Глава 18. Ошибка, затаившаяся в тенях

Вэй Лянь медленно приходил в себя, ощущая знакомый резкий запах нашатыря. Волны боли и дезориентации накатывали с каждым вдохом. Веки лихорадочно дрогнули, и перед его глазами появилось обеспокоенное лицо Люй Фэйчжэня, который склонился над ним.

— Ты как? — его голос прозвучал тихо, почти размыто, но в нем угадывалась суровая забота. Пальцы мужчины осторожно коснулись щеки Ляня.

— Бывало и лучше, — слабо усмехнулся Вэй, чувствуя, как каждое слово будто проходит через горло с усилием. Он сделал попытку сесть, но его тело протестовало каждой клеткой. Мускулы ныли так, словно на них упала гора, и всё, что он чувствовал, казалось, происходило не с ним, а с каким-то чужим телом. Тупая боль пульсировала в голове, перед глазами мелькали образы — обрывки кошмаров и воспоминаний, мешавшихся в неясный калейдоскоп.

Люй наклонился ближе и, придерживая его за плечо, укоризненно произнес:

— Слишком рано. Не напрягайся. Тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

Лянь кивнул рассеянно, будто слышал друга, но до конца не понимал. Мысли россыпью рассыпались в сознании, и он с трудом мог различить, где воспоминания, а где реальность.

— Что с Ли Цзышенем? — вопрос прозвучал хрипло и слабым, но в нем явственно слышалась угроза. Образ старшего брата, его равнодушия и злости несколько часов назад, затмевал всё остальное.

Люй выпрямился и тихо вздохнул, ненадолго задумавшись, как ответить. Его лицо стало серьезным, черты словно заострились в полумраке.

— С ним... всё непросто. Еще десять лет назад, когда он попал ко мне, я заметил кое-что. Иногда у него начисто срывало тормоза. Иногда он просто... выходил из себя. Становился совершенно другим. Более жестоким, чем любой из тех, с кем я когда-либо работал.

— Ты хочешь сказать, это что-то вроде раздвоения личности? — Лянь нахмурился, всматриваясь в лицо собеседника. Он уже видел это состояние у брата в бою, но сначала списал всё на характер.

— Нет, не думаю. Он все помнит. В этом и отличие. После таких моментов, как он говорит, «помутнений», снова становится собой. — Люй покачал головой, заговорив чуть тише, будто боялся, что его слова услышат. — Всегда помнит, что сделал. Иногда даже... извиняется. Такого я до сих пор не понимаю.

Лянь прикрыл глаза, силясь усмирить новую боль в висках. Но слова Фэйчжэня заставили его спросить:

— Почему извиняется?

— Обычно он падает на колени. Первое время мне казалось, это нарочито, но... он был совершенно искренен, как будто надеялся, что это сотрет его поступки.

Фэйчжэнь помолчал, глядя перед собой, а потом продолжил как-то беспокойно:

— Думаю, это всё его прошлое рядом с Баем... Ли явно травмирован этим. Никто не выходит от этого человека прежним. Впрочем, ты и сам знаешь.

Вэй Лянь слушал молча, но внезапно поднял взгляд и резко спросил:

— Как ты думаешь, с ним вообще можно что-то сделать? Или это... навсегда?

— Мне кажется, всё только хуже с годами, — мрачно ответил Люй. Его взгляд потемнел, словно в памяти всплывали те моменты, когда Ли начинал терять контроль. — Я боюсь, что однажды он может не вернуться... к себе.

После слов друга по спине Ляня пробежал холодок. Он понимал, что Ли может быть смертельно опасен не только для посторонних, но и для себя самого.

Некоторое время они молчали, пока Люй укрыл Ляня принесённым одеялом. Усталость вновь подступила волной, и Вэй Лянь позволил своему телу расслабиться. Ему хотелось хотя бы минуту покоя — без боли, лишних мыслей, вечной борьбы за выживание. Он закрыл глаза, чувствуя себя в какой-то странной безопасности под взглядом Фэйчжэня.

