08.01.26

Ребенок, что не имеет отца над собой, творит глупости день ото дня, руша чужие жизни. Власть, которой этот ребенок наделен по праву рождения, страшнее и опаснее, чем есть она на самом деле.

Дети богов, которые отбиваются от рук и ищут смысл своей бесконечной жизни по всему миру, часто наводят ужас на простых смертных, сеющих километры земли под палящим солнцем, склонившимся над бедными деревнями; на простых смертных, собирающих урожай мозолистыми и обгорелыми под нещадящими лучами руками; на простых смертных, воющих против других королевств до последней капли крови, и простых смертных, любящих до самой смерти. Дети богов лишены этих эмоций, которые переживают люди каждый день, видя свое подрастающее чадо или любимую жену за вязанием. Жизнь становится слишком скучна и утомительна.
Одним из таких божьих детей был молодой и очаровательный на вид парень, который тосковал почти поминутно, смотря на жизнь на земле. Ему было смертельно скучно от безделья, которым его наградили старшины по традициям сначала обучающие дите небесным делам, а только затем дающие знания применить.
Когда выпадал счастливый случай — глупый нянька-ангел отворачивался, а отец разбирался с душами на другом континенте — юноша черпал по земле пальцем, и вода выходила из берегов, затапливая бережно засеянные поля. В другой раз дул, снося деревянные избы и шалаши.
Так он дурачился веками, пока и самодурство ему не наскучило. Все глупее он чувствовал себя от своего положения, поэтому чаще начал сходить на землю к людям — узнать, как же они там живут?
Так гулял он очень долго. Обойдя весь мир, юный бог забрел в глухое село, спрятанное в лесах от самого неба.
Черные платки шли, сгорбленные под тяжестью голода и бед, свалившихся на их селение. Они молились и несли связанную жертву в храм.
Но кто из богов приходил в безличие на языческие жертвоприношения? Кому эти «преподношения» были нужны? Боги уже давно не наблюдали за жизнью смертных и дела до людских страданий у них не было.
Юноша спустился в храм. На фоне старых, загнивающих изб белый известняк сиял ярче самого солнца, мягко греющего весенними лучами чистую обитель.
Продолжая идти, в глубине строения юноша услышал чужое сбитое дыхание и тихие молитвы. Молился ли он богам, к которым был принесен в жертву, или же от бессилия начал бредить? Невозможно было разобрать слов, срывающихся с губ крупного мужчины, стоящего на коленях так, что лицом он был уперт в холодный пол. Он не плакал, не вопил, но все его волнение и страх скрывалось в дрожащих плечах, туго связанных и сплетенных с ногами и туловищем.
Юный бог подходил ближе, специально начиная громче идти, чтобы тот услышал его присутствие.

— К-кто здесь?... — дрожащим и хриплым голосом спросил мужчина, с новой силой пытаясь вырваться из туго стягивающих веревок на запястьях и ногах.

Эхом раздался его низкий всхлип, ударяясь о высокий потолок храма. Ответа не последовало, шаги приближались. Связанный с трудом оторвался лицом от пола, встал на колени и повернул голову в сторону шлепанья босых ног, пытаясь разглядеть хоть что-то через повязку на своих глазах. Однако не успел он вновь попытаться произнести что-то своим севшим голосом, с него уже сняли темную ткань и все слова вылетели из головы. Перед ним стоял божественной красоты молодой парень. Темно-коричневые волосы кудрями ниспадали на его точеные плечи, подчеркивая выступающие ключицы и рельефность атлетичных мышц. Идеально симметричное лицо с выразительными, глубокими карими глазами вглядывалось в перекошенную от пережитого ужаса физиономию напротив. Что эта красота ищет в смуглой коже человека, прожившего в этом селе всю жизнь и принесенного его жителями в жертву, как самого сильного, высокого и выносливого мужчину?

— П-пожалуйста, не убивайте меня... — его язык заплетался, но он не мог остановиться, моля «ангела» перед собой о пощаде.

