1

В детстве мне часто снились странные сны — настолько яркие и правдоподобные, что после пробуждения они ещё долго не желали отпускать меня.

Во сне я бродила по местам своего города, знакомым до последнего поворота и последней тропинки. Но одновременно это были совсем другие места. Словно кто-то взял привычный мир и, под покровом ночи, перекроил его по законам чужой, недоброй сказки. Узнать их было возможно, поверить в их существование — нет.

Эти земли всегда встречали меня одинаково: безлюдные, погружённые в густой сумрак, они казались забытыми не только людьми, но и самим временем. Всё вокруг выглядело неправильным. Улицы вытягивались на невозможную длину, дома то вырастали до размеров башен, то съёживались до игрушечных коробок. Предметы меняли очертания, расстояния обманывали взгляд, а знакомые места порой оказывались там, где их никогда не должно было быть.

Казалось, весь этот мир жил собственной жизнью, подчиняясь законам, которых я не понимала. Он непрерывно двигался, перестраивался, менялся, стоило лишь отвернуться.

И всё же за бесчисленные ночи, проведённые среди этих сумрачных пейзажей, мне ни разу не встретился ни один человек.

Почти ни разу.

Иногда я ощущала чьё-то присутствие. Не видела — чувствовала. Будто где-то неподалёку обитали существа, которым принадлежали эти пустынные улицы и бесконечные тёмные пространства. Существа, чьего внимания мне следовало избегать любой ценой.

Поэтому я ступала осторожно, стараясь не шуметь и не задерживаться на одном месте слишком долго. Словно была незваной гостьей, случайно забредшей в чужой дом, где хозяева пока ещё не заметили моего присутствия.

Но об этом — чуть позже. А пока вернёмся к местному ландшафту, ибо именно он, пожалуй, заслуживает отдельного упоминания.

Одними из первых в памяти всплывают бесчисленные нагромождения серых бетонно-железных домов, напоминавших то ли останки постапокалиптического города, то ли декорации к сказке, в которой человечество давным-давно проиграло войну чему-то несоизмеримо более древнему и могущественному. Одни из этих сооружений вздымались вверх, теряясь где-то в недостижимой вышине, другие же тянулись вдоль улиц с такой чудовищной протяжённостью, что по сравнению с ними даже Великая Китайская стена показалась бы скромной садовой оградой.

Некоторые из наиболее сохранившихся зданий при определённом воображении можно было бы принять за наземные бункеры. Во всяком случае, их глухие серые стены, лишённые каких-либо привычных архитектурных украшений, вполне соответствовали этому впечатлению. Вот только вместо нормальных окон в бетоне зияли небольшие отверстия неправильной формы, собранные в причудливые скопления, подозрительно напоминавшие ласточкины гнёзда. Если когда-то здесь и существовали окна, то теперь от них остались лишь эти странные провалы, придававшие домам вид чего-то не столько заброшенного, сколько изначально нежилого.

На одном из таких зданий наружная стена и вовсе представляла собой сплошное нагромождение железных решёток и колючей проволоки. Этажи, судя по всему, имелись — по крайней мере, сама конструкция достаточно убедительно на них намекала, — однако разглядеть, что находилось за этим металлическим частоколом, было решительно невозможно. Между ржавыми прутьями и спутанными витками проволоки висели грязные, давно потерявшие первоначальный цвет тряпки, обрывки каких-то вещей и прочий неопознаваемый мусор, словно кто-то годами выбрасывал сюда всё, что ему больше не требовалось, а затем решил использовать получившуюся конструкцию в качестве фасада.

В общем, если бы меня попросили описать это место одним словосочетанием, я бы назвала его общежитием из Сайлент Хилла. Причём тем самым, в котором даже самые отъявленные любители экстремального туризма предпочли бы ночевать на улице. Если, конечно, улица в этом мире считалась более безопасным вариантом, чем крыша над головой.

Впрочем, стоило пройти дальше — словно двигаясь из центра города к его окраинам, — как окружающий пейзаж постепенно менялся. Домов становилось меньше, а их архитектура делалась проще и вместе с тем почему-то основательнее. Большинство сооружений теперь имело почти правильную квадратную форму и было сложено из цельных каменных блоков — серых или бурых, совершенно неокрашенных, гладких настолько, словно кто-то потратил невообразимое количество времени, тщательно шлифуя каждую поверхность до идеального состояния.

