Часть 2. Глава 10.
С Ангелом Хранителем Шерхану очень повезло. За неизвестные, но выдающиеся заслуги секьюрити достался первосортный.
Так рассудил борец, очнувшись под шелковистым пледом на диване в бледном свете дня... а не на адских сковородках, как уже успел прочувствовать в радиоактивной, хищной мгле.
Окрестности попахивали йодом, но в остальном интерьер себя больше ничем не дискредитировал.
Борец неторопливо сел, спустив ватные ноги на прохладный пол. Потёр виски, гадая, куда девались вполне закономерная и даже ожидаемая головная боль. Внутренности крутило, но совсем не так жестоко, как можно было предположить...
Ночной аттракцион Шерхан помнил очень смутно, что и к лучшему. Но долбаного Рубина решил при случае хорошенько проучить — эта паскуда его точно отравила. Не ясно, правда, для чего: лопатник, телефоны и даже пистолет любителя броских золочёных цацек не заинтересовали.
Шириханов поглядел в окно, с рассеянной ухмылкой почесывая дельту: как говорил Эйнштейн, существует две бесконечности — Вселенная и глупость. И уверенность внушает только вторая.
Глупостью было пить с напоминавшим сутенёра парнем, а тем более, снимать с оным девок. Виктор фыркнул и, сердито потянувшись позвоночником, размял плечи. Отсутствие привычного в последнее время хруста и ноющих спазмов воодушевляло.
Квартал искрил послеобеденным глянцем рекламных голограмм и радужной подсветки за звуконепроницаемым стеклом. Звуконепроницаемым оно считалось номинально, ибо от гула бессонной параллели не спасал и колдовской блок. Прожив какое-то время недалеко от Красной, Шерхан отлично помнил, каково это — засыпать под истошные вопли, звуки сирен и песни, проклиная погрешности системы изоляции жилых объектов.
Прошло лет пять, и технологии, внедряемые Советом, усовершенствовались. Виктор оценил.
Всё ещё слегка пошатываясь — необходимость прямохождения не на шутку озадачила мозг, сползший вниз на пару веток эволюционного древа — Шерхан отправился в ванную, прихватив изгвазданные кровью полотенца.
Стирать их смысла не было.
Бурые пятна высохли коростой. Борец прикинул, как выглядит после вчерашнего несчастный свитер и, фыркнув, решил выбросить всё вместе. В идеале, запихнуть в аннигилятор, но датчики биоматериала «категории один» могли не оценить широкий жест. Следы крови система, естественно, распознавала и, тоже вполне закономерно, реагировала с тревогой, изрядно облегчая сотрудникам соответствующего ведомства сбор вещдоков.
Виктор задумчиво уставился в приоткрытую зеркальную дверцу над раковиной, невольно вспомнив новую цитату: «Бог сотворил нас по своему образу и подобию. Но откуда уверенность, что он работал в реалистической манере?[1]». Судя по отражению, настроение у Творца в тот день выдалось шкодливое.
Шерхан потёр зарастающие щёки. Щетина колосилась, как не в себя. И дурковатой бодростью раздражала ничуть не меньше, чем палевым оттенком. Зато хоть веки больше не чесались. Но глазное яблоко по глянцевитой красноте тянуло скорее на трапезу какой-нибудь не слишком щепетильной Белоснежки.
В душе Виктора снова вырубило.
Шерхан очухался на дне ванны в шипящих струях нагревшейся воды и пятнах тёмной крови, мечтательно размывавшихся густым багрянцем.
Вот теперь голова гудела. Но уже не из-за похмелья.
— Какая восхитительно дебильная была затея, — пробормотал вслух Шириханов, сердито вытирая подбородок, — разбить башку в родном сортире. Завидная причина смерти. Славик оборжётся.
Продолжая сдавленно ругаться, Виктор выбрался на кафель, поскользнулся, выровнялся и, пошарив в оставленной предусмотрительным соседом аптечке, отыскал початый блистер из спецнабора. Нескольких капсул вполне хватало, чтобы взбодрить приунывший от ядовитых испарений организм.
Сегодня статутская химоза тоже не подвела. Закончил «утренние» полоскания Шерхан без новых происшествий.
На кухне, возле кофеварки, темнела флуоресцентной этикеткой банка изотоника. Судя по отсутствию таблеток, пробуждения соседа Воронцов не ожидал.
«Серёжка, Серёжка, и нафиг ты в эти джунгли залез? — поморщился борец, смутно вспоминая побелевшее лицо, тени от устало сомкнутых ресниц и синеватые, будто подкрашенные веки. — Сострадание белобрысое».
Всё стало слишком очевидно. Всё было очевидно, если подумать, уже тем мутным вечерком, когда сосед не смазал ему по морде в ответ на идиотские подкаты...
На вкус изотоник отдавал пластмассой.
Борца затошнило: электролиты решительно не собирались приживаться в отравленном пищеводе. А синтетический запах казался смутно знакомым. Но вспомнить Шириханов не успел. Где-то в гостиной задребезжал мобильник. Целый, невредимый и взыскательный, как ревизующий очередного усопшего соискателя апостол Пётр.
Отыскав раздражающе-громкую трубу, Ширхан сердито буркнул, даже не взглянув на цифры:
— Ну, кому не спится утром ранним? — подразумевая, что очень скоро сон вполне может стать принудительным и вечным.
— Виктор? — печальный голос господина Ривэррэ проворно вернул борца на землю. Хозяин тихо усмехнулся. — У тебя всё в порядке? Тебя видели в «Догме»...
— Что ж не пристрелили? — пробормотал тот угрюмо, косясь на перламутровую диаграмму за окном. — Простите.... День не задался.
Эрих сочувственно вздохнул:
— Я скажу всего одно слово: Филарет.
— Где он? — мгновенно подобрался Шириханов, разом позабыв и о гудящей голове, и о ночных приключениях.
— На одной из наших... хм, квартир. — Паузу Шерхан оценил и значение тоже понял, но комментировать не стал, — За пятым кольцом трансуровневки. Подходит?
— Да! — выдохнул борец, поддёрнув сползшие на бёдра спортивки. Индустриальная стереометрия за стеклом как будто заискрила.
— Мои ребята его пока просто... держат. Ждут тебя.
— Я... Спасибо, — Виктор улыбнулся.
Ривэррэ, судя по голосу, тоже. Мягко и непринуждённо, чуть устало, в своём стиле:
— Повторюсь: Статут не вечен...
— Не вовремя, — осклабился борец, расчёсывая ключицы под неожиданно царапучей серебряной цепочкой крестика. Воспоминания о Полкане, красноречии Всеслава, максимально жёстком задержании, каких-то там особенных правах грёбаных сатанистов и откровениях несчастного Ноэля очарования ситуации не прибавляли. — Но, кстати... Господин Ривэррэ, мне понадобится кое-какая информация.
— Легко, — согласилась трубка мягко. — Сейчас за тобой приедут. Оденься потеплее — там морозно.
— Спасибо, господин Ривэррэ, — искренне поблагодарил Шириханов, уже направляясь в комнату.
— Не за что, Виктор, не за что, — откликнулся Хозяин.
Двадцати минут хватило, чтобы собраться и даже привести в относительный порядок всклокоченную шевелюру, с похмелья напоминавшую вздыбленное гнездовище.
Выруливая от центрального крыльца к характерному тонированному седану, поджидавшему у поворота подъездной дороги под сенью нарядно-пёстрого, рдяного барбариса, борец успел пожалеть, что ограничился только одним свитером. По поводу мороза Эрих не преувеличил. Дыхание клубилось у лица отчётливыми облачками, колючий воздух пощипывал наскоро выбритые щёки. И кожанка от внезапной стужи не спасала. Шлёпая тяжёлыми ботинками по свежим, подёрнутым ветвистой белизной лужам, Виктор на ходу запалил сигарету, невзначай оглядывая окрестности.
Двор редко пустовал.
В выстуженном свете неторопливо склонявшихся к вечеру суток чувствовалась смутная угроза. Хоть Ривэррэ не послал бы за борцом засвеченную тачку, её, в любом случае, могли срисовать. Особенно, если церковные крысы уже взяли его под наблюдение.
Разработка предполагала контроль перемещений, а Шерхану уже давно мерещился прилипший между лопаток недобрый взгляд.
Фантомную тревогу Виктор приучился не замечать, относя к проискам застарелой паранойи и въевшегося в подкорку опыта, но и не игнорировать полностью. Из тех же соображений. «Если будет день — значит тени не в счёт, Если харакири — то кривым мечом[2]», — подумал борец со смешком, затягиваясь на ветру. Сквозняк пах метанолом.
Наблюдателей Шерхан не заметил.
Нэйл, в чопорном костюме и строгом однотонном галстуке напоминавший скромнягу-брокера, стоял у машины. При приближении Шириханова Локки слегка наклонил коротко обстриженную башку и любезно распахнул перед ним заднюю дверцу. Виктор фыркнул, оценив жест. А заодно — просторный салон и приглушённую музыку, его купавшую.
В таких декорациях одноглазый, растрёпанный, едва подбривший щетину и заметно придавленный похмельем борец в пегом, «под родные берёзки», свитере с высоким воротником смотрелся неуместно. До завсегдатая таёжных фестивалей авторской песни не дотягивал, но ассоциации должен был вызывать специфические. Mala herba cito crescit[3]. Смущать обывателей и визави давно вошло у него в привычку.
Усаживаясь на пассажирское рядом с угрюмым, плечистым водилой, Локки коротко приказал не нарушать скоростной режим и, покосившись на Шерхана через зеркало, ухмыльнулся. Виктор привычно отсалютовал окурком, растянув губы в не самом искреннем подобии улыбки.
— Ты спас мне жизнь, — заметил Нэйл, убавив звук.