Но их покой был нарушен. С хриплым стоном из угла комнаты послышались едва различимые слова. Люй вздрогнул легким движением головы, а Лянь, напрягшись всем телом, открыл глаза и привстал.

— Кажется, он приходит в себя, — пробормотал Фэйчжэнь, поднимаясь.

Они подошли ближе, и слабое дыхание Ли Цзышеня стало прерывистым и неглубоким, как разломы между словами. Его голова склонилась так низко, что мокрые пряди упали на лоб, скрывая пятна пыли и крови, размытые в единую, неразличимую грязь.

Он опёрся рукой о пол — слабая попытка вернуть себе хоть крохи контроля, но силы оставили его. Тело дрожало от напряжения, ноги подогнулись под его собственной тяжестью, и он рухнул на колени, словно невидимая тяжесть всё это время держала его к земле.

Никакой маски, никакого высокомерия. Только единственное, что сейчас отражалось на его лице, — болезненное раскаяние, редкое и неловкое, словно он силой швырнул себя в эту уязвимость.

Ли Цзышень поднял взгляд. Там, в глубине его глаз, сталкивались две силы: боль и сожаление против упрямой, почти инстинктивной гордости, которая всё же слабо цеплялась за него. Губы слегка раскрылись; из них вырывались порывистые вдохи, словно слова застряли где-то в горле, колючие и неподатливые. Наконец он заговорил, хрипло, сдавленно, отчего голос звучал почти чужим, но столь реальным:

— Прости, — он выдавил это так, словно каждое слово само сопротивлялось рождению. — Прости меня... Я не должен был... я...

Он не договорил. Слова разлетелись в воздух, как хрупкая ткань воспоминаний, не выдержавшая натиска времени. Неуверенности, откровения, всего этого никогда прежде не было в Ли — и эта его слабость выглядела почти пугающе. Слишком настоящая. Слишком личная.0

Вэй Лянь смотрел на него так, словно перед ним был не названный брат человек, не союзник, а заклятый враг. Холодный, отстранённый взгляд выдавал обиду, которая застряла в нём, будто осколок.

— Слова сложно забыть, — сказал он наконец, жёстко и ровно. — Ты знал, что сказать, чтобы задеть.

Осколки эмоций застыли в воздухе между ними. Ли Цзышень отвернулся, опустив голову, и не произнёс ни звука. Он знал, что Вэй Лянь прав. Его «прости» звучало жалким, почти пустым, против веса тех слов, которые он недавно бросалю.

Прошлое. Вэй Лянь был прав: оно глубже, чем кровь. Настолько глубокое, что даже искреннее сожаление не способно дотянуться до тех слоёв обиды, которые раздирали младшего брата изнутри.

Люй Фэйчжэнь беспомощно переводил взгляд с одного брата на другого, явно не понимая, почему между ними всё так сложно. Он откинул голову назад, выдыхая через зубы, словно у него закончились силы терпеть это вечное напряжение между братьями.

— Почему вы оба не можете просто поговорить о своих проблемах? — спросил он резко, но затем сдержал себя, немного смягчив тон. — Вы же братья, в конце концов. Пусть только из-за обстоятельств, но всё же...

Его слова повисли в воздухе. Ничего не изменилось — напряжение осталась таким же плотным. Вэй Лянь лишь бросил острый взгляд в его сторону, но ничего не сказал. Он больше не хотел тратить лишние слова. Он устал. Простое «прости» было для Ляня не чем-то милосердным, не принятием, а только солью на ещё незажившие раны. Возможно, повторить это было больнее, чем молчать.

— Хватит, — вдруг резко бросил Люй. Голос был строгим, почти приказным. — Мы идём к врачу.