Мускулистое тело охватила дрожь, пока черные глаза смотрели в холодное утонченное лицо напротив. Белоснежная кожа и лисья улыбка вызывали ужас, одновременно привлекая и делая чужую внешность еще более манящей, еще более чарующей. Сидящий был уверен — перед ним бог, а если не бог, то точно дьявол.

— Как сильно ты хочешь жить? — совершенно спокойно спросил «ангел», смотря в черные глаза.

На секунду у собеседника этот вопрос вызвал ступор — он был настолько прост, что чувствовался подвох. Но через мгновение эмоции взяли верх и мужчина крикнул:

— Очень! Я... я еще столько всего не сделал! Я... я не могу! Я не хочу умирать... я очень хочу жить...

Спросивший молчал несколько минут. Рассматривал «подношение» и улыбался. Внешность незнакомца была настолько притягательна, что «ангел» забыл об отце, о небе и о строгом запрете не вмешиваться в человеческие судьбы. Но сейчас он вообще ни о чем не думал, лишь широко улыбался, завороженно смотря на столь притягательное лицо и тело запретного плода. Сердце в покрытой шрамами груди бешено билось. Черные глаза с густыми ресницами округлились, рассматривая чужие кудри, которые точно шелк, вились вниз по шее с выступающим кадыком.

— П-пожалуйста... не убивайте меня... у меня... — он не мог сказать о родителях, о сестре с братом, о друзьях, о родном доме, только открывал и закрывал рот. — Все, что угодно... пожалуйста...

Мужчина ерзал, тяжело дышал. Обнаженная грудь вздымалась, а белая ткань, слабо закрепленная на сильных бедрах, задиралась и все больше угрожала упасть с загорелого тела.
По всему храму разнесся мальчишеский смех. Смертельная тоска исчезла впервые за века.

— Что же ты можешь мне дать? — с усмешкой спросил парень. Без злобы, только с детским интересом и азартом.

— Все...

Темные глаза поднялись, всматриваясь в карие. И в голову сразу же полезли странные, несвойственные ни для него, ни для этой ситуации мысли. Он тряхнул головой, отгоняя от себя их, что туманом вставали яркими образами перед глазами.

— «Все», — повторил стоящий, рассматривая чужое лицо. Глаза горели. — И родителей отдашь? И свободу? Волю? Тело?

— Только не родителей...

— Разве есть жизнь без свободы? Жизнь без свободы лишь существование. Лучше ли просто существовать, чем умереть?

В ответ молчание.
Кудрявый склонил голову вбок и нагнулся совсем близко к загорелому лицу, улыбаясь приятной, но не вызывающий доверия ухмылкой.

— Вы, люди, такие странные.

Белая, не знающая труда рука поднялась, прикасаясь холодными и нежными кончиками пальцев к сильной мускулистой груди. Напряженное тело вздрогнуло, мышцы заиграли под кожей. Смертный почувствовал себя глупым и униженным, но не мог контролировать себя, забывая обо всем из-за внимательного и изучающего взгляда на своем теле. Ему было неловко и страшно. Совсем обессиленный от эмоций и связанный, он чувствовал себя полевой мышью под пристальным взглядом кошки, которая кралась... кралась, чтобы схватить.

— Вы хотите мою душу?

В ответ молчание. Только скользящий, оценивающий взгляд. Это вызывало мурашки у объекта наблюдения, который был как подопытное животное. Ничего не ускользало от карих глаз охотящегося льва, рассматривающего свою добычу, что была сильна и вынослива на километровых полях, опытна и хитра на охоте, но теперь размякла от заинтересованных очей и мягкой руки, скользящей по ее груди. Темноволосый вздрогнул, наблюдая за рваными и метающимися движениями снизу, от которых тянуло в бедрах.
Белая, точно мраморная, рука спускалась вниз, очерчивая пресс, заставляла мышцы сокращаться, отчего каждый мускул обрисовывался четче.

— Вы возьмете... когда я умру, вы возьмете мою душу и тело?

— Тело сейчас, душу потом.