Мелодия ласкала слух гармоническими переливами колдовской классики. Семёрка славилась музыкальными талантами. Особенно, времён Империи.
Виктор сморщил переносицу:
— Работа такая.
Локки покивал, продолжая пялиться холодными, почти змеиными зенками. Он тоже постарел. Вернее, заматерел — физиономия ссохлась и огрубела. В прежние времена хозяйский племянничек отличался розовощёкостью и округлой рыхлостью, теперь же делался всё более прямоугольным, проявляя фамильные черты. Виктор мимоходом задумался, как отразились бы года на лице улыбчивого и наивного Нико.
Тачка мягко тронулась, выруливая на проспект.
— И как тебе там? По ту сторону? — уточнил Нэйл, чуть щурясь.
— Как про Стикс сказал, — фыркнул Шириханов, опуская окурок во встроенный аннигилятор на дверце.
— И?.. — то ли не оценил, то ли не понял Локки.
Виктор вздохнул, чуть посерьёзнев:
— Так же, только без мозгов. Как поживает Тиховцев?
— Крысит, — брезгливо потянул плечами колдун, невольно вздёрнув плоскую верхнюю губу. — Но по нынешним временам, приходится считаться и со шпаной.
— Он уже давно не шпана, — напомнил борец холодно. — Бизнес растёт, влияние тоже.
— Да, — кивнул Локки без тени эмоции на широком лице. — Но это ненадолго.
— Димас ловкий, — заметил Шириханов, уставившись в потолок. Голова слегка кружилась. — И наглый. А наглым везёт.
— Тебе ли не знать, — ядовито хмыкнул Нэйл. — Хозяин велел оставить судейского щенка на точке. Пристёгнут и терпеливо ждёт. Думаю, ты захочешь сделать всё сам, — простота изложения и чёткость умиляли.
— Правильно думаешь, — ощерился Виктор в мрачном предвкушении. — Его папаша мне задолжал пару рёбер и глаз... И, по библейскому закону, платить по счетам отроку сему. — Борец прищёлкнул языком. — Око за око, так сказать...
— Страшный ты, Шерхан, — неожиданно выдал Нэйл, отворачиваясь. — Очень страшный. Всегда был, а уж теперь... Но лучше с тобой в одной лодке, чем за бортом.
— «Я — пущенная стрела, И нет зла в моём сердце, но Кто-то должен будет упасть всё равно[4]», — процитировал Шириханов, закрывая глаза и не запариваясь над переводом.
Локки тревожно вздохнул, видимо, решив не переспрашивать. А Виктор почти отключился, размышляя о перипетиях мироздания и ветхозаветной морали. Как ни крути, судёныш заслуживал хорошенькой трёпки. И, раз уж Шерхана так вовремя отстранили от работы, ещё и упрекнув в превышении полномочий, причин нежничать с бегуном борец не видел. Главное, не пришибить ненароком в запале.
Остаток пути проехали в гробовом молчании.
Тихий, колеблющийся голос страдающей виолончели исподволь размывал угрюмое оцепенение, парализовавшее салон. Шириханова мутило. На спутников Виктор внимания не обращал, сердито обгрызая треснувшую губу. Нэйл взялся смолить тонкую витую сигариллу, едва приспустив наглухо тонированное стекло, и сладковатый травяной душок только усугублял тошноту.
Снаружи вечер мало-помалу укутывал лазоревые минареты деловых высоток бархатными тенями. Подсветка изменяла цвет и интенсивность, а характер рекламных голограмм смещался в пользу гедонизма. Размеренная, гармонически зацикленная уличная жизнь «терпимой». Обыденность, вселявшая сейчас смутное беспокойство. В голове борца все плыло и палево мерцало.
Шерхан грешил на зрительный имплант, но выглядело слишком необычно. Серебристыми двойниками и полупрозрачной кисеёй внезапно проступили ауры — в точности такие, как в описаниях от способных их различать. Как и чернота пульсирующего империла, кляксами серозной мглы пятнавшего окрестность.
Призрачные нити энергетических потоков, пронизывающие загустевший воздух, звенели струнами, слоились и переплетались.
Виктор мысленно перекрестился, мрачно почесав зудевший нос: навязчивая тошнота уже характерно покалывала нёбо. Вскоре Шерхану вовсе расхотелось открывать глаз. Опустив тёмные очки, борец попробовал задремать. Разумеется, ничего не вышло. Машина шла очень плавно, но ощущение тонких коготков, щекотавших внутренности, отравляло иллюзию покоя, прокатываясь по спине волнами мурашек.
— Ты в порядке? — проницательно окликнул его Нэйл, разглядывая пассажира через плечо. Колдун явно опасался, как бы бывший дядюшкин телохранитель не заблевал ему дорогой салон.
— Чё, позеленел? — осклабился Виктор ехидно. — Аспирина нет?
— Есть кое-что получше... — предложил Локки, открывая бардачок. — Только запить нечем.
На упаковке отсутствовали какие бы то ни было обозначения. Скорее всего, препарат в баночку просто пересыпали. Или хозяйский док сам синтезировал какую целительную дрянь на подпольном этаже «частной клиники» на задворках Иггертанд, а то и Васселдум-ярд. Во рту продолговатое драже горчило миндалём, стремительно распавшись в крупчатую, омерзительную кашицу, приморозившую корень языка.
— Е*ать... — пробормотал Шириханов, откинувшись на сидении и запрокинув голову, насилу справляясь с новым спазмом. Чарующие, покатые разливы виолончели гипнотизировали. — Надеюсь, эта хр*нь была легальной? — Локки не ответил. Забрал баночку и захлопнул бардачок. — И когда мы уже приедем?
— Скоро. Потерпи, брат, — мрачно пробормотал он.
— Тамбовский волк тебе брат, — откликнулся Шерхан по-русски.
Машина выехала за пятое кольцо. Покрытие сменило окрас на вытерто-седой, искристый от вкраплений минерала, каким муниципалитет умащал каждую пядь не самых благополучных кварталов. Соединение, разработанное умельцами Семёрки, смягчало агрессивную среду. Виктору радужный разлив экранирующей излучением дороги совсем не понравился.
Водитель вывернул руль, чудом вписавшись в непредсказуемый поворот.
Когда машина вильнула под неприметную, узкую арку справа, Шерхан почти ожидал услышать характерный скрежет обтёсанного стеной крыла или бочины. Ничуть не бывало. Автомобиль бесшумно замер в тихом, засаженном деревьями дворе у клетки мусороприёмника. Нос к носу с облупившейся лестницей давно пустующего магазина.
Выбравшись на стылый, сверлом ввинтившийся в череп ветер, Шириханов машинально осмотрелся, проверяя окна верхних этажей и побочные ходы. Фыркнул, поймав шальное дежавю. Как там сказал Волохов? «У прошлого длинные тени»? Или у грехов? Снова вспомнились строчки из песни. «Если тушат свет — значит, грех так грех[5]...». Свет давно потух... А то, что горело теперь, скорее напоминало белый фосфор.
Нэйл стоял на краю обширной лужи, задумчиво озирая просторы уходящего в грязный полумрак закоулка. Дорогие ботинки, лощёный костюм и стылая, безжизненная физиономия эффектно оттеняли обаяние захудалого дворика.
Прежде Виктор обожал такие места — мерещилось в них что-то от родного мира, менее беспощадное, чем ледяной футуризм центральных районов Уровня, более уютное и трепетное, почти человечное: путанные кракелюры штукатурки, скромные палисадники, цветочные кадки и скамеечки под ссутулившимися фонарями. Тихие и затягивающие, как речной омут, дворы.
Виктор посмотрел вверх, почти надеясь увидеть небо. Но над крышами тлел пунктиром лепесток развязки. «И пускай фонари Светят ярче далёких звёзд[6]...». Шерхан вытащил сигареты:
— Куда?
Локки лишь меланхолично повёл плечами:
— Идём. Двор проходной, но подъехать...
— Понял, — оборвал борец, закуривая.
В ветвях старого граба, притенявшего подворотню, путался ледяной сквозняк. На щербатой стене чернели следы недавнего пожара. Вероятнее всего, кто-то из местных пальнул огнём — квартал принадлежал Семёрке.
— Живописное место, — оценил Шириханов, проходя мимо вслед за невозмутимым Нэйлом.
Локки только пожал плечами. Выглядел племянничек задумчивым и отстранённым.
«И я знаю, что мне Hе долго осталось ждать, Чтобы снова увидеть Сосны на мopскoм берегу», — крутилось в голове меланхолично. Шерхан крепко затянулся, вспоминая оранжевые стволы на закате, двор пятиэтажки и скрипучий шелест. Не морской берег, конечно, но, если подумать, одно из лучших его воспоминаний.
Через неожиданно чистенькую сквозную парадную, выстеленную потёртым ковролином, колдун вывел борца в опрятный дворик без машин и озеленения. У одной из массивных железных дверей стоял, прислонившись к стене, очередной дуболом в дутой ветровке и синих, нарочито вытертых и подвёрнутых над берцами джинсах.
При появлении гостей амбал подравнялся, и, издалека опознав Локки, изобразил на плоской морде некое подобие усмешки. Виктор, выбросив окурок, прикрыл глаза. Приметы сходились безошибочно, но отступать смысла не было. На лестнице дежурили ещё трое мордоворотов. Лифт застрял между вторым и третьим этажами.
— Чё соседи? — скользя равнодушным взглядом по чёрным дверям, поинтересовался Шириханов.
Широкие ступени к поспешности не располагали, но борец не привык мешкать. Обманчивая тишина и благообразие настораживали все больше.
— Ничего, — пожал плечами чуть отставший Нэйл. — Тут всякое случается. Кому какое дело?
— Бабушки-старушки, ушки на макушке? — предположил Виктор, заметив оплавленные прямоугольники устаревшей системы гостеприимства.
