Часть 2

Эля вошла, и тепло накрыло её, как тяжёлое одеяло — сначала приятно, потом будто давит. Пахло не просто цветами и корицей, а ещё старым деревом, воском и чем‑то пряным, что оседало в горле. От этого запаха и от сытости, которой она почти не помнила, у неё защипало в глазах, но она крепко сжала веки: плакать здесь нельзя, это будет выглядеть как слабость, а слабость тут никто не любит.

Женщина лет семидесяти, с глубокими морщинами, будто вырезанными годами ветра и холода, смотрела на неё без улыбки, но и без злобы — скорее как на вещь, которую надо починить, прежде чем выбросить.

— Сначала накормлю тебя тарелкой супа, затем помоешь все вазы и можешь принять душ, а я пока протру твоё платье. Но, — она помотала перед лицом Эли указательным пальцем, твёрдо, как ставят печать, — это будет один раз. Дальше сама будешь всё стирать. Мне просто жаль тебя, дитя.

Эля только кивнула, не доверяя голосу. В приюте за лишнюю благодарность могли посмеяться, за слезу — наказать, и она выучила: если дают хоть кроху тепла, бери молча.

Старуха поставила на стол миску — суп был густой, с кусками картошки и лука, пах настоящим бульоном, не той жижей, что варили в приюте. Эля ела медленно, почти не чувствуя вкуса, будто боялась, что если проглотит слишком быстро, еда исчезнет, а она снова окажется на той мокрой улице под дождём.

Когда тарелка опустела, старуха молча кивнула в сторону подсобки.

— Вазы там. Их надо отмыть до блеска, чтобы стекло звенело, если постучать. И не вздумай разбить ту, с трещиной у горлышка — она мне дорога.

Эля пошла, стараясь ступать тихо, чтобы не злить. В подсобке было тесно: полки до потолка, ящики с увядшими стеблями, вёдра, тряпки. На стене висела старая фотография в погнутой рамке: молодая женщина в том же чёрном платье, что сейчас на старухе, стоит у двери магазина, а рядом — мальчик лет десяти, он улыбается, но глаза у него серьёзные, будто знает что‑то, чего не должна знать сама Эля.

Она потянулась, чтобы рассмотреть поближе, но тут за спиной раздался сухой голос старухи:

— Не трогай. Это не для чужих глаз.

Эля отдёрнула руку, будто обожглась.

— Прости... я не хотела...

Старуха вздохнула, и в этом звуке было столько усталости, что он прозвучал громче крика.

— Ничего. Просто здесь каждый предмет помнит больше, чем люди. И если будешь слушать слишком внимательно, услышишь то, от чего потом не избавишься.

Она поставила рядом с вёдрами кусок мыла и грубое полотенце.

— Моешь вазы. Потом душ. И запомни: в этом доме есть правила. Первое — не задавай вопросов. Второе — не смотри, куда не зовут. Третье — если ночью услышишь шаги в задней комнате, делай вид, что спишь. Поняла?

Эля снова кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается не от холода, а от чего‑то другого — от понимания, что «тепло» здесь не значит «безопасно».