ጓከሀበዐና
Твой фотоаппарат у меня. Изредка я листаю наши фотографии, наполненные жизнью больше, чем то, что творится в моей душе. В ней все мертво. Смотрю наши веселые видео, залитые в лучи солнца и зелень природы, слушаю ту песню, под которую мы дурачились. Если бы я не был таким любопытным. Если бы тогда не пошел туда... Все было бы по-другому.
Стараюсь держать себя в руках, чтобы не возвращаться в то лето слишком часто. Потому что потом я плачу: горько и больно, протяжно и заливисто. И уже не могу остановиться. Я бьюсь в конвульсиях отчаяния. Знаю, что заслужил...
Этот мучительный год пролетел. Как-то, но пролетел... Думал, что не выживу. Я размышлял о смерти и поверить не мог, что когда-нибудь вернусь в этот глупый лес, но все еще зеленый в моей памяти.
Прохожу сторожевой дом, в котором нет тебя, а вот знакомые кусты барбариса. Мне хочется вспомнить их кисловатый вкус. И вновь они не оказывают на меня никакого действия. Я вдруг вообразил, что это тот самый год, то самое лето, когда я сбежал от тети.
Я все еще семнадцатилетний Бомгю.
На скамейке, доев последние ягодки барбариса, в мое поле зрения попали розовые головки, медленно покачивающиеся на ветру. Это были люпины, что когда-то соединили нас с тобой. И вот безрадостная пелена лишает меня способности видеть. А затем наступает неожиданное прозрение, слезы капают градом. Я встаю с места и ныряю в бескрайний океан.
Как у тебя дела, Ёнджун? У меня не очень, но вроде бы держусь. Прибыли люди из города. Лето же. Вон там, они сидят под деревом среди мусора. Сами же загрязняют территорию. А мы, Ёнджун, помнишь, как лежали среди люпинов и мечтали? Многие офисные люди не бывают в лесу, на природе, не ценят ее красоты, не чувствуют так, как мы с тобой, Джун. Они боятся намокнуть, достают свои чертовы зонтики и прячутся под ними от теплых капель. А для меня это живой дар. В каждом явлении природы я вижу частичку тебя. Они боятся запачкать свои костюмчики, а для нас с тобой, Ёнджун, лежать на траве, точно как на мягкой постели, неимоверное наслаждение.
Я ненавижу, когда эти группки собираются вместе и выступают против природы. Они срубают елки, ломают цветы и растения на какие-то букетики, которые выкинут по дороге в кусты, а если, так случится, что донесут до дома, ведь тоже, не жалея, выбросят, когда те бедные зачахнут на глазах. Грустно осознавать... Теперь я один против них, стою возле малиновых полей. Они странно косятся на меня. Те люди ничего не видят там. Люпины, как люпины. Но ты всегда на прежнем месте. Самый ярчайший, ты все еще там... живешь среди люпинов.
Но не успев моргнуть, дождливый августовский день сменяет лучезарные просторы. Как на ладонях вижу твою кровь на камне, мертво притянутом к земле. Теперь поля люпинов превратились в мокрую траву и грязь.
Ну вот... опять эти слезы...
С того дня я стал часто прогуливать школу. Если бы не Тэхен, Субин и Кай, то мне никогда так и не стало чуточку легче. Возможно, я бы даже перешел на домашнее обучение. Друзья ничего не знали и продолжают не знать до сих пор. Наверно, я просто плохой друг.
— Если тетя начнет звонить вам, спрашивать, что же случилось со мной, почему я с ней не разговариваю, скажите ей, что я просто устал и все.
— Бомгю, но ты же расскажешь нам, что все-таки произошло? — беспокоился Тэхен.
— Мы выслушаем тебя, друг, — добавил Кай, а его брат легонько стучал меня по плечу.
— Я думаю, что это пройдет со временем. Беспокоиться не о чем.
— В любом случае ты всегда можешь положиться на нас, — сказал мой сосед по парте.
— Спасибо вам. Не знаю, что бы я без вас делал.
Тетя как-то пыталась развеселить меня.