— Ушки все в психушке, — усмехнулся колдун. — Район наш.
— М, — не стал спорить борец. — Старая школа. — Точнее, анахронизм. Шерхан с отрешённой неприязнью покосился через плечо. — Куда теперь?
— Шестой этаж. Сразу узнаешь.
Нужная дверь действительно опознавалась моментально. К тому же, её уже гостеприимно распахнул бритый лоб в деловом костюме. Кобуру под пиджаком Шириханов заметил раньше, чем блеск полированного черепа. Лоб улыбнулся и галантно предложил «напитки». Виктор почти согласился на кофе, но передумал. Желудок всё ещё штормило.
В просторной квартире пахло шпатлёвкой, на полу штабелями лежали запакованные в плёнку рулоны. Стену, разделявшую коридор с одной из комнат, разобрали почти до середины. Рядом стояло несколько мешков со строительным мусором.
Пройдя сквозь затянутый полиэтиленом ход, Виктор оказался в просторном зале, образованном из трёх смежных помещений, с единственным стулом посередине, забранными мутной плёнкой окнами и глубоким креслом в углу. В объявлении о продаже такое убранство поименовали бы «черновой отделкой».
Шириханов усмехнулся. Для полноты картины не хватало двух белых стремянок и новенького серебристого ведра без следов эксплуатации.
Эрих, восседавший в огромном кресле с миниатюрной фарфоровой чашкой ароматного кофе, смотрелся неуместно, как зомби в кукольном театре. Хозяин умиротворённо разглядывал пегую стену за примотанным к стулу пареньком с мешком на голове.
Парень не дёргался, только тихо хлюпал носом. Вывернутые руки, закинутые за спинку, блокировал строительный хомут. Под ним на левом запястье блестел золотой браслет часов.
— Добрый вечер, — улыбнулся Виктор, не спеша снимать очки.
— Здравствуй, — кивнул Ривэррэ, неторопливо поднимаясь. Отдал охраннику чашку. — Вот, как ты и хотел. Можете говорить. Там, — короткое движение прямоугольной головы. Шерхан без удивления обнаружил расстеленную в полутора метрах сизую клеёнку с... инструментами. — ...всё, что может тебе пригодиться. — «Если харакири — то кривым мечом». Борец кивнул. — В том числе диктофон, — продолжал вещать Хозяин. — Больше в помещении записывающих устройств нет. Если пожелаешь, я велю Тому...
— Всё в порядке, — шумно вздохнув, ухмыльнулся Шириханов. — Я сам.
— Тогда мы вас оставим, — улыбнулся Ривэррэ. — Парни будут на лестнице. Когда мне подъехать, чтобы переговорить с тобой?
— Получаса хватит, — оценивающе покосившись сперва на сопливого пленника, потом на арсенал, прикинул борец.
— Тогда не буду отлучаться, — решил Эрих, кивнув. — Закончишь — позови Нэйла. Ребята уберут... следы.
Виктор откровенно оскалился. Парень на стуле почуял беду, завертел башкой, задергался и замычал. Шерхан вдруг сообразил, с чем связано прежнее покладистое молчание.
— До свидания...
Медленно, нарочно притормаживая, Шерхан обошёл стул, невольно косясь на разложенные на манер хирургических инструменты — набор юного инквизитора, фартук, скотч, волына с глушителем, пластмассовая бутылка с водой, стопка бумаг... диктофон. Борец чувствовал злую улыбку, растягивавшую губы.
— Ну что, Филарет, добегался? — тихо позвал Виктор, сцепив за спиной руки. — Папа скучает, поди? Может, поболтаем?
Парень на стуле заюлил, извиваясь, пытаясь высвободить запястья из хомута.
«Звёзд лучистый хоровод,
Влагу слёз на небо льёт;
А творец твой, рад ли он?
Им ли Агнец сотворён?[7]»
Что-то в парне казалось Шириханову подозрительно знакомым. То ли «сутенёрская» рубашка, то ли фасонистые штанишки. Или браслет часов и золотая цепь...
Виктор подумал, что такое совпадение было бы, пожалуй, слишком неуместным. И, протянув руку, медленно стащил с головы предполагаемого Кацермана-младшего холщовый мешок, уже чувствуя, как ползёт кверху недоверчиво изогнутая бровь.
Несмотря на побои и грамотно законопаченный рот, не узнать сидящего было трудно.
— Да ладно! — не поверил Виктор, скалясь. — Ну, привет, с*ка.
Кулак чесался подбить «Филарету» и второй глаз, симметрично левому, но борец решил сперва разобраться. И, выдрав кляп, подтянул судёныша кверху за ворот вместе с натужно скрипнувшим стулом. Вероятный Кацерманов отпрыск, не в силах закрыть сведённый судорогой рот, тихо, придушенно сипел, распахнув в ужасе слезящиеся зенки. Мокрый от слюны подбородок и побелевшие губы затряслись.
Борец знал, что выглядит жутко, скалясь и раздувая ноздри в плотоядном предвкушении.
— Ты серьёзно? «Алан» Кацерман? Что здесь делает досточтимый Карлсон?
— Я... я... я просто выполнял приказ!
— Чё, б*я? — фыркнул Виктор, отпустив воротник. Стул не сломался, но Филарет ойкнул и громко лязгнул челюстями. — Ты — реально Кацерман-младший?
— Да, — судорожно сглотнув, просипел вчерашний «сутенёр».
— Та-а-ак, — мрачно протянул борец, смиряя приступ ярости. — В личном деле другая фотка...
***
Холодный кобальтовый вечер выплёскивался из теней подсвеченных гирляндами деревьев. Львиный Сад, кургузый пятачок озеленения, притаившийся среди высоток финансового района Второго Уровня, тоже украсили флажками, световыми проекциями и полукольцами огнистых арок. А ещё понатыкали по кустам светящихся сапфировых шаров на длинных стеблях, где те таинственно и угрожающе мерцали подобно гигантским облучённым одуванчикам семи футов в высоту.
Справа от центральной аллеи, за разукрашенными деревьями, журчала призрачная свирель круглосуточной карусели под радужным шатром. Там шумели дети. Счастливый звонкий смех подхватывали шальные сквозняки.
Сава, только что купивший тёплый сэндвич с лотка добродушного хобгоблина, на все лады расхваливавшего сомнительное угощение, уселся на скамейку отдохнуть.
С упырьим генералом они распрощались не так давно, и журналист смог, наконец, расслабиться. Не приходилось больше притворяться, что отбитые потроха его нисколько не волнуют. Рядом с бодрым, решительным Орхартом, и без того щегольнувшим неожиданным и деморализующим сочувствием, ныть не хотелось. Потому и от предложения пожить «на хате» Сава благоразумно уклонился, искренне поблагодарив.
Доводы «за» почти перевесили, пока журналист не вспомнил о прочих квартирантах. В такой компании Павсаний рисковал окончательно уйти в депрессивный штопор от алкоголя и прочих... развлечений, чересчур доступных, чреватых серотониновой пропастью.
Он слишком хорошо помнил последствия. И потому отказался.
Пусть идти ему было, по-прежнему, некуда.
Договор аренды заканчивался со дня на день. Хозяйка, пожилая ведьма с внешностью состарившейся Деметры и нравом гарпии, питала к Саве отчётливую неприязнь. О чём не брезговала ему регулярно сообщать.
Кстати, звуки тромбона её действительно бесили. Как и пристало гарпии.
Павсаний как-то включил музыку ради шутки, припомнив соответствующие истории, но, заметив эффект, внезапно полюбил духовые оркестры, которые теперь играли в его квартире постоянно.
А ещё Сава купил небольшую трубу.
Играть на ней он, разумеется, не умел, да и не с его лёгкими учиться. Но один вид инструмента, гордо блестевшего золотым раструбом на самом видном месте, повергал морщинистую Деметру в суеверный ужас, подарив Павсанию массу приятных воспоминаний.
Вроде трагического: «О, вы же не собираетесь в неё... дудеть?».
На следующий день рядом с трубой возникла стопка партитур, верхнюю Сава нарочно раскрыл и облепил цветными язычками самоклеящихся закладок.
Жила Деметра этажом ниже. И журналист буквально сквозь пол ощущал, как она прислушивается, скрипя фарфоровыми челюстями.
Но сейчас это не имело никакого значения.
Павсаний надкусил остывающий сэндвич и осторожно пожевал, стараясь щадить пострадавшие зубы. На дорожке, в хрустящем от инея песке, скакали бурые пичуги. Подумав, журналист раскрошил им немного хлеба.
Птиц резко прибавилось.
А ещё из кустов застенчиво высунулся потрёпанный жизнью, тощий кобель неопределимой породы. И, подумав, осторожно подтрусил поближе. Выглядела дворняга жалко: клочковатая шерсть топорщилась на рёбрах, хвост поджимался, а лапы чуть петляли.
Сава отломил ещё кусок:
— Хочешь? — спросил он у застенчивого пса, протягивая угощение.
Честно говоря, выглядела псина так, будто с удовольствием полакомилась бы и фольгой, в которую сэндвич завернули, но с места не сдвинулась. Только глаза погрустнели.
— Ладно, — решил журналист и, не замахиваясь, подкинул ошмёток бутерброда поближе к псу.
Дворняга ухватила его в полёте и проглотила, не жуя.
— Понятно, — почесав шею под воротником одолженной у генеральских друганов толстовки, усмехнулся Сава.
Холодало.
Кобель, чуть осмелев, пересел поближе. Журналист скормил ему остатки, игнорируя задиристых пичуг, пытавшихся атаковать то резиновые подошвы грязных кед, то конкурента. Пёс крылатых агрессоров тоже не замечал. А через некоторое время, тщательно обнюхав протянутую руку, даже дал себя осторожно погладить между тревожно вздыбленных, поломанных ушей.