Именно гладкость этих стен почему-то запоминалась особенно хорошо. Ни трещин, ни сколов, ни следов инструментов. Только ровный, холодный камень, словно выточенный не человеческими руками, а чем-то, для чего понятия человеческого труда и времени не имели никакого значения.

Если предыдущая улица напоминала декорации к особенно удачной серии Сайлент Хилла, то здесь атмосфера менялась до неузнаваемости. Это место походило на старую, давно заброшенную деревню, которую по какой-то прихоти неизвестных строителей застроили каменными высотками. Причём высотками не современными, а какими-то древними, тяжёлыми и совершенно чуждыми всему, что я привыкла считать архитектурой. Казалось, будто передо мной остатки поселения, существовавшего задолго до появления нынешнего мира, а затем пережившего нечто настолько страшное, что даже само время предпочло обойти его стороной.

И всё же, несмотря на внешнюю заброшенность, эта улица не казалась по-настоящему пустой.

Я не видела ни людей, ни животных, ни вообще кого-либо, кого можно было бы с уверенностью отнести к живым существам. Не слышала голосов, шагов или других звуков, которые могли бы выдать присутствие обитателей. Но стоило мне оказаться среди этих каменных домов, как возникало стойкое, почти физически ощутимое чувство, будто за мной наблюдают.

Не откуда-то издалека, из-за случайного поворота или из темноты ближайшего переулка, — нет. Казалось, следили буквально отовсюду.

Из-за гладких стен, за которыми не могло быть окон. Из узких промежутков между зданиями. Из пустых пространств, куда не проникал свет. Из тех мест, на которые я даже не смотрела, но почему-то отчётливо знала: там кто-то есть.

Я не могла объяснить, откуда бралась эта уверенность. Просто с каждым шагом она становилась сильнее, пока не превращалась в навязчивое ощущение, что моё присутствие здесь давно заметили и теперь терпеливо ждут, когда я совершу какую-нибудь ошибку.

И, пожалуй, именно это отличало здешнюю атмосферу от той, что царила среди бетонных руин.

Там мне казалось, что я нахожусь посреди мёртвого города.

Здесь же — что я забрела в место, которое никогда не было предназначено для людей, но по какой-то причине до сих пор позволяло им входить.

Однажды, после долгих и совершенно безуспешных попыток выбраться из этих мест и отыскать что-нибудь хоть сколько-нибудь более приятное для прогулок, я настолько увлеклась своими блужданиями, что незаметно для себя засиделась допоздна.

В результате я оказалась возле одного весьма примечательного здания — двух- или трёхэтажного дома, у которого полностью отсутствовала одна из стен. И если до этого момента мне казалось, что я уже успела привыкнуть к местной архитектуре и даже выработать своеобразную шкалу того, насколько неприятными могут быть окружающие пейзажи, то это сооружение с ходу отправило все мои прежние представления к чёртовой матери.

С домом было что-то не так.

Нет, не просто не так, как обычно бывает с заброшенными зданиями, в которых давно никто не живёт, крыша протекает, а из окон торчат какие-нибудь подозрительные обломки. И даже не так, как бывает с местами, где произошло нечто настолько трагическое, что спустя много лет люди всё ещё обходят их стороной, сами толком не понимая почему.

Нет. Это здание обладало настолько отвратительной, давящей атмосферой, что даже на фоне всего остального здешнего великолепия выглядело чем-то совершенно чужеродным.

Если встречавшиеся мне прежде многоэтажки ещё можно было условно причислить к местной норме, то этот дом напоминал старое жилище с привидениями, в котором некогда обитала целая династия серийных маньяков-убийц, а после их смерти поселилось нечто, по сравнению с чем даже сами покойные преступники выглядели бы вполне приличными соседями.

Причём речь шла вовсе не о той сказочной жути, которую так любят изображать в фильмах: скрипящие половицы, внезапно захлопывающиеся двери, детские голоса из подвала и прочая атрибутика, призванная напугать зрителя перед очередным дешёвым скримером.

Здесь всё ощущалось иначе.

Гораздо хуже.

Будто сама тьма, обитавшая внутри этого здания, давно перестала быть простым отсутствием света и превратилась во что-то самостоятельное, вязкое и гнилостное. Что-то, что медленно разлагалось в глубине дома, пропитывая собой каждый сантиметр его пространства, и при этом совершенно не собиралось умирать окончательно.

Словами передать это ощущение было почти невозможно. Я могла лишь подбирать приблизительные сравнения, одно мерзостнее другого, но ни одно из них не передавало и половины того, что чувствовала рядом с этим местом. В реальности ничего подобного просто не могло существовать. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

Особенно странным было то, что снаружи дом выглядел вполне различимым.