Вэй Лянь не стал спорить — хотя его губы сжались, словно он хотел, но передумал. Ли отвернулся, медленно поднимаясь. Лицо его было пустым, как и взгляд. Глоток воздуха, изломанная походка.

Люй Фэйчжэнь смотрел на него секунду дольше, чем нужно, явно чувствуя надрыв, который один брат, возможно, всё же не выдаст перед другим.

— Ли, если ты не можешь двигаться сам, мотивируйся чем-то другим. Встань. Иначе я потащу тебя, понял?

Это прозвучало слабо, как будто Люй не хотел больше читать нотации. Только результаты. Ничего лишнего. Ли Цзышень сделал шаг. Потом другой. А затем молча пошёл за ними.

Больница встретила их холодным светом стерильных ламп. Коридоры были наполнены отдалённым эхом шагов и приглушёнными голосами врачей и пациентов. Люй Фэйчжэнь буквально вытолкал обоих братьев из машины, несмотря на их протесты, и настоял на том, чтобы они прошли осмотр.

В кабинете осмотра всё началось с напряжённого молчания. Лянь сидел на одном из стандартных больничных столов, со скучающим видом разглядывая свои изрезанные пальцы, будто пытаясь не замечать Ли Цзышеня, который стоял у стены, опираясь на её холодную поверхность.

Однако периодически Лянь бросал в его сторону косой взгляд, полный не то раздражения, не то презрения. Люй наблюдал за этим с возрастающим нетерпением, стиснув кулаки.

Первым взяли Ляня. Пожилой врач с крупными очками быстро осмотрел его голень, аккуратно подняв за штанину. Даже через маску было видно, как его лицо хмурится. Повреждённая нога, забинтованная явно наспех, оказалась в два раза худее, чем ожидалось из-за хронического недоедания.

Ряды рваных шрамов вдоль бедра и икры выглядели как следы, оставленные хищником. Доктор снова и снова расспрашивал Ляня о причинах травм, но тот всякий раз молчал. Разговаривать он позволял только врачу, устало и односложно отвечая на вопросы, глаза ни разу не поднимали со своих рук.

Когда врач добрался до порезов — как старых, так и совсем свежих, едва подживших, — ему пришлось собираться с духом, чтобы сохранить профессиональное выражение лица.

Каждая рука Ляня, с виду изящная, была испещрена мелкими и крупными шрамами, некоторые из них ещё набухшие и красные. Эти порезы кричали о невозможности привыкания к боли, о её постоянстве и настойчивости.

— Эти ожоги на правом локте... Как давно? — произнёс доктор, осматривая ещё одну линию шрамов. Вопрос звучал скорее как обвинение.

— Лет пять, — сухо ответил Лянь.

Доктор кивнул, записывая что-то в карту, но взгляд его был тяжелее самих вопросов.

Ли Цзышэнь, всё это время скрестивший руки на груди, мрачно слушал разговор. Когда очередь дошла до него, он оттолкнулся от стены, молча пройдя к врачу, и позволил снять с себя верхнюю рубашку. Люй сбоку видел, как шокировано врач застыл с секундной паузой, переводя взгляд на грудную клетку.

— У вас... чего-то не хватает, — он наконец смог хоть что-то сказать.

На левом боку Ли действительно отсутствовало одно из рёбер. Обширный, чёткий шрам со следами некогда наложенных швов окружал место, где оно когда-то находилось.

— Я знаю, — процедил Ли. — Это случилось давно.

Доктор только хмыкнул, откровенно растерянный, но промолчал и продолжил работу. Шрамы на теле Ли были бесчисленны, многие из них явно пережили не одно хирургическое вмешательство. Некоторые раны казались странно линейными, будто оставлены оружием — ножами, мечами или чем-то подобным, — и выглядели особенно грозно.

— У нас... как сказать... обычно с таким приходят не пациенты, а скорее материала побольше снимают для статей о травматологии, — попытался пошутить врач, но в тоне его сквозило недоумение.