— Знаешь, брат, — заметил Сава, чувствуя, что наклоняться с отбитым нутром было не самым лучшим решением, — а ты выглядишь даже похуже моего... Все мы здесь... побитые судьбой дворняги... — Собакен солидарно повёл влажными, печальными глазами. — Если ты бездомный... — Пёс застенчиво вильнул обгрызенным хвостом по вымороженному песку. — ...может, хочешь познакомиться с «мадам Деметрой»? — Собака смотрела жалобно. Они такое умеют. — Да, чувак... Нас с тобой, конечно, сразу выгонят, но я могу и дальше покупать тебе сэндвичи с индейкой, когда будем ночевать под мостом.
Идея не уступала по придурковатости вчерашней. О чём Павсаний думал и на что рассчитывал, показывая судейским дуболомам средний палец, а там и пробуя удрать, журналист сам не знал. Даже после исцеления и дозы размешанных с сельдереем препаратов, руки болели, а суставы скверно гнулись.
Теперь к списку дебильных решений прибавился ещё и плешивый кобель.
— Я назову тебя Чувак, — прикинул со смешком Павсаний, когда дворняга окончательно убедилась, что вслед за подачкой не отведает пинка, и уселась рядом, поглядывая вверх с робким ожиданием. Пёс ожесточённо почесался. А Сава, сообразив очевидное, невольно фыркнул: — И сперва тебя надо отвести к ветеринару...
***
— Это... п... п... подделка... Я... Чего ты хочешь?
Вопрос был хорошим. Отрезвляющим.
Борец призадумался, разглядывая помятый прикид «сутенёра». Осколки памяти, раздробленные на миллион почти не связанных картин, рассекали пальцы, стоило лишь попытаться ухватить. История вырисовывалась скверная.
У позолоченного отпрыска преподобного, что, был какой-то фетиш на вуайеризм?
Воспоминания, даже обрывочные и смутные, Шерхана не обрадовали. Брезгливо отряхнув ладонь, борец скрестил руки на груди:
— Так, мразь, — постановил Виктор мрачно, обкусывая треснувшую губу и заклиная себя не сорваться раньше времени. — Сейчас ты мне быстро и предельно честно рассказываешь, что произошло в «Убежище» на самом деле. — Кац-младший судорожно сглотнул. — Взамен я обещаю не ломать тебе рёбра с особым цинизмом... — И добавил, неприязненно искривляя рот: — Если рассказ меня устроит.
— Я... я... — Кадык судорожно дёргался на тощей шее. Чёрная щетина лоснилась ещё маслянистее, чем в клятой «Догме», но теперь от подсыхающей слюны.
— Я не закончил! — доставая пачку сигарет, прикрикнул Шириханов.
Лисья морда скуксилась. Подкурив в горсть, Виктор пристально вгляделся в сальные черты, пытаясь уловить сходство. Годдрика он помнил даже слишком хорошо. Но парень, видимо, пошёл в мамашу.
— Так вот, — решил борец, покрепче затянувшись. — Потом ты, п*дла, поделишься секретом, что за дрянью вчера меня потчевал, что кровь фонтаном хлыщет.
Кадык скакал всё быстрее, будто норовил покинуть перетрухнувшего владельца. Шириханов ухмыльнулся, выразительно поглядев на судёныша из-под насупленной брови над дужкой чуть сдвинутых очков. Говорил Виктор медленно, нарочито медленно, спокойно, обстоятельно. Алан заворожённо слушал, приоткрыв почти порванный кляпом рот.
— И тогда... возможно... я сдам тебя правосудию, — пообещал борец мрачно.
— Да я... — голос у Рубинчика сорвался.
— Не кукарекай мне тут, — велел Шерхан, глянув на обуглившуюся с нескольких затяжек сигарету. — Дослушай. — Кацерман сглотнул и побледнел ещё сильнее. — Есть альтернатива. Я с великим наслаждением покажу тебе, п*скуда, все нюансы папочкиного ремесла. В деталях и подробностях, каких он сам не знает, — Виктор прекрасно видел, какое впечатление производит, разглагольствуя так и так улыбаясь. «Алан» был далеко не первым. — Volens nolens[8], мне приходилось по долгу службы сталкиваться... с разным... изучать технологии, — Шириханов выразительно покивал. — Опыт у меня богатый.
Использовать приготовленные Ривэррэ инструменты борец не собирался. Почти.
Филарет выглядел деморализованным от одного монолога. Губы тряслись, кадык прыгал. Одна клипса слетела, и парень напоминал полонённого юнгу в краденой сорочке. Шерхан прищурился, гадая, сколько бы протянул судейский пащенок на месте упырьей Рапунцели до окончательного помешательства.
Скотта пытали экзекуторы. Пытали вдохновенно и старательно. Кацерману-младшему хватило одного упоминания?
— Я... я согласен! Я всё скажу! — просипел, икая, «сутенёр». Шумно потянул текущим носом. — Я скажу всё... Не надо! Я... — Затравленный взгляд метнулся по пятнистым стенам, зацепил клеёнку на полу. Глаза округлились. — Святой Иисус!
— Сильно, бл*дь, сомневаюсь, — ощерился Виктор, подавшись вперёд. Алан отшатнулся, дико вытаращившись блестящими, прозрачными от ужаса зенками в половину морды. — Кончай оглядываться. Ближе к делу!
— Я правда Филарет Кацерман, сын судьи Годдрика Кацермана. Алан — другое имя, рабочее... Я...
— Мне по барабану подробности твоей личной жизни, — фыркнул Шириханов, прогулявшись за диктофоном.
Потушив окурок, борец машинально спрятал его в карман штанов. Что бы ни обещал Ривэррэ, столь откровенные улики оставлять на месте потенциального преступления не хотелось. Рубин пристально следил за вчерашним собутыльником одними глазами, не рискуя повернуть головы. Неестественно прямая шея будто закоченела.
— Итак, Филарет, меня интересует Скотт Эдвардс, Вильгельм Томсэн, Стив-Рой Конрод, мёртвые шлюхи... и вчерашний казус, — резюмировал Шириханов.
Алан в очередной раз шумно сглотнул, зажмурился и промолчал минуты три.
Виктор его не торопил, разглядывая инструментарий, даже присел на корточки, поддёрнув тёмные штаны: отмычки памяти и человеческого тела, целая коллекция, завлекательно блестящая в безучастном свете ламп. Невольно Шириханов призадумался, кого именно видел в нём Хозяин? Тогда подобными вещами Шерхан не занимался. У Эриха для этих задач имелись отдельные, специально обученные люди...
Надтреснутый голосок судейского щенка выдернул борца из размышлений, почти заставив вздрогнуть.
— Это всё заказ, — прокашлял Кацерман, болезненно кривясь. — Я ведь дружил с Вилли! Я правда дружил с ним!
— Классная дружба, — похвалил Виктор, хмыкнув. — С такими друзьями и врагов не надо, да?
— Я не хотел, — Алан шмыгнул носом, вдруг свесив голову на грудь. Выглядело правдоподобно, но Шириханов не поверил. И, забрав диктофон, поднялся на ноги. — Я не хотел, честно!
— Слушай, я тебе не духовник, — напомнил Виктор мрачно. — Передо мной можешь не выделываться. Сейчас я включу запись, и постарайся обойтись без драматизма... Мы, блин, не в кино. — Рубин мотнул поникшим чубчиком. Вчера волосы топорщились в модной укладке, теперь причёска выглядела какими-то сальными водорослями... Ассоциация горчила, но Шириханов не мог уловить, почему. И только сморщил переносицу, отбросив досужие размышления.
— Ладно, — глухо согласился парень. — Я понял...
— Молодец, — без проблеска веселья ухмыльнулся Виктор, отходя к креслу.
Громоздкая мебель оказалась на поверку неожиданно лёгкой. Борец без труда передвинул её поближе к покачивавшемуся от паники судёнышу. И уселся, закинув ногу на ногу, в ожидании продолжения. История намечалась презанимательная.
— Погнали, Филарет! Камера, мотор! — прорычал он, включая диктофон.
— Я... Меня зовут Филарэт Кацерман, — заикаясь, повторил Рубин, не поднимая головы. — Я... Я дружил с Вильгельмом с детства. Даже когда у него крыша потекла... — парень шмыгнул носом. — Отец Вилли его очень любил, позволял читать всякое. Вот у него и перемкнуло что-то. В первый раз, в клубе. Тогда он избил девчонку. Ремнём отходил, натурально. А на утро и себя...
— Себя? — нахмурился борец.
Алан шумно потянул носом:
— Ну, да. Типа, искупление.
— Чердак потёк, — согласился Виктор после краткого раздумья.
Преподобный отпрыск увлекался самобичеванием. Интересно, что думал по этому поводу «преисполненный любви» папаша? Может, одобрял? Ага, а на рождество подарил позолоченный flagellum[9] с дарственной надписью — цитатой из Писания. С него бы, судя по постной роже, сталось.
Рубин не ответил. Только судорожно щёлкнул челюстями:
— Короче, я предложил снимать девиц... От проституток проще откупаться. Есть же и специальные...
— Которые не прочь, чтоб их убили? — Шириханов хмыкнул. — Хотя...
— Он их не убивал! — запальчиво поморщился судёныш. — Не специально!
— Ладно, понятно. Увлекающаяся натура, пылкое сердце... ну, или что там ещё, — Виктор неприязненно вздёрнул верхнюю губу. — Давай ближе к теме. Про шлюх всё понятно.
Загривок зудел. Борец сперва грешил на омерзение. Но кожу жгло слишком уж нехарактерно — нервным зудом.
— Отец велел мне прекратить с ним общение после одного из инцидентов...
— Но тебе слишком нравилось смотреть? — ехидно предположил Шерхан, сердито почесав как будто дыбом поднимавшуюся шевелюру.