Храм снова залился звонким и мягким смехом, когда «ангел» увидел, как краснеют чужие щеки от его слов. От этого мужчина еще сильнее зарделся, даже не догадываясь, что его желание было написано на лице. Он никогда не был таким готовым и жаждущим.
Кареглазый продолжал смеяться:

— Все же люди и впрямь глупцы и чудаки. Ты можешь умереть в любую минуту, но хочешь моего тела. Как же просто человеком движут похоть, животные потребности, — он наклонился ближе к лицу слушателя. — Может, поэтому вы такие слабые? Человеческие жизни хрупки. И хрупки они оттого, что вы действуете соблазном, чувством, эмоцией. Не дав жадности и вожделению угомониться, вы говорите, делаете, решаете что-то, а потом только думаете и начинаете жалеть о содеянном. Разве это не гнусно? Разве это не отвратительно? Вы, люди, строите храмы, церкви, молитесь и ругаете других за чужие грехи, но что-то, кроме пустых слов вы сделали?

Холодные губы прильнули к горящей шее, оставляя на ней мокрый след.

— Что тобой движет?

Ласкающие поцелуи покрывали раскрасневшуюся кожу. Каждый укус и поцелуй приходился на самые чувствительные места человека — на шею, на ключицы, за ухо. Совсем тихие и редкие выдохи слетали с обветренных губ, когда в очередной раз на шее оставались красные отметины от ровных зубов.
Бедра безвольного резко дернулись вверх. Тело перестало ему принадлежать, и он, уже не думая, запрокинул голову назад. Связанные за спиной руки от трения веревок начали жечь, но боль мешалась с удовольствием, становясь приятной.
Кудрявый спускался ниже, покусывания становились сильнее и грубее, отчего мужчина не мог контролировать себя. Каждый укус отправлял электрические разряды в его пах, сводя с ума. Это вызывало у дразнящего тихие и пошлые смешки, заставляя с еще большим энтузиазмом спускаться дальше — к низу живота. Кожа покрывалась мурашками и натягивалась на напряженные мышцы пресса, когда мокрые губы спустились ниже пупка. Белая ткань натянулась, очертания члена привлекали его внимание, но он сдерживался, решая дразнить и мучить до конца, поэтому, подняв голову и посмотрев в чужие еще более черные от расширившихся зрачков глаза, он хитро ухмыльнулся.

— Пожалуйста... там... — мужчина закусил губу, чтобы не застонать от желания.

Член пульсировал, прося внимания и свободы, но длинные пальцы продолжали ласкать только низ живота, а мучитель в своем невинном обличие продолжал хищно смотреть на чужое раскрасневшееся лицо. Смуглые бедра вновь дернулись вперед, молча умоляя прикоснуться. Карие глаза помрачали разум и принесенный в жертву был готов на все ради поцелуя, прикосновения, ласки. Член болел от напряжения, изнывая и мучая хозяина.
Хитрый взгляд расслабился и плавно перешел на покусанные губы напротив. Мгновение — и мужчины слились в поцелуе. От неожиданности у связанного слегка закатились глаза, но когда он пришел в себя, то раскрыл рот шире, пытаясь проникнуть в чужой неподатливый рот.
Белые ровные зубы не размыкались, не пропуская настойчивый язык внутрь, и только через пару минут, когда мужчина почти сдался с тяжелым стоном, рот открылся, давая волю собственному языку побывать снаружи.
Тихое, сдержанное мычание лилось из уст парня, который, как и его «сакральный дар», полностью погрузился в поцелуй, забывая о ноющем возбуждении.
Темные короткие волосы растрепались, когда их обладатель с яростным желанием двигал головой, углубляя поцелуй и изучая чужой рот. Холодные руки легли на крупные бедра, ища опору, а спина, имеющая кошачью гибкость, выгнулась, показывая свои точеные изгибы.
Член под тканью на бедрах дернулся, слыша сладостные звуки, которые были музыкой для ушей связанного. Поцелуй длился словно вечность, но никто не хотел заканчивать. Они впились друг в друга, сливаясь ртами и сплетая языки. Между поцелуями вылетали низкие и хриплые мольбы:

— Еще... пожалуйста... больше...

