Похищение
Киара
Это случилось в понедельник, четырнадцатого сентября. Я помню дату, потому что именно в этот день решила, что жизнь налаживается. В школе поставили четвёрку по математике не пятёрку, но уже не двойку, и это прогресс. Учитель, профессор Бьянки, посмотрел на меня поверх очков и сказал:"Киара, ты улучшаешься" Не комплимент, конечно. Но от Бьянки даже это как медаль.
Мама дала двадцать евро на обед лишних, отложенных, и я купила себе печеньки с Nutella в булочной у церкви Санта-Кьяра.Печенье было тёплым,мягким, шоколад текёл по пальцам, и я слизывала его, идя по улице, и на секунду только на секунду почувствовала себя нормальной. Не девчонкой из Форчеллы, не дочерью-без-отца, не свидетельницей, которую никто не слушает. Просто Киарой, которая ест печенье в сентябрьском Неаполе. Просто.
Днём я бегала на стадионе короткие спринты, двести метров, раз десять, пока ноги не начали гореть. Тренер, Лука бывший марафонец, который хромал на левую ногу и курил больше, чем дышал,смотрел и качал головой.
-Киара, ты бегаешь как от кого-то
у
бегаешь,- сказал он.
-А может, так и есть,- ответила я, и он не улыбнулся, потому что понял, что я не шучу.
Вечером я вышла из дома просто пройтись. Не на гонки, не к Нико. Просто по улице. Подышать. Подумать. Неаполь в сентябре золотой, жаркий, но к вечеру с залива дует ветер, и воздух пахнет солью, лимонами и чем-то сладким, будто город сам готовит десерт, который никто не будет есть.
Я шла по кварталу, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой жёлтой, розовой, оранжевой, как будто кто-то красил их в хорошем настроении, а потом забыл. Мимо площади, где мальчишки гоняли мяч, кричали, спорили, футбол в Неаполе это не спорт, это религия, и каждый мальчишка на этой площади мечтал играть за "Наполи" и называть себя новым Марадоной. Мимо церкви Санта-Мария-делла-Пьедадже, колокол которой всегда звенел чуть фальшиво, и мама говорила, что это потому, что священник экономит на настройщике, а я думала, что колокол просто старый и устал, как всё в этом районе.Темнело поздно- в начале девятого ещё светло, и небо над Везувием розовое, как персик, как рассвет наоборот. Я шла и думала о ерунде: о том, что надо выучить химии на завтра, что Лука сказал бежать дистанцию, а не спринты, что мамин день рождения через две недели и я не знаю, что подарить. Думала о том, что в булочной у Санта-Кьяра новая печенька с фисташковым кремом, и надо попробовать. О том, что Нико вчера не позвонил, и это странно, потому что Нико всегда звонит.
Не думала о чёрной машине. Не думала о татуировке. Не думала о Томмазо. Я запретила себе думать об этом- как запрещаешь себе трогать рану: знаешь, где она, чувствуешь, что болит, но не лезешь, потому что станет только хуже.
Я заметила машину не сразу. Чёрная, тонированная, без номеров припаркована у подъезда через два от моего. Я прошла мимо, не обратив внимания. Mamma mia, мало ли чья машина. В нашем районе чёрные тонированные машины как голуби: обычное явление, хотя и не самое приятное.
Я дошла до конца улицы, до поворота, где тротуар сужался и дома нависали так низко, что казалось, будто они вот-вот обнимут тебя или раздавят. Там есть маленькая площадь не площадь даже, а просто расширение улицы с фонтаном, из которого вода не лилась уже лет десять, но каменная русалка на нём всё ещё улыбалась, хотя вода давно высохла. Я часто приходила сюда. Садилась на бортик фонтана и смотрела на небо единственное место в Форчелле, где небо было видно целиком, без бельевых верёвок и спутниковых тарелок.
Посидела минут десять. Ветер с залива усилился- тёплый, солёный, он трепал волосы и пах так, будто море было так, будто море было рядом, хотя до него было километра три. Я закрыла глаза и подставила лицо ветру. Подумала: вот бы уехать. Куда-нибудь. Не убегать просто уехать. В Сорренто, в Амальфи, на Капри куда-то, где воздух не пахнет бензином и отчаянием. Где люди улыбаются, потому что им хорошо, а не потому, что притворяются.
Потом встала и пошла домой. Подумала, что мама, наверное, приготовила пасту она всегда готовит пасту, когда тревожится, и в последний месяц готовит почти каждый день.
Я шла обратно по той же улице. Чёрная машина стояла там же. Я снова прошла мимо.
Потом услышала шаги.
Сначала далеко. Обычный звук: ботинки по асфальту, мерный, ровный. Я не обратила внимания- улица, вечер, люди ходят. Но шаги приближались, и в них было что-то не так. Не скорость они не ускорялись. Не громкость они не были громче обычных. Что-то в их ритме. Они шли за мной. Следовали. Как тень, которая повторяет каждый твой шаг, но на полсекунды позже.
Я ускорила. Шаги ускорились.
Я обернулась. Двое. Крупные, в чёрных куртках, лица обычные, незапоминающиеся, как у статистов в фильме. Не страшные, не злые просто никакие. И это было страшнее, чем если бы они выглядели как бандиты. Бандит это роль, ты знаешь, чего от него ждать. А "никакой"-это пустота, и пустота не думает, не чувствует, не остановится.
Один держал в руке что-то белое. Ткань? Салфетка?
Сердце ударило один раз, сильно, как током. Не страх ещё не страх. Тревога.Как когда знаешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно. Как когда в кино музыка меняется, и ты понимаешь: сейчас случится.
Я бросилась бежать.
Я бегаю четыре года. Я быстрая. Тренер Лука говорил, что у меня реакция 0,3 секунды от старта лучше, чем у половины его группы. Я бежала по неровному тротуару Форчеллы, перепрыгивая через трещины, огибая мусорные баки, ныряя между припаркованными скутерами. Я бежала домой двести метров, может, триста, и знала, что если добегу до подъезда, если дотянусь до домофона, если
крикну кто-нибудь услышит. В Неаполе люди не спят в девять вечера. Кто-нибудь выглянет. Кто-нибудь.
Но они были быстрее. Или не быстрее, а умнее. Они не бежали за мной по прямой. Один срезал через переулок тот, который я знала с детства, который стёрла из головы, потому что бежала на автопилоте, а не думала. А второй тот, который был ближе, рванул наперерез.
Рука схватила меня за волосы грубо, резко, дёрнула назад. Боль резкая,жгучая, будто кожу содрали. Я закричала, но ладонь зажала рот большая, воняющая кожей и сигаретным пеплом. Я попыталась укусить зубы скользнули по коже, и он только сильнее сжал.
Вторая рука прижала что-то к носу. Мокрое, сладковатое. Химический запах резкий, тошнотворный, как в больнице, когда мама водила меня на прививки, только в сто раз сильнее. Хлороформ. Я не знала тогда, что это хлороформ я вообще не знала, что такое хлороформ. Я знала только, что от этого запаха мир начинает расплываться, как акварель под дождём.
Я дёрнулась. Пыталась лягнуть пятка попала во что-то твёрдое, может, в ногу, но хватка не ослабла. Пыталась кричать, но звук застрял в ладони, вышел только мык. Мир поплыл. Фасады домов закачалисьжёлтые, розовые, оранжевые стены задрожали, будто сделанные из желе. Свет фонаря размазался в пятно большое, жёлтое, бесформенное, как солнце в тумане.
Последнее, что я помню запах шоколада. Печенье с Nutella, которую я купила утром и засунула в карман.Потом темнота. Густая, тёплая, без снов.