Алан застонал:
— Да я дружил с ним! Честно! Просто... отец... Отец сказал, что так надо. Что мне придётся участвовать, в любом случае! Ведь я же его наследник. Я же...
Шириханов остановил запись. Тяжело вздохнул и подался вперёд, расставленными руками упираясь в скрипнувшие подлокотники:
— Так, наследник, ты же в курсе, кто я? — Алан шмыгнул носом, затравленно покосившись на борца снизу вверх. — Завязывай мне тут стенать Ярославной. Говори нормально. Или, с*ка, пожалеешь, что колдун тебя не укокошил в той подворотне!
Рык подействовал. Рубин вскинул сморщенную физиономию. И Шириханов не без удивления заметил влажные, посветлевшие дорожки на щеках. Играл пацан отменно. Глаза трагически блестели.
— Я знаю, кто ты, — прошипел судёныш. — И даже больше, чем ты сам... — под конец фразы связки Филарета подвели, испортив впечатление.
Виктор покивал, возобновляя запись:
— Ага. К сути.
— Я должен был выполнить... работу. Это связано с делами отца. Я должен был... чёрт! Я же не знал, я думал... Я не верил, что... Короче, я должен был добавить ему в выпивку порошок. И смыться, потому что... потому что заклинание вызвало бы что-то вроде взрыва в голове... как при смертельном...
— Так, ещё раз, — прервал Шерхан, хмурясь. — Заклинание? От кого ты получал инструкции? Он знал, что будет драка с Эдвардсом? И какое он применит заклинание?
В Третьей случалось разное, но это всё равно звучало слишком дико.
Алан запрокинул голову и застонал:
— Я тоже не поверил. К тому же, с нами увязался Стив-Рой! Я думал, всё это чушь! Всё это... — Стон повторился: хриплый, мученический. Карлсон вытянулся на стуле, будто это его огрели кнутом вдоль хребта. — Вилли выпил больше остальных... а Стив-Рой... он спортсмен, идейный. Он не пил, только сок... Но при входе мы реально зацепили колдуна. Я глазам не поверил, когда он на нас напрыгнул в ответ! Злой, как сам чёрт! Вилли просто стул пнул, проходя, а тот сразу вскинулся! Рявкнул про извращенца, про девушек! Я перепугался, не поверил, что всё это вообще происходит! Оттащил Вилли к стойке. А через полчаса нас будто вынесло на этого придурка! Вилли озверел. Даже Стив-Рой взбесился, а тут ещё бармен прямым текстом гаркнул, типа, драться дуйте в подворотню! — Кёц, помнится, выразился иначе, но что ещё он мог сказать? Что сам спровадил жертв и убийцу выяснять отношения? — Я тогда понял, что Конрод — свидетель... пришлось ударить его по голове, после того как сшиб колдуна с лестницы... Этот Эдвардс пролетел несколько футов, упал в баки... и вдруг отмахнулся волной! Волной! Мне кажется, он уже не особо соображал. Отшвырнул нас, будто на него стая собак налетела! — Филарет страдальчески наморщил лоб. — Я... я просто оцепенел на лестнице. Колдун реально применил поля! То самое заклятье! А Вилли рухнул, как подкошенный... Это не я! Я... я не мог его убить!
— Потому подсыпал яду, — оскалился борец, поигрывая диктофоном. — Классная история, Карлсон.
По щекам Рубина текли слёзы. К тому же, он вспотел. Очень натурально.
— Я не верил, — прошептал Филарет, белея. — Какие-то совпадения... Как это могло быть?.. Как?!
— Тебе что, пять лет? — невольно вздёрнул брови Шириханов. — Нельзя быть настолько тупым! Твой отец ежедневно сжигает в этих священных печках с десяток чароплётов, — напомнил он угрюмо.
Кожа лица подозрительно горела. Виктор чувствовал нарастающую ярость и потому говорил особенно спокойно. Сдавленный голос скрипел проржавевшим колодезным воротом, не хватало только цепи. И самого колодца.
— В этом мире полно магов, ясновидящих и прочего сброда, — борец сердито поскрёб зудящий загривок. — В кого ни плюнь, зарядом отмахнётся! Ты серьёзно думал, что «так не бывает»?!
— Не знаю! — простенал Рубин. — Я просил Вилли не лезть на рожон! Честно!
— Святой отрок, — похвалил Шерхан тихо. — Дальше?
— Мне приготовили портал в трёх кварталах от клуба... Когда со служебного входа выскочил старший Томсэн, я уже был за углом. Вилли ещё хрипел. Кровь брызгала... я... — Судёныш затрясся, кусая перекошенные губы.
Виктор молча ожидал продолжения. Тишина работала лучше иных клещей. В тишине Алана, если он испытывал хоть малую толику активно демонстрируемого сожаления, должны были одолевать призраки. И Шерхан им не мешал.
— Через несколько дней пришлось подчистить хвосты, — всхлипнув, простенал Рубин. — Конрод выжил. Я... Я слабо ударил... Пришлось ввести воздух... в капельницу.
— Как попал в больницу, спрашивать бесполезно? — фыркнул Шириханов.
В отчёте шприцов значилась иная причина смерти, но борец подозревал банальную попытку скрыть халатность. Эскулапы решили, что виной всему какая-нибудь местная «Глаша», криво вставившая иглу. Начальник одного из соседних отделов делился аналогичной историей пару месяцев назад. ЦБ до сих пор задалбывали проверками.
— Пришёл навестить!..
Филарет пожал плечами и внезапно разрыдался — с громкими всхлипами и обильными соплями, чего Виктор совсем не ожидал. Пришлось даже диктофон отключить.
— Слышь, Карлсон, завязывай реветь. Я всё равно не поверю, — прорычал борец. Алан не ответил. — Вчера ты не был похож на человека, которого так уж сильно мучит совесть.
— Да как ты не поймёшь?! — огрызнулся Рубин сипло, дико тараща блестящие лисьи зенки. — Это всё... Это слишком глобально всё! Отцу нужно! У меня не было выбора! Думаешь, меня кто-то спросил?!
— О, да! — поморщился устало Виктор. — Позолоченная жертва обстоятельств... Папаша спелся с опасными парнями? И парни решили подстраховаться?
— Не знаю, — скулил Филарет, бестолково хлюпая текущим носом. — Я не знаю подробностей! Подслушал как-то... — Борец отстранённо порадовался, что вовремя включил диктофон. — Это Духовенство! Ангелус почти согласился на коалицию... Но этот баран Томсэн ... Чёртов фанатик! Это он виноват в смерти Вилли!
Спорить Шириханов не стал. Алан мог обманывать себя как угодно. Главное, вслух и под запись. Если Верховный Судья подпал под ядовитое очарование лукавых речей старшего Кацермана, и об этом узнают, например, вампиры и прикормленные ими представители массмедиа, а там и Независимая Канцелярия — скандал будет грандиозным.
— Томсэна нужно было... сбросить... со счетов, — пробормотал Филарет, неожиданно зло искривив губы. — Дискредитировать! Он собирался выступить перед Капитулами, грёбаный упёртый идиот! Фанатик религиозный! Это из-за него Вилли... — пацан снова застонал. — А Эдвардс... чокнутый колдун! Грёбаный псих! Откуда он вообще узнал про шлюх?
— Полагаю, от самих «шлюх», — мрачно ухмыльнулся Шириханов. — Неужели ты не в курсе, что у них принято предупреждать друг друга о... подобных вам с «Вилли» клиентах? — Карлсон закатил порозовевшие зенки, только теперь не лисьи, а как будто кроличьи. — Шила в мешке не утаишь, — последнюю фразу Филарет явно не понял, слишком увлеченный своими душевными терзаниями, чтобы переспросить. — Из твоего рассказа создаётся впечатление, что тебе давали конкретные инструкции, — припомнил вслух борец, корректируя вектор рассказа. Кацерман кивнул, судорожно глотнув воздуха, закашлялся и побагровел. — Кто именно?
— Не знаю имени! — провыл он, насилу отдышавшись. — Какой-то жуткий колдун под конфиденциальностью. Посмеялся ещё, тварь! — Судёныш скорчил зверскую гримасу, снова подавился. Возможно, раскаяние и было хоть отчасти искренним. Или, скорее, искренним был дикий ужас, накрывший горе-отравителя при поимке. Громко шмыгнув носом, Алан в очередной раз запрокинул голову, будто ища на потолке спасения. Или крюк для верёвки покрепче. — Тварь надменная! — глухо повторил он. — Сказал, у меня талант к убийству. Предложил вступить в какой-то там отряд...
Виктор вздёрнул брови, невольно подаваясь вперёд в кресле. История принимала занятный оборот. Дико косящий глаза отрок при общей подлости натуры легко улавливал суть происходящего, вычленял главное. И теперь, перетрусив, готов был этим главным делиться, спасая собственную шкуру.
— Как интересно, — подбодрил Шерхан, ухмыляясь. — Аж отряд? Наёмники?
— Что-то вроде! — Кацерман скривился. — Я хотел его послать, но отец не позволил...
— А папочка не против столь... необычного поприща для единственного наследника? — удивился борец ехидно.
Алые зенки Филарета злобно сощурились:
— Ты ничего не знаешь, чёртов падальщик! — просипел он дико. — Понятия не имеешь, что происходит! Ты же просто... просто пешка! Не тебе судить! У отца выбора не было! — И, заметив в сардоническом оскале борца скепсис, почти зарычал: — Духовенство — психи похлеще Томсэна! Да они всемогущи! А тот колдун, что отдавал мне приказы — настоящее чудовище!
— Ладно, понял, — отмахнулся борец. — Ни имени, ни примет. Чудовищный колдун под марлей конфиденциальности и кучка шарахнутых фанатиков... Негусто. Диавольские силы нынче уж очень скромные?
— Смейся, пока можешь, — огрызнулся Филарет.
