое он может услышать. Сильно удивляться Макс не успевает, потому что в гостиную заходит сначала Хейз, а за ним — сонный Эван, чуть взъерошенный Том и последним — мрачный и собранный Алан. И впервые за все годы службы Макс улавливает в его взгляде, направленном на него, если не враждебность, то точно злость.

Виктория делает приглашающий жест. Макс ест медленно. Ему и жевать больно, и держать вилку тяжело — время от времени руки вздрагивают, пару раз прибор просто выпадает из пальцев. Адам спокойно и без единого слова поднимает, вручает обратно, а Макса злит собственная беспомощность. Твою же мать.

— Так вот, — начинает Виктория, когда все, кроме Макса, который продолжает сосредоточенно жевать, заканчивают с едой. Она откидывается на спинку кресла, — верхушка правительства гудит, как растревоженный улей, одновременно с этим все молчат, как убитые. Однако ходит слушок, что старшего племянника президента нашли убитым. Не знаете, кто бы это мог сделать?

Она выгибает черную бровь. Никто на ее комментарий не реагирует.

— Вот и остальные не знают, — наклоняет она голову к плечу, — впрочем, подозрения падают на элитный отряд, который числится разбитым и погибшим несколько дней назад. Потому что вместе с трупом племянника нашли двух солдат. Что примечательно, не нашли младшего племянника. А ведь его отношения с братом ни для кого не секрет.

Она пожимает плечами, достает из очередного пакета бутылку виски, протягивает Адаму и толкает к нему пустой стакан.

— Так что вы все объявлены в розыск. Как подозреваемые в убийстве и, возможно, в государственной измене.

У Адама, наливающего виски, останавливается рука, а Макс матерится долго и не скрывая вообще никаких эмоций по этому поводу.

Подозреваемые в государственной измене? Они?!

Алан хмыкает, Эван тоже ругается, только Томми хмурится, явно пытаясь осознать весь масштаб пиздеца.

Когда Зодчий берет себя в руки и отправляет таким же движением виски обратно по столу, Виктория ловит стакан, подносит его к губам и делает глоток, оставляя на стекле отпечаток помады, делает жест, предлагая желающим наливать и себе тоже.

— Но вас не ищут... сильно.

— В смысле? — Адам хмурится.

— В прямом. От самого высокого начальства поступила команда по всем инстанциям искать вас ну очень небрежно, — она усмехается, потом переводит взгляд на Макса, — а тебя вот ищут. Но не официальные ведомства. И очень аккуратно и тихо. Я бы сказала, что осторожно.

Последнее слово звучит так, что Макс прикрывает глаза.

— Оливер? — он вздыхает устало, смотрит на Викторию. Та кивает. Хотя спрашивает Макс больше для проформы.

— Оливер? — приподнимает бровь Шеф.

— Мой кузен. Рид-младший.

На лице у Алана почти никаких эмоций. Но Макс шкурой чувствует, что Шеф вот-вот взорвется. Эван, сидящий на другом конце стола, фыркает и трет переносицу пальцами.

— Блядь, Макс... — тянет он, — почему мы втянуты в разборки твоей семейки?

Макс не отвечает. Не рассказывать же Эвану, что все немного сложнее, чем просто «разборки» его семейки? Еще и при Виктории. Он просто не видит смысла объяснять, что они — разменная монета в политической борьбе. Впрочем, ничего нового. Война — тоже политика в своем роде, и там тоже меняют бойцов на политическую волю.

Им, в каком-то смысле, не повезло.

Повисает молчание. Бутылка виски кочует из рук в руки, наполняются пустые стаканы. Максу, естественно, никто не наливает, но он и не стал бы сейчас пить. Он думает.

Им дают возможность уйти. Очень деликатно. Всем, кроме Макса. Да, розыск. Да, государственная измена. И, тем не менее, приоткрытое окошко. Макс знает, как дядя умеет находить и прилюдно расстреливать государственных изменников. Это не тот случай. И если его ищет Оливер, причем вот так — то точно не для того, чтобы привести на эшафот. Тогда зачем?

— Том, — говорит Макс, — езжай в город. Забирай семью и петляй отсюда. Просто... уезжай. И ты тоже, Эван.

Томми смотрит задумчиво. Эван — хмуро. Алану Макс ничего не говорит, как и Зодчему. Он прекрасно понимает, что Шеф от Дилана не отойдет, как и Адам — от него самого. У Эвана нет такой привязки, а у Тома вообще семья, которая требует его живым и здоровым. Двое несовершеннолетних детей. Значит, не в этой стране.

— Бой закончен, — продолжает Макс, — уезжайте. Не давайте шанса устроить показательную казнь, рано или поздно они найдут, кого показать толпе. Такая возможность редкая и очень щедрая. Не игнорируйте ее.

Не важно, кого. Повесить на другого человека чужую личину — нормальная практика. Потом они обязательно показательно накажут «спецотряд», который устроил такую бойню. Одно дело высекать гражданских, второе — высокопоставленных чиновников. А Уилл был им. Преступление против системы.

Другой вопрос — зачем нужно было говорить о государственной измене? Что они этим хотят прикрыть?

— Он прав, — говорит Виктория, — президента не игнорируют. Но тебя это тоже касается, красавчик. Плюс, твой папаша уехал в свою загородную резиденцию и сидит там тихонько.

Макс кивает. Он в курсе. Адам касается плечом плеча, почти неощутимо и не тревожа рану на предплечье. Макс поворачивает голову, смотрит на Хейза, и в серых, сейчас чуть более темных, чем обычно, глазах что-то такое... странное. Он не может разобрать, что, но сейчас Зодчий спокоен. Нет ни капли той паники, которая присутствовала, когда Макс уходил из группы под тем городишком, названия которому он даже не знает.

В глазах Адама спокойствие и какая-то такая основательная решимость, которая бывает только у штурмовиков, когда они идут в контакт.

Макс переводит взгляд на Алана и неожиданно видит на его губах усмешку.

— Я останусь, — говорит Шеф. — Ди пока нужно время встать на ноги, не вижу причин тебе не помочь.

— Забирал бы его потом...

— Дилан — не ребенок, Макс, — отрезает, перебивая, Алан. — Он сам решит, что ему делать. Как и я.

Макс чуть кивает. В этом, пожалуй, и есть основательная разница между ним и Муром: Алан всегда считается с чужим решением. Каким бы оно ни было. И делает свой, исходя из чужого, а не так, как Макс — решил и похер, что будет. Возможно, этому стоило у Алана поучиться.

Уважению.

Он переводит взгляд на Викторию.

— Сделаешь так, чтобы до кузена дошел слух, где я? Только не здесь.

— Без проблем. Место у меня тоже есть, — она пожимает плечами. — Когда?

— Мне нужна хотя бы неделя прийти в себя, — он устало закрывает глаза. — И есть еще одно дело, которое нужно сделать до того, как эта встреча произойдет.

Женщина кивает. А Макс думает о том, что еще нихрена не закончилось. И вопросы у него тоже остались.