Ли пусто посмотрел на него. Вэй Лянь ухмыльнулся, будто на мгновение нашёл в этом что-то абсурдно забавное, но его короткая улыбка тут же снова испарилась.

Люй Фэйчжэнь же стоял у двери, опершись рукой на стену в попытке держать себя в руках, чтобы не сорваться. Ещё он молчал — ему было тяжело выносить их молчаливый, почти равнодушный подход к тому, что другие посчитали бы личной трагедией.

— Вам обоим нужно хорошенько отдохнуть. И, возможно, подумать над тем, чтобы принять помощь специалиста, — наконец произнёс врач, закрывая их медицинские карты.

— Спасибо за совет, — пробормотал Ли, натягивая на себя рубашку. Его голос был натянут, как струна гитары.

Вэй Лянь фыркнул, вставая со стула. Он хромал, опираясь на больную ногу, но не просил помощи. Они вышли из кабинета и, дойдя до стойки регистратуры, услышали резкий голос Люя.

— Теперь вы идёте есть. Не спорьте. Вас обоих протащило по всем кругам ада, вам хотя бы немного нужно, чтобы восстановиться, — сказал он приказным тоном, вручая двум братьям адрес ближайшего кафе. — Я уже проверил, там приличная еда.

— А ты? — недоверчиво спросил Лянь.

— У меня дела. И не волнуйтесь, вас никто не съест за ужином. Хотя... — Люй прищурился, бросив выразительный взгляд на обоих, — возможно, вы попытаетесь съесть друг друга. Но уж ладно, мне надо уехать.

Его голос звучал странно. Вроде шутка, а вроде и скрытая угроза, как будто он намекал на что-то большее. Люй ещё раз пристально посмотрел на них, взгляд был колючим, пронизывающим. Затем он молча развернулся и быстро ушёл, оставив братьев стоять вдвоём в тени шумных улиц.

Лянь чувствовал себя неуютно с самого начала. Уже на подходе к кафе у него внутри всё словно сжималось: яркие неоновые вывески, размытые фигуры людей за стеклом, мягкий гул разговоров и запах еды — всё это раздражало.

Ему казалось, что каждый раз, заходя в подобное место, он как будто вторгается в чужую реальность, к которой даже в мыслях не принадлежит. Но Ли двигался уверенно — лишённый каких-либо сомнений, он открыл дверь кафе, коротко кивнув на столик у окна.

— Садись, — бросил он, указывая на ближайшее свободное кресло. — Я закажу что-нибудь.

— Зачем ты это делаешь? — резко выпалил Лянь, не двинувшись с места. Его лицо оставалось напряжённым, но взгляд был твёрд.

Ли бросил на него короткий, немного усталый взгляд. Без напряжения, без эмоций, но в нём чувствовалось какое-то странное внутреннее утомление.

— Потому что ты сам ничего не сделаешь, — спокойно ответил он, в свойственной ему манере. Слова звучали точно по делу, но обжигали своим равнодушием.

Вэй Лянь не ответил, только молча сел за стол. Его взгляд скользнул по посетителям кафе. Никто вроде бы не обращал на них внимания, но чувство тревоги, которое с самого начала поселилось у него в груди, только усиливалось. Тем временем Ли, не теряя времени, взял в руки телефон. Две минуты — и заказ был оформлен. Через несколько мгновений официант принёс блюда, и между братьями повисло молчание.

— Ты правда думаешь, что этого достаточно? — наконец заговорил Вэй, слегка ёрзая на стуле.

— Ты о чём? О еде или извинениях? — бросил Ли, поднося ложку супа ко рту. Его ответ прозвучал неожиданно спокойно, но в самой фразе сквозило что-то большее. Что-то, что на мгновение заставило Ляня вздрогнуть.

Его вопрос не просто задел ту самую больную ниточку, а, скорее, поджёг её.