Нечто в его словах и погано заострившемся взгляде крепко не понравилось Шерхану. Виктор остановил запись.
— Вот как? Смотрю, ты осмелел? — Судёныш скривил обкусанные губы. — Очень кстати, мы ведь как раз подошли к одной животрепещущей теме, что волнует меня, пожалуй, больше твоего похотливого дружка-покойника. Pie Jesu Domine, dona eis requiem[10]. — Шерхан ухмыльнулся шире, заметив, как в очередной раз заплаканная физиономия покрывается характерными белёсыми пятнами. И трясётся поросший блестящей чёрной щетиной подбородок. — Догадался, о чём речь?
— Догадался, — судорожно сглотнув, пробормотал Филарет.
Жест с диктофоном он интерпретировал верно, а теперь, глядя, как поднимается с кресла погано ухмыляющийся борец, инстинктивно вжался в спинку, чуть не опрокинув стул.
— Подожди... Подожди! Не убивай меня! — Алан взвизгнул и снова раскашлялся, пятнисто багровея.
— Зависит от тебя, — заметил Шириханов, многозначительно скосив глаза на клеёнку. Инструментарий завлекательно подмигивал ледяными бликами. — Со мной со вчерашней ночи творится какая-то отчаянная дичь: то кровь хлыщет, то сны снятся странные, — обстоятельно вещал Шерхан, мрачно улыбаясь, — напоминало бы делирий, кабы не твоё близкое знакомство с растворяемыми в алкоголе веществами! — Кацерман завороженно слушал, глядя на борца широко распахнутыми, мокрыми глазами в алой сеточке лопнувших сосудов. — Поведаешь, может, в чём прикол?
— Поведаю! Я всё скажу! Всё, что знаю! — послушно затряс растрёпанной башкой судёныш. — Я всё тебе расскажу! Только не подходи... — Виктор сел скорее от неожиданности. Последняя фраза заранее отдавала чем-то гнусным. Мерещилось в ней скверное предзнаменование. Не то контагиозности, не то чего похуже. — Это... это тоже был приказ... Задание!
— На меня? — вздёрнул брови Виктор. — Тоже убийство?
То, что таинственный безликий колдун знал, куда именно ломанётся взбешённый борец, Шириханова почти не удивило — в Третьей-то. И тем не менее... Филарет так подозрительно затрясся, что продолжения борец ожидал не без затаённой тревоги.
— Нет, просто вещество... Меня предупредили, что ты можешь быть опасен... после...
— Та-а-ак, — протянул угрюмо Виктор, сдвинув брови.
Кацерман закашлялся. Кадык вновь прыгал пойманным зверьком в силках.
— Я подслушал разговор отца... Он опасался, что ты сразу превратишься и меня убьёшь... — пролепетал Рубин, выразительно синея.
— Чего?! — зарычал борец, невольно вцепившись в подлокотники. Кожа по всему телу откровенно полыхала, будто по венам потекла магма. — Превращусь?! Что это, бл*дь, значит?
Судёныш дёрнулся, кусая окровавленные губы и дико таращась.
— Пожалуйста!.. Не надо! Остановись!
— Я сижу, — напомнил Виктор, не узнав в гортанном рыке родного баса.
— У тебя... у тебя... у тебя волосы шевелятся, — заскулил Кацерман, — и лицо!
— Завязывай бредить! — рявкнул Шириханов. Обивка под ногтями лопнула. — Твою мать! Говори, чё ты мне подмешал!
— Не знаю! Это разработка Духовенства... или того колдуна... Я не знаю! — взвизгнул парень ржавой пилой по барабанным перепонкам. Шерхан понял, что рычит, и тряхнул волосами в тщетной попытке успокоиться. Не без усилия оторвав ладонь от подлокотника, взъерошил шевелюру. По лбу потекло, хотя Виктор и не помнил, чтобы бился головой. Возможно, рассадил в ванне, а теперь задел одну из корок.
— Разработка?
— Святой Иисус! Pater noster, qui es in caelis... — залепетал Рубин, вжимаясь в спинку. Тяжёлый стул скрипнул ножками по полу. —...sa... sanctificetur nomen tuum...
— Кончай молиться, отморозь! — рык наждаком раздирал глотку. Шерхан смахнул с бровей кровь, оцарапав кожу. Кацерман всё таращился на него, будто безумный. — В чём дело?!
— ...Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua...[11]— бормотал судёныш, заикаясь.
— Amen[12], бл*дь! — не выдержал Виктор, рванув ногтями по обивке. — Говори уже, или я тебя убью!
— Это не яд! — взвизгнул Филарет, ошеломлённо глядя на борца. — Вещество... Какие-то... как механизмы... — Лепет почти растворился в диком гуле. Шириханов стиснул виски руками. Звук напоминал рокот близкого обвала. — Пожалуйста... пожалуйста, остановись! Умоляю... Я же просто выполнял приказ! Честно! Я всё расскажу! Остановись!
— Я сижу на месте, — глухо брякнул Виктор.
Челюсти судёныша плясали, громко лязгая. И Шириханову казалось, он слышит, как мелко дребезжит в тщедушных рёбрах перепуганное сердце судейского цыплёнка.
— Ты... ты... ты превращаешься! Не надо!
— Говори нормально! — вызверился борец. — Какие, нах*й, механизмы? Ты чокнулся, крысёныш?!
— Они называли это модификацией! — зашёлся хрипами потерявший остатки самообладания Кацерман-младший, врастая в спинку, изо всех сил упираясь ногами в пол, будто надеялся так отползти. — Но не сразу! Я не должен был... О, боже! Не подходи ко мне!
— Я сижу! — впрочем, Виктор уже не был в этом так уверен. Он не заметил, как оказался на ногах. — Говори!
— Модификация! Ты станешь... ты же смертный... Они проникнут в мозг и... ты станешь... Изменится уравнение сущности, ты станешь управляемым модификатом... — Алан не то бредил, не то с испугу растерял остаток разума. Лепетал, мелко содрогаясь, и заворожённо пялился на борца.
— Чего? — контролировать рвущийся изнутри огонь становилось всё сложнее. — Управляемым модификатом?! Это что за хр*нь? Карманный киллер?!
— Скорее... биоробот... — просипел Кацерман. — Духовенство занимается разработкой... Технология уже налажена... У отца работают два таких в охране... Модификации сознания, формулы сущности...
— Да что ты мелешь, бл*дь?!— Как он очутился возле стула, Шерхан не знал. От позолоченного Карлсона за версту разило потом. Борец, вновь почувствовав влагу на лице, смахнул кровь рукавом. — Что за бред?
— Разрушается нервное волокно... — бессвязно лепетал вспотевший придурок, почти опрокинув стул в попытке отстраниться. Виктор вовремя ухватил щенка за волосы. — Сбои в работе... мозга... Сознание перестраивается... Избыток норадреналина в крови... неконтролируемая агрессия... чудовище!..
— Слышь, ты, о*ездал! Кончай реветь и говори нормально! — приказал Шириханов, поддёрнув парня за жёсткий чуб. Легонько хлопнул по щеке ладонью. Но Алана мотнуло, аж зенки закатились. Кацерман хрипел, суча ногами. — Да угомонись ты, чёрт тебя дери! — взбесился Виктор, скрипнув челюстями. — Как избавиться от этой хр*ни?! — Филарет скосил безумные глаза на нависшего над ним борца и тихо, жутко заскулил. — Говори уже!
Вместо этого Кацерман вдруг заорал. Истошно, сипло и оглушительно:
— Помогите! — парень так рванулся, что чуть сам не лишил себя скальпа. Стул подпрыгнул, но Шириханов успел прижать его коленом. — Нет! Помогите! Помогите, кто-нибудь! Не убивай меня!
— Заткнись ты, с*ка! — рявкнул Виктор, всадив кулак в инстинктивно поджавшийся живот младшего Кацермана. Парень резко выдохнул и захлебнулся, хватая ртом воздух. — Знаешь... — прошипел Шириханов, разглядывая перемазанную бурым физиономию. На щёку судёныша шлёпнулась ещё одна капля. Виктор рассеянно утёрся рукавом. — Я собирался забить тебя насмерть, гнида... Угадай, кто это сделал? — борец выпрямился, сдёрнул очки, сорвал повязку. И, снова подтянув откровенно подвывавшего от страха Филарета, указал на свою изуродованную глазницу. — Знаешь, кто это сделал? Знаешь, тварь, кто вышиб мне глаз?! По чьему приказу мне переломали половину костей?! По чьему приказу здоровенные бугаи прыгали по моим рёбрам в армейских ботинках? Знаешь, что такое открытые переломы? — Кацерман вопил, судорожно дёргая башкой. Мелкие тёмные бусины крови, попадая на посеревшее лицо, разбивались кляксами. — И ты мне говоришь про какую-то модификацию?!
— Я просто выполнял приказ! — взвизгнул Филарет. — Вторая доза! Только вторая доза! Я даже... Только вторая доза...
— Я убью тебя, с*чёныш, — дико скалясь, певуче протянул Шерхан.
Желудок у Рубина не выдержал. Виктор оттолкнул парня, свалив на пол вместе со стулом. Пару раз пнул. Запах дерьма и пота мешался с синтетическим амбре незавершённого ремонта. Филарет истошно выл и пару раз сблевал, отчего вонь сделалась невыносимой.
Шириханов посторонился и заметил брызги крови на полу. Кому именно принадлежал багровый разлив, борец не знал: по его физиономии тоже текло. По лбу, скулам и из-под носа. Виктор покосился на окно, но плёнка размывала очертания. Пришлось снова утереться рукавом, кажется, лишь сильнее размазывая кровь. При таком раскладе об окурке в кармане можно было и не волноваться.
Шерхан присел на корточки рядом со скулящим «сутенёром», осторожно ухватил за волосы и приподнял. Сизое лицо в слюне и рвоте казалось почти живописно отрешённым. Лисьи зенки закатились.