— Как же ты много просишь для смертного.

Кареглазый отстранился с усмешкой, бегая глазами по плодам своих деяний на чужом теле.

— Вы такие слабые перед грехом, перед искушениями...

— Я слаб перед Вами, — впервые за их встречу слова мужчины прозвучали твердо и уверенно. Это даже на несколько секунд сбило мучителя с толку, но затем это только сильнее распалило горячее нутро.

С новой силой мужчины впились друг в друга, прикусывая и оттягивая распухшие губы, в уголках которых скапливалась слюна. Теперь черноволосый выглядел как настоящий грешник, просящий милости.
Белая ткань зашуршала, прерывая жуткую тишину храма. Стоящий медленно снимал с себя короткий хитон. Глаза снизу расширились, а рот приоткрылся. Каждый новый сантиметр белоснежной кожи был для жертвы соблазна как самое роскошное и опасное зрелище, выводящее его из себя.

— Боже... хватит, не делай этого...

— Разве ты этого не хотел?

Низкий мужественный голос дрожал от отчаяния и сильного желания. Он хотел видеть этого бледного парня обнаженным и беззащитным, подмять под собой, но не мог выбраться из своего мучительного обездвиживания. Пах горел и болел от налитой в нем крови, желая разрядки.

— Умоляю вас...

Божество сняло весь вверх, оставаясь в тканях, скрывающих все ниже пупка.
Черные, вороньи глаза начали бегать по каждому миллиметру идеального торса с гладкой кожей без изъянов. Каждое ребро, просвечивавшее через тонкую кожу, было великолепным для грешника. Он умолял, чтобы этот дьявол остановился, чтобы прикоснулся к нему.

— Я... не смогу себя сдержать...

Дразнящая усмешка опалила напряженную физиономию:

— Когда я тебя развяжу, я буду только рад, если ты не сможешь сдерживаться.

Пленник хмыкнул. Одно лишь воображение возбуждало его до предела, до потемнения в глазах. Самые развратные картинки встали перед его глазами, когда он представлял, что же будет, когда его развяжут. Капли предсемени намочили ткань, оставляя темное и видное для хищных глаз пятно.

— Такой мокрый и возбужденный...

Протянув ангельским голосом, божество созерцало беспомощное возбуждение, расплываясь в лисьей улыбке. Это только усилило желание дразнить.

— Я не могу контролировать это... — на выдохе произнес обездвиженный, чувствуя себя еще более униженным и изнывая от этого только сильнее.

— И хорошо, мне нравится.

Белые руки начали медленно развязывать закрепленную на своих бедрах ткань, откидывая ее на холодный пол и обнажая твердый орган, что выделялся на фоне фарфоровой кожи голубыми венами и красной головкой, выделяющей блестящее предсемя.

— О боже... Ты...

Слабость человека перед ним делала кудрявого змея только веселее. Длинные пальцы обхватили горячую плоть, начиная несильно сжимать, а затем двигаться.

— Развяжи меня, — почти грубо произнесла жертва бессовестных дразнений.

Ни действий, ни провокационных слов не последовало — только сладкий протяжный стон от ускорившихся движений руки. Что может быть приятнее, чем дразнить перевозбужденного до дрожи мужчину?

— Перестань, — снова грубо.

— Хаха, так сильно хочешь?

— Да!

Все это становилось пыткой. Тягучей, приятной и ужасной. Обоих выворачивало и тошнило от накопившейся в них похоти, которую пока нельзя было выпускать наружу.

— М-м, давай я тогда... — юноша снял мокрую от смеси выделений ткань с чужих бедер, освобождая просящую разрядки плоть, по которой уже стекали капли эякуляции.

Теперь полностью обнаженный, но все еще связанный мужчина замер под заинтересованным и внимательным взглядом прищурившихся глаз, всматривавшихся в каждый дюйм чужого органа. Щеки вспыхнули у обоих. В обычно прохладном храме становилось невыносимо душно, жарко до потери сознания. По темной коже потекли горячие струи пота. Раздался мягкий, ласкающий шепот:

— Красивый...