— Бомгю, скажи мне хоть что-нибудь, — повторяла она день изо дня.
У нас возник спонтанный диалог о той ссоре, произошедшей в июне. В это время за окном шел дождь. Октябрь, помнится мне. Она поведала истинную причину тех привычек, что долгие месяца убивали ее и, к несчастью, меня. Пару дней тетя пила, чтобы забыться, пережить траур, но выбранный путь оказался фатальной ошибкой. Ей полюбился алкоголь, так она говорила, чувствовала себя живой после распития. По чуть-чуть она пробовала курить и нюхать: все, что так люто отвергалось ею ранее. Моя пропажа и уход из дома — вот, что заставило протрезветь пьянчугу.
Потом мы переклеили обои в каждой комнате, не считая ванной и туалета. Началось все так: на эмоциях тетя оторвала кусок бумаги прямо на моих глазах и стала убеждать, что это поможет отвлечься от мыслей, на которых я был зациклен, что новое преображение, по ее словам, подарит нотку живой радости в нашу жизнь. Она ставила отметки карандашом сверху, а я снизу. Дальше резали, я мазал клеем обои, а тетя стену, вместе прикладывали и ровняли. То, что мне нравилось больше всего — отрывать их от стены. Меня это успокаивало. К концу дня мы заметали следы (так я это называю). Драили полы, как будто здесь было совершенно убийство.
Один раз я задумался с карандашом в руках, и пока тетя прикладывала обои, стал чиркать на бетонной стене. Мне сделалось забавно, что, если я оставлю тайный шифр, когда-нибудь новые жильцы решат изменить интерьер и найдут здесь мои каракули: 1998, СНТ «Ю», 365. Что они интересно подумают?
Хочу еще раз... в последний раз взглянуть на твой дом.
Я прошел печальное для сердца озеро и спустя пятиминутное хождение вдоль кустарников и заброшенной теплицы очутился в той самой чаще, в таком же полного несчастья лесу. Я шел по тропинке, прокручивая в голове наш последний с Ёнджуном разговор, и дал себе слово, что не заплачу. А когда дошел до знакомой третьей улицы, остановился посередине дороги.
Если я все-таки узнаю правду, станет ли мне от этого легче?
Когда машина проехала дальше третьей улицы, я перешел каменную дорожку и оказался у первого дачного участка, затем прошел второй и наконец увидел третий.
Твой дом, Ёнджун.
Я подошел вплотную к калитке и заметил, что на ней не висит замок. У меня было два варианта на этот случай: новые жильцы, либо взлом. Но вот моя рука своевольно отпирает дверцу. Старые чувства одолели меня вновь, как будто я вернулся в прошлое лето, к Ёнджуну, откуда-нибудь с родника, неся ведерко с водой. Так хочется позвать его...
Тишина. Дом тоже распахнул свои объятия и даже спустя год в нем ничего не изменилось. Все лежало на своих местах: справа оборудование для дачных работ, слева сушилка для одежды, вешалка и маленький диванчик, под которым все по-прежнему виднелись черные кроссовки. У меня сжалось сердце.
Никто их больше не оденет.
Я бродил в прихожей, как у себя дома, и под ногами почувствовал знакомый ковер. Он был сказочно мягким и по сей день.
Все осталось прежним, начиная с голубой древесины, заканчивая запахом. Я даже поверил, будто того дождливого дня в лесу не существовало. Теперь мне было известно, что одна дверь из темного дерева ведет в ванную комнату, а вторая в комнату его бабушки. Я осмотрел их, затем кухню и, наконец, перевел взгляд на кровать Ёнджуна.
Гладкая простынь. Никто не спал на ней с прошлого августа.
На стене, справа от нее, висел не тронутый календарь с кошкой.
Это точно не сон?
Недолго думая, я сел на его кровать и посмотрел в окно. Даже огородные посадки не изменили свой привычный вид. Может, здесь поселились духи? Потупив взглядом в одну точку, я достал зеленую тетрадь из рюкзака.
Ёнджун, здесь наше с тобой лето.