— Слушай сюда, выродок... Ты — трусливая мразь, прикончившая лучшего друга. Я с радостью пришиб бы тебя, но ты ещё можешь спасти одну жизнь, — скрипуче объяснил борец. — Потому я отдам тебя кровососам. Молись, чтобы ты оказался им полезен! — Филарет икнул. — Иначе... я вернусь. И запинаю тебя так, что ты подавишься обломками собственных зубов. Ты понял?
Кацерман вряд ли слышал. Только влажно сипел в ответ.
Виктор встал.
Нахмурился при виде распотрошённых полосами подлокотников кресла, но лишь сердито вздёрнул верхнюю губу в очередном оскале, забрал диктофон и вышел, рассеянно повторяя хриплое: «Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Quoniam Tuum est regnum et virtus et gloria in saecula[13]».
***
Нервное перенапряжение давило на плечи свинцовым саркофагом, мокрым саваном пеленая по рукам и ногам. Шесть часов в лаборатории тянули на шесть суток, причём без сна и свежего кислорода. Так что Воронцов не удивился бы началу мумификации. Судя по реакциям организма, процесс уже пошёл.
В просторных кабинетах минималистичного, хоть и избыточно гранёного непредсказуемыми углами лабораторного крыла НИИ воняло стерильностью, заиндевелым зимним лесом и, очень тонко, озоном. Леденящий душу аромат, искусственный и как будто исключавший человечность.
Раньше Сергей не придавал значения ассоциациям, а вымороженность интерьеров представлялась скорее плюсом.
Рационально обусловленная, практичная, охлаждающая мозг строгость линий. Скруглённая геометричность очертаний. Холодные оттенки белизны. Стойки с препаратами, штативы, стекло и сталь.
Сперва Воронцов сделал требуемые «пробы» для отчёта.
Идея с обязательными тимоизолептиками, а пуще того, дополнительными настройками вживляемых трансформам чипов, противоречила второй статье Конвенции ООН о «причинении умственного расстройства членам группы[14]», на которую господин Боглван вместе с комиссией Совета, скорее всего, радостно наплевали бы, как говорил Шерхан, с высокой колокольни.
Практика принудительного ограничения двухфазных, а также упырей и, в некоторых мирах, колдунов, имела под собой богатый культурный фон. Опыт, который, приложи толковый адвокат усердие, мог выглядеть положительным и даже воодушевляющим.
Этические нормы тут пластично изгибались в угоду общественной безопасности.
Двухфазных расценивали как угрозу, и не сказать, чтобы совсем беспочвенно. Но оборотней демонизировали слишком долго и самозабвенно, дабы исключать предвзятость. «Предрасположенность ко злу», при всей вульгарности формулировки и потенциальной амбивалентности применения, воняла сентенциями де Гобино, Розенберга, Ханса Гюнтера и фашистской риторикой в целом. Чего уж говорить о терминологии в стиле «унтерменшей». Терминологии, которую сметливые кровососы умело эксплуатировали себе на пользу, бравируя врождённой зависимостью, как моральной индульгенцией «генетических преступлений».
Винить упырей Сергей не мог.
В основном, из-за недавнего исследования, доказавшего корреляции, а также приведшего к расширению списка витальных потребностей для отдельных видов.
Оборотни, к слову, в перечень не входили.
Что теперь, судя по запросу, Корона вознамерилась исправить со свойственной ей деликатностью левого хука в голову... И если задиристый упырий генерал скорее напоминал уличного бойца с намотанной на руку цепью, щеголяя в интервью словечками на грани и хлёсткими метафорами, сдержанного и хладнокровного премьер-министра с аккуратно зачёсанными золотыми волосами легко было представить на боксёрском ринге. Тот неукоснительно соблюдал правила в стиле «никаких оскорбительных высказываний во время боя», а тонкие, изящные подзуживания, охотно тиражируемые СМИ, на оскорбления, разумеется, не тянули.
Воронцов морщил переносицу и хмурил брови, понимая, с чем связаны посторонние размышления: синтезировать отраву для двухфазных не хотелось совершенно. Мозг бунтовал, отзываясь спазмами сжимавшихся сосудов, мигренью и такими вот спонтанными лирическими отступлениями, добивавшими концентрацию.
Тем не менее, после дюжины проб Сергей добился какого-то результата, образцы пометил, а выводы приготовил для отчёта.
И теперь его ждал ингибитор проклятого «Урана».
Настоящий яд.
Симфония металлов и кислот, которую при большом желании Воронцов мог замаскировать под неудачную попытку синтеза очередных чудодейственных солей, по аналогии с литием или рубидием. «I'm so happy 'cause today I've found my friends ... They're in my head[15]». Шириханов периодически включал «Нирвану» и, судя по всему, помнил слова наизусть. Тексты не были таким уж сложными, потому Серёга совсем не удивился, осознав всплывшие в памяти строчки. Пресловутый «Литий» как нельзя лучше подходил в качестве тоскливого лейтмотива последних безумных дней:
I like it — I'm not gonna crack
I miss you — I'm not gonna crack
I love you — I'm not gonna crack
I killed you — I'm not gonna crack[16]
Мог ли ингибитор реакции повредить борцу? Вероятно. Убить? Возможно. Точно так же, как и чёртовы пиковые точки перехода.
Ночью Виктор предложил соседу застрелить его, что прозвучало слишком мрачно для обыденного бреда.
Хотя весь комплекс привычек и поведенческих паттернов Шерхана напоминал отложенное самоубийство, вкрадчивую аутоагрессию. Жить «долго и счастливо» борец как будто и не собирался. Но Сергей понимал предпосылки, те зыбкие, извилистые тропки обескураженного подсознания, по которым его мысль вывернула к безрадостному выводу. И не без сожаления с ним попрощался.
Оправдывать происходящее самообманом, очевидной подтасовкой, было бы глупо. Что бы ни болтал Шириханов, и что бы ни творил, вряд ли он мечтал сгореть от цитокинового шторма или захлебнуться кровью в результате отравления.
Ингибитор Воронцов ввёл бы под свою ответственность. И только он был бы виноват в любых осложнениях.
Мигрень усиливалась: Серёгу почти тошнило. От белизны, рассеянных ароматов, всё равно проникавших через респиратор, а может, только мерещившихся парню, и едкого, как негашёная известь, осознания. Ex uno flore trahitur bene melque venenum[17]. Условный антидот, на деле не являвшийся противоядием, выступал именно таким цветком — с отравленными лепестками. И Виктор, спавший в гостиной на диване, нуждался в этих лепестках.
Воронцов решил, что понаблюдает за состоянием борца по возвращении. И лишь затем введёт препарат.
С другой стороны, Кирилл Александрович говорил правду: достоверно диагностировать SRMt можно лишь на основании полного анализа ДНК. Какая-нибудь мутировавшая иномирная лихорадка, инфекция или даже паразит — лёгочный, к примеру, — наверняка давали схожие симптомы.
А уж в сочетании с алкоголем и иными психоактивными веществами...
Сергей в который раз замер, стискивая в похолодевших пальцах ставшую неожиданно скользкой пипетку, уставившись на перламутровое стойбище девственно-прозрачных склянок и пластмасс, рядами выставленных на полках и в отсеках производственного стола: капельницы на треногах, колбы и лабораторные стаканы, калиброванные пробирки в штативах, оборудование и контейнеры с герметичными, опломбированными бюксами[18] и банками для реактивов под выпадающей голографической строкой перечня, заверенного цифровой закорючкой господина Боглвана. Большинство пунктов не имело дополнительных пометок — умеренная токсичность, допустимый уровень угрозы. Но некоторые строки мерцали тревожно-алым. И, доставая нужный «пузырёк» из ячейки, Сергей каждый раз должен был подтверждать использование. На перечне и в планшете, на котором фиксировался текущий процесс.
В «терпимой», при всём её плюрализме, дорожили безопасностью, как индивидуальной, так и общей. Какой-нибудь пошедший в разнос эксперимент или спятивший алхимик, вздумавший отведать коктейля из кислот или попотчевать оным кого из окружения, в контексте параллели могли обернуться катастрофическими последствиями. Прежде Воронцов сдержанную паранойю одобрял. Как и выпуклые полусферы подглядывающих отовсюду камер.
По запросу Стюа заместителю Куратора предоставили восемь контейнеров. Возможно, предосторожность была излишней — рекомбинировать вещества можно было и из пяти наборов, не вызвав при этом особенных подозрений. Но Сергей расписал задание на все восемь. И уже залил в резервуары для использованных реагентов побочные соединения, запрошенные «для отвода глаз».
«Твою мать, — подумал Воронцов не без укола усыплённой совести. — Это преступление. Куда хуже, чем выгораживать ПТСР...». Трезвая, но несвоевременная мысль раздражала неумолимостью.
Около шести в смотровое окно, отделявшее рабочий кабинет от побочных помещений, тактично постучали.
Сергей вздрогнул и невзначай сдвинул планшет, скрывавший скрупулёзно исписанный листок «шпаргалки». Пульс зачастил, давление подскочило. Воронцов почти ожидал увидеть за радужно мерцавшим колдовской защитой стеклом сотрудников охраны, а то и Викторовых коллег. Но за отсекающим экраном маячил всего лишь один из лаборантов. Бледный, грустный, с не самой здоровой кожей парень в пластмассовых очках, вероятно, напяленных ради интеллектуального образа.
Серёга не стал разблокировать дверь, а лишь подключил динамик с вмонтированной в стол панели, стараясь удержать инстинктивную враждебность. Скорее всего, лаборанта прислал неугомонный Ратэ, и вряд ли стоило его шпынять за неуместное вторжение.
— Да?