Однако после мимолетной нежности мелькнул хищный взгляд, и, закусив губу, сын Бога огня и пламени встал на четвереньки перед своим преданным последователем и повернулся к нему спиной, выгнувшись и оттопырив бедра.

— Ты... ты не бог, ты дьявол, — шептал севший голос.

Прозрачная и тягучая слюна стекала по длинным пальцам, что уже через мгновения оказались у мягких ягодиц с розовым колечком мышц, по которому размазывалась густая жидкость, завораживая сидящего напротив.
Кончик указательного пальца надавил на отверстие, охотно принимающее и заглатывающее его наполовину. Проталкивая фалангу глубже, парень стонал и выгибался, медленно двигая бедрами, специально выводя из себя свою жертву.
Когда фаланга начала двигаться легко и равномерно, подставился средний палец, что в точности так же проник внутрь.

— У тебя было с мужчиной? — замедляя пальцы, спросил ангельский голос.

— Нет... только с женщинами... я никогда не...

— Не трахался с парнями? Даже не представлял?

— Нет... но... — он захлебнулся собственным вдохом, возбужденный до невозможности. Весь вид раскрасневшегося колечка мышц заводил его, и он никогда не мог подумать, что будет мычать лишь от вида мужского тела. — Боже, ты... сводишь меня с ума... я так хочу...

Рука ускорилась, увеличивая громкость мычания и стонов из приоткрытого и измазанного в слюне рта. Пол под обоими был уже мокрый от падающих капель смазки с эрегированных членов.

— Пожалуйста, можно я хотя бы развяжу руки? Я хочу...

— Нет, ты не будешь себя трогать, — сразу же перебил юноша.

Вошел третий палец — туго, тяжело, но, учитывая размер своего любовника, развратник решил все же растянуть себя получше. Глаза закатились, рот раскрылся в немом стоне.

— Ты шлюха, — зло процедил разгневанный наблюдатель. Совсем тихо, почти неслышно.

Однако дразнящий услышал, усмехаясь и открывая глаза, чтобы одарить своего мученика неоднозначным взглядом.
Пальцы вышли с влажным хлюпом, оставляя после себя пустое и распахнутое отверстие, вызывая новую волну вожделения. 

— Можно я?

— Трахнешь?

— Да.

Сладострастник нарочно молчал, выжидая и двойственно смотря в ответ. Но затем все же развязал веревки, освободив натертую смуглую кожу из плена.
Настоящий хищник выпускается на свободу. Мускулистое тело наконец встает с колен и берет чужие бедра, переворачивая мучителя на живот и прижимая его лицом к полу.
Черные глаза горят дикостью, похотью, неконтролируемым желанием. Он никогда не хотел кого-то так сильно.

— Я так хочу тебя трахнуть, боже...

Темноволосый навис над гибким телом, накрывая его и касаясь горячей кожей. Пылающий орган соприкоснулся с гладким и мокрым пространством между двумя половинками ягодиц, вызывая тихое и сдавленное мычание сверху. Мужчина провел головкой, размазывая смазку, пока рука пробралась по изящной спине и схватила тонкую шею, сдавливая и прижимая сильнее к полу. Под разметавшимися на полу кудрями прозвучал стон — тягучий, ожидающий.

— Как же ты стонешь... просто шлюха...