— О тебе в целом, — тихо, но резко выдавил Вэй Лянь, его голос дрожал, но только едва заметно. Он смотрел прямо на брата, будто в попытке понять, как человеку удаётся быть таким хладнокровным даже сейчас.

Ли выдохнул, поставив ложку обратно в миску. Это движение выглядело таким же усталым, как и весь он. На мгновение его лицо стало ещё бледнее, глубже подчёркивая шрамы под глазами и жёсткость челюсти.

— Никогда не думал, что мог бы сделать что-то достаточно, — сказал он, как будто подводя черту. Но ни в одном слове не оказалось жалости к себе или попытки оправдаться. Только констатация. Простая, даже неприятно честная истина.

Лянь молчал — его янтарные глаза, обычно тёплые и оживлённые, теперь скрывали едва уловимую тень обиды. Но прежде чем он мог заговорить, он почувствовал, как его желудок болезненно скрутило. От еды, от воздуха в кафе — или, может, от тех слов, что брат только что бросил так, будто те ничего не значили.

— Сейчас вернусь, — коротко бросил Лянь, медленно вставая. Он даже не посмотрел на Ли, направляясь в сторону туалета.

Ли кивнул едва заметно, но не отрывал взгляда от своего супа, пока брат уходил.

В тусклом освещении зала, которое больше походило на отражённый свет витрин с улицы, вокруг столиков мелькали люди. Почти все посетители были расслаблены, что делало атмосферу привычно спокойной. Однако Ли уловил что-то... другое. Сначала это было лёгкое ощущение дискомфорта, словно кто-то слишком внимательно изучал его.

Потом он заметил: через три, может, пять минут после того, как названный брат ушёл, в кафе начали собираться люди. Ничего особенного — пара мужчин в летних куртках, женщина с телефоном, ещё один мужчина с бейсболкой низко на лбу. Но Ли чувствовал, что они не вписываются. Их взгляды оставались всё время на нём, пусть и скрывались под непринуждённым видом.

Его пальцы едва заметно напряглись, когда дверь кафе снова открылась. Ещё двое. Запах беды стал слишком явным.

Ошиблись. Ли уловил это мгновенно. Мужчина с капюшоном едва заметно кивнул женщине — сигнал. Остальные поднялись из-за столов, и воздух в помещении будто застывал.

Шаги прозвучали рядом с ним — мягкие, но решительные. Слишком уверенные, чтобы остаться незаметными.

— Господин Лянь, мне нужно поговорить с вами, — холодный голос раздался совсем рядом, от человека, который присел возле его стола. Он звучал так, будто разговор вовсе не был запланирован.

Грешная догадка моментально подтвердилась. Судорожно обдумав детали, Ли понял: телохранители Бая. Вэй Лянь оставался их настоящей целью, это было очевидно. Но они не знали его внешности, полагаясь лишь на расплывчатое описание.

— Вы ошиблись адресом, — спокойно ответил Ли, однако внутренний ритм уже начинал набирать тревогу.

Делать вид, что не понимает происходящего? Слишком поздно. Они убеждены, что нашли свою цель. Подыграть? Это было самое безумное из всех решений, но, возможно, и единственное.

Он встретил взгляд стоящего напротив мужчины. Хладнокровие было единственным оружием.

— Если это срочно, можем поговорить здесь, — сказал он низким тоном, рассчитано-неспешным, чтобы не выдавать дрожи в голосе.

Мужчина окинул его быстрым взглядом. Пауза длилась всего секунду, но Ли почувствовал себя как под лезвием ножа.

— Нет. Это займёт время. — Он сделал почти незаметный жест рукой. Ли краем глаза уловил, как двое мужчин — один в бейсболке, другой в капюшоне — поднимаются со своих мест.

Ли с трудом подавил дрожащий выдох. Он чувствовал, как что-то захлопывается вокруг него, как затягивается петля. Но уже не было пути назад.

Когда мужчина сделал шаг назад, Ли поднялся со своего места, стараясь двигаться спокойно, скрывая накатывающую волну паники.