— Господин Воронцов, — откашлявшись, прошелестел в микрофон по ту сторону стены пугливый лаборант. — На сегодня работа окончена. Господин Ратэ отпускает ассистентов. Если...
— Я сам всё уберу, — покивал Серёга. — Можете передать господину Ратэ: я помню регламент и порядок сдачи помещения и контейнеров.
— Хорошо, — заметно повеселел парень. — Э-э-э... Вам что-нибудь нужно? Вы там уже несколько часов.
Сергей вздёрнул брови, машинально покосившись на запястье, но перчатки и плотный манжет скрывали циферблат.
— М-м-м... Аптечку из моего портфеля. Он слева от вас. Можете его открыть. У меня сильная мигрень. Думаю, мне нужна таблетка из набора...
В каком-то смысле, отсутствие ассистентов играло ему на руку, хотя необходимость самостоятельно сдавать лабораторию и отнимала дополнительный час времени. Зато теперь Сергею не пришлось бы, к примеру, «случайно» бить мензурки, чтобы оправдать внезапный приступ чистоплотности.
Воронцов сморщил переносицу: он почти не соврал, голова действительно горела от боли, даже глаза слезились. Прыщавый лаборант вызвал чересчур бурную реакцию нервной системы, и Серёга невольно усмехнулся: atrophia nervorum заметно усугубилась.
«Возможно ли скрыться от Солнца?» — подумал парень, намеренно удлиняя выдохи и рассеянно размышляя о бесстрастных прицелах устремлённых на него камер, планшетах и рамках на выходе.
А ещё, о совпадениях и воле случая.
До этого момента Воронцов понятия не имел, как вынесет герметичный флакон с ингибитором за пределы рабочей комнаты, в соседнее помещение за стеклом. Туда, где его дожидался портфель с купленной утром мобильной аптечкой с оттиском фармацевтической корпорации КСС — набором миниатюрных ампул и блистеров от головных болей, характерно терзавших некоторых колдунов.
Сергей разблокировал дверь и вернулся к работе. «Если ты хотела спрятать это дерево, то спрячь его в лесу[19]». Сейчас Воронцов выглядел в точности как человек, не первые сутки изводимый мигренью.
Выходя в двадцать минут девятого через огромные роторные двери остеклённого фасада помрачневшего в ожидании ночи, наполовину ослепшего НИИ, Серёга едва верил происходящему. В голове позёмкой кружились обрывочные мысли. Потусторонняя лёгкость отзывалась дрожью в кончиках пальцев.
Припозднившийся в лабораторном крыле сотрудник не вызвал особенного удивления у притерпевшихся к здешним повадкам специалистов безопасности — только сочувственную улыбку пожилого, лысеющего тролля, старшего в смене.
Воронцов хладнокровно поставил портфель на пассажирское сидение, вернулся к автоматам, купил новую пачку сигарет, сел за руль и, наконец, выдохнул. Пока всё шло на удивление хорошо. Даже с аптечкой всё получилось.
Но рано или поздно любое везение заканчивалось.
Об этом Серёга подумал, столкнувшись у самой двери квартиры с двумя постными господами, затянутыми в чёрные полукамзолы. Первое, что бросалось в глаза — даже не стылые и угрюмые физиономии, а вышитые серебром крылатые кресты поперёк плеча.
Воронцову, как раз вышедшему из лифта, очень хотелось повернуть обратно, просочившись сквозь неумолимо смыкавшиеся створки. С секунду он размышлял над такой возможностью, наверное, от неожиданности. Всего секунду, потому что в квартире находился Шерхан. Спящий. Беззащитный. И, вероятнее всего, являвшийся причиной визита укутанных в подобие сутан господ с крестами.
Вряд ли хищение препарата из НИИ успели обнаружить.
Сергей выучено улыбнулся:
— Добрый вечер, господа, чем могу быть полезен? — Плиты пола и облицовка стен эхом отражали неожиданно холодный, свербящий неприязнью голос.
Воронцов откашлялся.
Господа с крестами, отворачиваясь от двери под жетоном «пятьсот шестнадцать», уставились на парня неподвижными глазами глубоководных рыб. Неторопливо переглянулись. Один, повыше ростом, чуть наклонил коротко остриженную, кургузую башку.
— Что вам угодно, господа? — уже с нажимом повторил Воронцов, делая выверенный полушаг к двери.
Портфель в ладони будто бы потяжелел. А господа с крестами вновь переглянулись. Тот, что пониже, с широким, приплюснутым носом и плоским, скобкой изгибавшимся вниз ртом, проскрежетал:
— Вы проживаете здесь?
— М-да, — покивал Сергей. — Вы не представились.
— Энтони Ван-Вивер. Церковный Суд, — отрекомендовался приземистый.
— Давид Роберсон, — жутковато усмехнулся второй. — Нам нужен господин Шириханов, Виктор Вадимович.
— Его нет, — не моргнув, откликнулся Воронцов. — Мы соседи. И в данный момент он отсутствует.
— Вы только что вышли из лифта, — угрюмо напомнил Ван-Вивер.
— Квартира под сигнализацией. Значит, Виктор ушёл, — отозвался Сергей равнодушно, мысленно порадовавшись, что, руководствуясь иррациональной тревогой, активировал систему утром. При этом он старался не думать, что будет, если ему сейчас сунут под нос ордер, а сосед обнаружится мирно спящим в зале.
— Откройте, — с прежним оскалом распорядился долговязый. — Мы должны осмотреть квартиру, — голос звучал безжизненно, но с какой-то отстранённой, нечеловеческой жестокостью.
— С какой это стати? — удивился Воронцов, невольно сжимая челюсти за «располагающей улыбкой».
Господа с крестами вновь переглянулись.
— У нас постановление, — оскал Роберсона заострился. — Открывайте.
— Могу я увидеть документы? — уточнил Серёга с прежней, отстранённой благожелательностью на помертвевшем лице. — Ваши и само постановление.
Господа с крестами переглянулись в третий раз, но за цифровыми рамками полезли. С документами, разумеется, дела обстояли отлично. Пока только «досмотр». Даже не обыск. И всё же... Воронцов кивнул:
— Спасибо. Так чего вы хотите?
— Откройте дверь, — повторил Ван-Вивер. — Вы проживаете вдвоём?
— Вдвоём, — Сергей не шелохнулся. — Как я вам уже сказал, внутри Виктора Вадимовича нет. Вы вправе совершать досмотр в его отсутствие?
— Мы должны убедиться, что господин Шириханов не пытается скрыться. И не хранит дома ненадлежащих... артефактов, — назидательно сообщил Роберсон, совсем мрачнея. — Вы что, собираетесь препятствовать Церковному Суду, молодой человек?
— Господин Воронцов, если позволите, — выдохнув, сухо поправил Серёга. — И, к слову, Шириханова едва выписали из больницы. При всём желании, он никуда не скроется. У него сотрясение мозга и ряд травм, ограничивающих мобильность... — он хотел добавить что-то в духе: «и все мы знаем, по чьей вине», но вовремя прикусил язык.
— Что не мешает ему в данный момент отсутствовать, — Ван-Вивер неприязненно нахмурился.
— Терапевт рекомендовал короткие прогулки. Вокруг дома.
— Откройте дверь, — устало фыркнув, распорядился Роберсон. — Если его нет, мы просто осмотрим помещение и уйдём. Не создавайте себе дополнительных проблем, молодой человек. Вы ведь сотрудник уважаемого НИИ, зачем вам подмоченная репутация?
— Не думаю, что в отсутствие Шириханова...
У Ван-Вивера кончилось терпение. Мёртвые глаза превратились в угрожающие щели:
— Нас не интересует ни ваше, ни его мнение, господин Воронцов, — отрезал он. — Откройте дверь. Или получите предупреждение за препятствование деятельности Церковного Суда. Вы видели документы, а значит, препятствование будет информированное и осознанное.
Сергей хмыкнул и, пройдя между едва посторонившимися чёрными господами, молча разблокировал замок. Грянувшее изнутри: «По тебе видно сразу — будет толк, Ты веселящего газа большой знаток, А значит, будет, с кем вместе ступить за край[20]...», — стало для него такой же неожиданностью, как и для в сотый раз переглянувшихся посланцев Синедриона.
Ван-Вивер издал сдавленный хрип, напоминавший скрип рассохшихся половиц:
— Вы сказали, Шириханова в квартире нет...
Серёга прикрыл глаза и ничего не ответил. Если у борца хватило сил — и мозгов, вернее, их отсутствия — врубить музыку на весь дом, это значит...
[1] Станислав Ежи Лец.
[2] «Настоящие дни». Пикник.
[3] «Дурная трава растёт быстро». Лат.
[4] «Я — пущенная стрела». Пикник.
[5] «Настоящие дни».
[6] «Сосны на морском берегу». Кино.
[7] «Тигр». У.Блейк.
[8] Волей-неволей. Лат.
[9] Плеть или кнут, сплетённый из кожи. Лат. Дал название движению флагеллантов, «бичующихся», возникшему в XIII в. Использовали самобичевание, как инструмент усмирения плоти.
[10] «Милосердный Господи Иисусе, даруй ему покой». Лат.
[11] «Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое... да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя...». «Молитва Господня». Лат.
[12] «Аминь». Лат.
[13] «...и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки...». «Молитва Господня». Лат.
[14]Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. Принята резолюцией 260 (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года.
[15] «Я так счастлив, ведь на днях нашел друзей В своих мозгах». Lithium. Nirvana.
[16] «Мне нравится — я не сойду с ума, Скучаю по тебе — но не сойду с ума Люблю тебя — но не сойду с ума Убил тебя — но не сойду с ума». Lithium. Nirvana.
[17] «Из одного цветка получают и мёд, и отраву». Лат.
[18] Вид лабораторной посуды, баночка с притёртой пробкой
[19] «Моя любовь». Сплин.
[20] «Шарманка». Пикник.