Вокруг стоял вечер — тот самый, неизменный вечер, который, кажется, был естественным состоянием этого мира. Улицу заливал свет многочисленных фонарей, причём настолько ярких, что некоторые участки дороги казались почти дневными. Их свет отражался от каменных стен соседних зданий, выхватывал из темноты тротуары и углы домов, ложился на землю длинными полосами.

Но стоило взглянуть внутрь этого здания, как вся эта иллюзия освещённого пространства рассыпалась.

Свет туда не проникал.

Совсем.

Ни отблеска, ни слабого пятна на полу, ни даже смутного намёка на то, что за отсутствующей стеной вообще существует какое-то пространство, способное отражать свет. Внутри царила абсолютная, непроглядная темнота — настолько густая, что казалось, будто за открытым фасадом дома начиналась не внутренняя часть здания, а какая-то совершенно другая область мира, до которой привычные законы попросту не дотягивались.

И, разумеется, я не могла просто развернуться и уйти.

Потому что, видите ли, в моём распоряжении имелся целый город, населённый архитектурными кошмарами, пространственными аномалиями и потенциально недружелюбными сущностями, а я, вместо того чтобы проявить благоразумие и держаться от всего этого подальше, продолжала бродить вокруг особенно подозрительного дома, словно надеялась найти на его фасаде табличку с надписью: «Не беспокоить. Внутри ничего интересного».

Впрочем, близко я всё-таки не подходила.

Держась на почтительном расстоянии от зияющего провала стены, я расхаживала вдоль лицевой стороны здания из стороны в сторону, время от времени поглядывая на тёмные внутренние помещения. Разумеется, исключительно из научного интереса. Любопытство, как известно, убило кошку, но в моём случае оно, судя по всему, намеревалось для начала провести несколько экспериментов над нервной системой.

И вот в один из таких моментов я заметила женщину.

Она шла по улице впереди меня, неторопливо толкая перед собой детскую коляску.

Сама по себе эта картина не представляла бы ничего особенного, если не учитывать, что за всё время моих бесчисленных прогулок по здешним местам я почти никогда не встречала никого, кого можно было бы безоговорочно принять за человека. А потому появление женщины с коляской среди вечерней тишины выглядело настолько неуместно, что я невольно замедлила шаг.

Впрочем, первое впечатление оказалось далеко не самым неприятным из тех, что она собиралась мне подарить.

Женщина повернулась в мою сторону.

И я увидела её лицо.

Точнее, то место, где лицо должно было находиться.

У неё не было ни глаз, ни носа, ни рта. Вообще ничего, что могло бы хоть отдалённо напоминать человеческие черты. Вместо них кожа была просто натянута поверх лица — гладкая, безликая поверхность, словно кто-то взял куклу, предназначенную для какого-то особенно мерзкого обряда вуду, и зачем-то решил придать ей человеческий рост, одежду и привычку прогуливаться по вечерам с детской коляской.

Причём сравнение со Слэндерменом здесь подходило не вполне. У того хотя бы имелось нечто, что можно было принять за лицо, пусть и лишённое каких-либо черт. У этой женщины не было даже этого. Её голова выглядела так, словно человеческое лицо не исчезло, а никогда не существовало вовсе.

И всё же я совершенно отчётливо понимала: она меня видит.

Не просто смотрит в мою сторону, не случайно поворачивает голову на звук шагов, а именно видит — внимательно, осмысленно, с каким-то совершенно невыносимым интересом изучая незнакомку, которой не посчастливилось оказаться на её пути.

Это было самое неприятное.

Потому что, как бы абсурдно ни звучало, отсутствие лица не мешало мне чувствовать на себе её взгляд. Я не могла объяснить, каким образом это работало, но сомнений не оставалось: женщина прекрасно знала, где я нахожусь, и сейчас пристально меня рассматривала.

И, пожалуй, именно в этот момент я впервые за всё время пребывания в тех местах по-настоящему задумалась о том, что некоторые вещи лучше было бы вообще никогда не встречать.

Хотя, справедливости ради, я до сих пор не могу сказать наверняка, что именно показалось мне страшнее: сама женщина с натянутой вместо лица кожей или тот, кто находился в коляске.

Потому что на её содержимое я старалась не смотреть.

И, если уж быть совсем честной, даже сейчас, вспоминая этот сон, я не уверена, что мне действительно хотелось бы узнать, кого именно она везла.