— Уведём, — коротко бросил мужчина в капюшоне. Ли даже не удивился сухости и сдержанности в их поведении. Это были профессионалы. Он заметил, как другие посетители кафе бросают на него отрывистые взгляды, но быстро отворачиваются. Люди в Шанхае научились не совать нос, куда не надо.

Противился он символически — ровно настолько, чтобы оставить ощущение, будто всё "идёт как должно". Сделать вид, что он не преступник, которого ожидает худшая участь. Лишь пару шагов за пределы кафе, и крепкие руки без слов обхватили его за локти, жёстко и уверенно ведя туда, где их ждала машина.

Только когда багажник машины закрылся за его спиной и он вновь оказался в окончательной темноте, его тело позволило себе расслабиться — и мгновенно затряслось. Это не было чем-то, что он мог контролировать; адреналин, разлившийся по его крови, требовал выхода.

Руки дрожали. В висках пульсировала боль. С каждым поворотом, с каждым рывком из-под машины он чувствовал, как дорога на свободу становится всё короче. Теперь он был полностью во власти этих людей.

Пальцы были холодными, словно ледяные камни, когда в голове мелькнула мысль: «Но что будет, когда они поймут, что я — не он?»

Ли прикрыл глаза, стараясь собраться. Его брат всегда был горячим, импульсивным и то и дело попадал в сомнительные передряги. Но на этот раз похоже, что всё зашло слишком далеко, если Бай использует свою свору для похищений средь бела дня. "Что ты сделал, Лянь?" Вопрос, который не давал покоя, злил, так как ответа всё ещё не было.

В темноте багажника Ли вдруг почти усмехнулся, горько и мрачно. По иронии судьбы, именно их различия могли быть его спасением. Ли, с его ровно подстриженными лиловыми волосами, скорее напоминал карикатуру, чем тот образ зрелого мужчины, который себе привык представлять.

Вэй Лянь был весь в отца: крепче, увереннее, с каштановыми волосами и теплым янтарным взглядом. Если похитители не проверили толком, то это было позорище для таких профи.

И всё же... он понимал, что оставаться в этой роли — опасно. Как только Бай увидит, кого доставили вместо его главной цели, безразлично уберёт его со своего пути. Это стало бы проще всего.

Когда Ли Цзышень снова открыл глаза, мир раскололся на резкий контраст — между резью в горле, гулом в висках и болезненной оглушённостью, оставшейся от удара.

Первое, что поразило его — свет. Не резкий, не отталкивающий, а приглушённый, будто щедро растворённый в полумраке комнаты, источающий странное, давящее тепло, которое, казалось, вползало в его кожу. Запах. Горьковатый привкус лака и сигар, такой знакомый, что образы прошлого начали подниматься изнутри, как горькая пена.

Пространство вокруг медленно обретало чёткие очертания. Перед ним возвышался массивный стол из тёмного дерева, отливавший матовым блеском. Он знал этот стол. Края, гладкие, почти отполированные чужими руками, когда-то резали его взгляд ощущением недоступности и подавления.

На долю секунды он оказался не здесь. Казалось, стоит протянуть руку, и пальцы вновь нащупают острые края такого же деревянного угла, в который его когда-то приложили на запугивающий шёпот: "Ты слаб."

Возвращение в настоящую реальность пришло как удар. Ли попытался пошевелиться, и осознал, что неподвижен. Тонкие верёвки болезненно врезались в запястья, вынуждая кровь мстительно накачивать онемевшую плоть. Каждое движение отзывалось в теле тоскующей болью.

И тогда он увидел его.

Бай стоял, вытянувшись, как высеченная из камня статуя, — неподвижный, как скала, спокойный, как вечный поток времени, который нельзя остановить. Всё в нём было внушительно-тихим: заложенные за спину руки, карие глаза, угрюмо встречавшие его.