Глубоко вдохнув, я обнял тетрадь и лег. Здесь ничего не изменилось и никогда больше не изменится...
Я готов писать о нас и о природе целую вечность. Я хочу посвятить этому целую жизнь. Если бы только мог справиться со всеми утратами. Есть шанс, что я совладаю с болью?
Уже нет. Слишком больно.
Это было чудесное, но, к сожалению, мое последнее лето. Без тебя нет лета. И меня нет без тебя.
Моя рука потянулась к рюкзаку, откуда выудила банку со снотворным. Я навечно усну здесь с тобой.
Прости, тетя, я снова ранил тебя и предал друзей.
Одну за одной рука пичкала меня таблетками. Когда баночка была опустошена, я положил ее на стол и, открывая зеленую тетрадь, предался чувствам тоски. Пока мой организм медленно погибает, начну вспоминать все с самого начала.
«Я вечно испытывал странные чувства. Они наполнялись в голове постепенно, когда почти каждую субботу мы с мамой садились в автобус и отправлялись привычным маршрутом... Когда мне было 6 лет, папа брал меня с собой на рыбалку в весенние и летние деньки... Лежа на снегу я запечатлеваю небо... Хруст снега разрастался в голове и подбирался ближе. Бальзам на душу, я думал, до момента встречи с карим взором...»
Глаза бегло пропускали одну строчку за одной и остановились на отрывке:
«На следующий день стояла солнечная погода. Самая подходящая, чтобы покинуть этот бренный мир. Я взял с собой проездной, телефон, плеер и наушники. Все остальное не имело смысла. Может быть, у меня даже получится повторить судьбу отца, пока никто не видит? Не знаю, что там будет. Но одно я знал, что я не хочу возвращаться к тете»
И тут я ощутил неописуемую боль в груди. Мое тело забилось в судорогах, и я уронил тетрадь на пол.
Нет, надо держаться... Не хочу забывать тебя...
Все происходило мучительно долго, но я старался держать твой облик в больной голове. Мы с тобой еще не осуществили наши планы: не встретили осень, зиму и весну, не поехали на море, не рыбачили, не гуляли по городу и еще много-много чего...
Я люблю тебя, Ёнджун. Ты вдохновитель, лучший друг, мой брат, мое искусство, душа, любовь до гроба.
Мой люпин среди люпинов.
Все кануло в черную бездну. И где-то в ней послышались шаги. Они приближались медленно, а затем и вовсе сменились на бег, остановились где-то надо мной.
— Проснись!
Это был страшный сон?
— Как же так...
Мой сон?
— Зачем, Бомгю?.. Ну, очнись, прошу тебя!
Если это сон, то почему я все еще чувствую твои руки?
В последние секунды жизни мне слышался твой тихий голос и думалось, что это рай. Наверно, я улыбался и одновременно плакал. Но я уже никогда не узнаю, и ты не сможешь мне сказать, как выглядело мое лицо в предсмертные минуты.
— Дурень... я же не умер...
Громкий плач заполнил всю комнату.
Да, самый большой дурак сейчас лежал на кровати и умирал в свои юные годы, еще не повидавший этот мир. Должно быть, печальные новости разлетятся по нашему городу, но никому не будет до них дела. Осуждающие скажут друг другу: «Ну и дурак же он. Согласись? Зачем поступил так с собой?» и забудут случившееся, как своеобразный сон.
— Бомгю, я не оставлю тебя. Слышишь? Ты только дождись меня. Хорошо? Кивни, если слышишь... Почему же ты не отвечаешь?!
Мне еще никогда не доводилось слышать подобный крик. Крик полный боли без надежды на спасение. Он заполнялся в стенáх этого дома. Нашего дома. Словно наводнение. А ведь когда-то здесь жила дружба и любовь. Но об этом, я думаю, никто так и не узнает. А если узнает, то так и не поймет.
— Я не смогу тебя оставить. Просто не смогу... Я пойду с тобой.
«Июнь, 1998 год
Два молодых парня покончили с собой в одном доме...»