На этот раз последнее слово вырвалось изо рта громче, чем в прошлый, и мужчина начал входить.
Плоть постепенно скрывалась в чужом теле, вызывая приятные судороги у мужчин. Кошачья спина выгнулась на сладком стоне, темные волосы закрыли выступающие белые лопатки, пока орган входил глубже в узкую дырку, больно сжимающуюся вокруг раскрасневшегося пениса. Нижний пытался расслабиться, глубоко и тяжело дыша и чувствуя, что задыхается в запертом храме. Некоторые свечи уже погасли, внутри воцарился полумрак, угрожающий скорой темнотой.
Сначала вошла треть, потом, дойдя до половины, верхний остановился, давая принимающему привыкнуть. Юноша упал грудью на известняковый пол, зарываясь пальцами в растрепанные волосы, путая их еще больше.
Мужчина задержал дыхание на несколько секунд и возобновил толчки, медленно входя целиком и вызывая ответные стоны снизу, переходящие в блаженный крик, когда через раз он случайно задевал нервный клубок глубоко внутри. Загорелая рука сильнее сжалась на шее. Движения постепенно ускорялись.
Шлепки и звуки наслаждения эхом бились об стены храма, разлетаясь по каждому его углу и пытаясь найти выход из этой темной, маленькой клетки, в которой два диких зверя вцепились в тела друг друга и с блаженными криками толкались навстречу.
Наконец, найдя точное место простаты, мужчина двигался только под этим углом. Юный бог извивался, теряя вытекающие из его рта слюни и текущие от нахлынувших ощущений слезы. Тяжелое дыхание сверху перешло почти в животное рычание из-за смеси возбуждения и гнева, заставляющее агрессивнее вжимать меловой стан под себя.

— Другую... другую позу... — мямлил длинноволосый в эйфории, теряя ориентацию.

— Какую позу ты хочешь, шлюха?

Теперь он не боялся этого слова, шипя его громко и четко. Верхний резко высунул член из чужого нутра. Взгляд сразу же упал на розовые ягодицы, краснеющие от стыда.

— Верхом...

Молодой развратник пытался отдышаться, но его почти сразу схватили за бока и посадили на широкие бедра, разукрашенные старыми шрамами, некоторые из которых белыми дорожками уходили под густые темные волосы. Тяжелые руки надавили на чужой таз, опуская его на подставленный орган, который проникал уже безболезненно.
Снова усадив наездника на себя, лежащий не дал ему двигаться, начиная наращивать темп самостоятельно. Длинные пальцы обхватили объемные запястья, впиваясь в них короткими ногтями, голова запрокинулась назад.
Вороньи глаза бегали по пергаментному телу, наслаждаясь им, его совершенством, его превосходством над всеми другими телами людей на земле. Он знал, что больше никогда не увидит ничего более красивого, если вообще что-то будет после, и как в бреду стонал «боже...».
Кареглазый проскользнул рукой вниз, взяв себя за член и начиная двигать рукой в такт толчкам. Это настолько привлекло смертного, что тот чувствовал, что скоро кончит. Он подавлял это желание. Все снова превратилось в сладкую, но извращенную пытку, пока верхний не начал, задыхаясь, стонать:

— Я... я скоро... почти...

Бедра начали вдалбливаться быстрее. Мозолистая рука убрала чужую мягкую, беря юношу снизу. От этого гибкая спина выгнулась и через полминуты раздался крик.
Горячая белая жидкость выстрелила на напряженный смуглый живот и грудь. 
Однако движения не кончились, наоборот, ускорились, не давая ребенку божества передохнуть. Приближающийся оргазм был важнее, чем чувствительное колышущееся тело сверху, поэтому, делая последние толчки, массивные руки больно сжали слабые плечи, не давая удовлетворенному змею упасть.
Долгожданная кульминация заволокла, накрыв жарким и плотным одеялом крупное тело, заставляя мышцы болезненно, но оттого еще приятнее сокращаться, выпуская густое семя внутрь парня. Член пульсировал и извергал накопленную сперму глубоко, мстя за все время, пока его дразнили, пока не давали прикоснуться, пока играли с его воображением и мечтами.
Еще с минуту мужчина не выходил, затем сделал последний ленивый толчок и уже падающий орган с чавкающим звуком покинул распухшее и раскрасневшееся отверстие.
Кареглазый слез и лег рядом на полу с закрытыми глазами. Когда разум начал трезветь, юноша уже думал, как вернется обратно на небо, скорее всего, получит от родителей наказание и останется на ближайший век далеко от человеческой жизни. Но он не хотел думать об этом. Он хотел спать, спать, спать.