Глаза. Жёсткие, словно заострённые, от которых жаркое нутро Ли болезненно сжалось. Он мог бы выдержать их взгляд, но ощущение от верёвок на руках, от слабой пульсации в затылке — всё усиливало его подавленность.

Мгновение, окаменевшее в этом молчании, растянулось до пронзительного напряжения, как трещина в ледяном зеркале. Взгляд Бая был холодным, но при этом полно смутного знания и разочарования.

Когда Бай всё же шагнул вперёд, Ли Цзышень почувствовал, как его дыхание стало быстрее; он надеялся, что это не слишком заметно. Нет. Он никогда бы не проявил слабости перед этим человеком. Никогда. Он повторял это себе снова и снова.

Но тут пришла правда. Те, кто слишком много видят, слишком ясно понимают, что бояться всё равно придётся.

Шаги Бая нарушали тишину и казались невероятно громкими, гулкими, как трубный звук снизу, будто дрожащая земля отзывалась на его движения. По мере того как он приближался, Ли стало казаться, что воздух в комнате стал плотнее, что нечто физически ощутимое нависало над ним. Ноги отказались ему подчиняться, даже если инстинкт кричал: «Беги!». Ничего. Даже рефлексы стали бесполезны перед этим человеком.

Слишком близко. Ли Цзышень чувствовал его запах — смесь дорогого одеколона и того же табака. Бай подошёл вплотную, неподвижен, как призрак воспоминаний. Затем он вытащил из разворота ладони тонкую верёвку. Она казалась абсолютно незначительной, обыденной, но Ли видел в ней что-то большее. Бай сделал это с таким спокойствием, будто застёгивал манжеты рубашки перед важным приёмом.

— Давно мы с тобой не разговаривали, щенок, — произнёс он наконец. Чётко, низко, насмешливо. — Как вырос. Даже окреп. А впрочем...

Ли молчал. Его губы казались налитыми свинцом, даже дыхание вдруг застряло в горле. Он чувствовал, как взгляд Бая распарывал его на части.

— Ты пытаешься быть собой, — продолжил Бай, не поднимая тона. Его голос отдавался в воздухе неприятным эхом, словно шёпот онемевших голосов. — Но где твоя гордость? Где сила, которой ты так хвастался тогда? Или это был только детский лепет... Мечты о чём-то невозможном?

Верёвка накинулась на шею, как хладнокровная змея. Ли Цзышень не успел даже почувствовать момента, когда это произошло, — её прикосновение пришло с тихим, звонким шорохом, который врезался в его сознание сильнее любого угрозы. Бай потянул её, медленно, не напрягаясь, с таким видом, будто взвешивал его на этом крошечном отрезке времени.

Дыхание. Ли хватал воздух как можно сильнее, но его борьба была жалкой. Он зарычал скорее от беспомощной злобы, чем от ужаса, который поднимался изнутри, как рой жужжащих ос. В эти секунды он думал только о том, как бессильно это смотрится со стороны.

«Я готов умереть сейчас», — сказал он себе, почувствовав, что лёгкие опустошились. В эту секунду мысли становились рассеянными и мутными.

Но вместо конца пришло возвращение. Верёвка вдруг ослабла, позволив воздуху с шумом въехать в его грудь, обжигая каждую клетку тела. Ли закашлялся, судорожно хватаясь за новый вздох, пока Бай стоял неподвижно. Тот смотрел на него всё с тем же ледяным равнодушием, без тени сожаления.

— Видишь, — прошептал он, склонившись ближе, едва ли не касаясь его уха. — Ты не умрёшь. Уж точно не сейчас. Смерть слишком быстро прощает. А ты должен чувствовать всё. Всегда.

Затем он отступил. Его шаги звучали так же размеренно, идеально вымеренно, создавая в этом ритме целый оркестр подавления и контроля.

— Ты разочаровал меня, щенок. Это только начало наказания.

И снова – тьма.