2 Глава

Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу ледяной воды. Первым пришёл звук — монотонный, низкий гул, от которого вибрировали стены. Вентиляция. В армии такие же системы стояли в бункерах — они гудели сутками, сводя с ума, но без них было ещё хуже. Тишина убивала быстрее.

Рома открыл глаза. Веки казались налитыми свинцом. Яркий свет лампы ударил по зрачкам, заставил зажмуриться снова. Он повернул голову — и упёрся взглядом в серую стену.

Серую. Не белую.

Эта деталь удивила больше всего. Он ожидал больничной стерильности, но стены оказались грязно-серыми, с потёками и трещинами, которые тянулись от пола к потолку, словно корни мёртвых растений. В углу, у двери, стояли старая раковина и унитаз с облупившейся эмалью. Над раковиной висело зеркало в пятнах — когда-то его протирали, но давно.

Койка была узкой, одеяло — тонким, пахло хлоркой и чем-то ещё, сладковатым и приторным, как запах увядших цветов в больничной палате. Рома попытался сесть. Мышцы ныли, позвоночник хрустнул, в голове зашумело. Удалось опереться на локти, приподняться — и замереть.

Голова закружилась.

Пришлось закрыть глаза, подождать, пока мир перестанет вращаться. Открыл снова. Комната не изменилась: маленькая, серая, душная. На стене — тонированное окно, сквозь которое виднелось только собственное искажённое отражение: бледное лицо, впалые щёки, круги под глазами.

Воспоминания возвращались обрывками: квартира, Егор на диване, его белые глаза. Блокнот с кривыми буквами: «Нам нужно поговорить». Потом звонок в дверь. Люди в чёрном. Выстрел. Холодный укол в шею. И темнота.

Рома посмотрел на свои руки. На левом запястье — пластиковый браслет с номером и датой. Он поднёс его к глазам. Дата была вчерашней. Или сегодняшней? Ни числа, ни месяца Рома не помнил. Не помнил даже, какой сейчас год.

Он попытался встать. Ноги дрожали, пол показался ледяным — босые ступни сразу заныли. Рома посмотрел на пальцы ног: на двух мизинцах не хватало ногтей. Когда успел их содрать? Или их содрали за меня? — мелькнуло в голове, но он тут же отогнал мысль.

Он подошёл к раковине, открыл кран. Вода была холодной, почти ледяной. Он умылся, провёл мокрыми пальцами по лицу. В зеркале отражался незнакомец — осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах. Рома отвернулся. Он ненавидел зеркала. Они всегда показывали больше, чем хотелось видеть.

Дверь открылась без стука.

Рома вздрогнул, резко обернулся. В проёме стоял человек в белом халате — невысокий, плотный, с блокнотом в руках. За его спиной маячили двое в чёрной форме — маски, автоматы. Те же, что были в его квартире.

— Товарищ Шалыгин, вы очнулись, — произнёс человек в халате. Голос — ровный, безжизненный, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Как самочувствие?

— Где я? — собственный голос прозвучал чужим, слабым, почти жалобным. — Кто вы?

Человек в халате что-то записал в блокнот. Ручка — дешёвая, шариковая, с затертым колпачком. Писал быстро, почти не глядя на бумагу.

— Вы находитесь в безопасном месте, — ответил он, не поднимая глаз. — Пройдёте со мной, я всё объясню.

— Я никуда не пойду, пока вы не скажете, что здесь происходит!

Человек в халате наконец поднял голову. Взгляд — пустой, профессиональный, как у врача, который видит перед собой не пациента, а задачу.

— Вы можете пойти добровольно, или вас поведут. Выбор за вами.

Рома посмотрел на охранников. Они стояли неподвижно, но руки лежали на цевьях автоматов. Маски скрывали лица, но Рома готов был поклясться, что под ними они улыбаются.

— Хорошо, — сдался он. — Я пойду.

Коридор тянулся бесконечно. Серые стены, серый пол, серый потолок. Тусклые лампы под потолком горели через одну, создавая зловещий эффект мерцания. Двери по обе стороны — одинаковые, металлические, с маленькими зарешечёнными окошками. Из-за некоторых доносились звуки: всхлипы, бормотание, иногда — тихий, почти звериный вой.

Рома старался не смотреть в эти окошки.

Время здесь тянулось иначе — растягивалось, как старая резинка, грозившая порваться в любую секунду. Наконец человек в халате остановился у одной из дверей, открыл её и жестом пригласил войти.

Комната оказалась маленькой. Стол, два стула, голые стены. Над столом — лампа, слишком яркая, бьющая прямо в глаза. Рома прищурился. В армии он видел такие комнаты. Правда, тогда сидел по другую сторону стола.

— Присаживайтесь, — сказал человек в халате, усаживаясь на стул напротив.

Рома сел. Стул оказался неудобным — слишком низким, с продавленным сиденьем. Руки сложил на столе, стараясь не дрожать.

— Я профессор Нечаев, — представился человек. — Специалист в области антропологии.

Улыбка была миловидной, почти доброжелательной, но не касалась глаз. Глаза у Нечаева — ярко-голубые, почти прозрачные, без тепла и участия. Только холодное любопытство учёного, рассматривающего новый образец. Ростом он был около ста семидесяти сантиметров — ниже Ромы, но держался с такой уверенностью, что это казалось неважным.

— Сейчас вы находитесь в медико-психологическом реабилитационном комплексе, — продолжил Нечаев, открывая свой блокнот. — Во вчерашнем инциденте вы пересеклись с человеком, который подвергся воздействию вражеского радиационного оружия. Новой разработки, сильно влияющей на психику. Именно поэтому вы здесь.

Рома нахмурился. Радиационное оружие? Слова звучали убедительно, но что-то в них было не так. Слишком гладко. Слишком правильно.

— Проверив ваше состояние облучения, мы не обнаружили нарушений, — продолжал Нечаев. — Но психика могла быть повреждена. Расскажите, что произошло вчера.

— Ко мне пришёл Егор, — начал Рома. Слова давались с трудом — язык казался ватным, распухшим. — Мы поговорили… вернее, он не говорил. Он писал в блокноте. Потом я пошёл на кухню, а потом…

— Потом? — Нечаев смотрел с прежним холодным интересом. Но при упоминании имени «Егор» рука его дёрнулась. Карандаш на секунду замер, оставив на бумаге короткую чёрточку — не запланированную, случайную.

— Потом пришли люди в чёрном. И выстрел. Я слышал выстрел.

Рома замолчал, внезапно осознав, что не знает, что было дальше. Только темнота и этот странный, тяжёлый сон, из которого он никак не мог проснуться.

— Где Егор? — спросил он, и голос дрогнул. — Что с ним?

Нечаев на секунду замер. Пальцы перестали писать. Поднял глаза — и Роме показалось, что в их глубине мелькнуло что-то похожее на боль. Но это тут же исчезло, сменившись прежней профессиональной отстранённостью.

— Не стоит переживать, — сказал Нечаев. — Он в порядке. Сейчас находится под нашим наблюдением.

— А вчерашний выстрел? Я думал, его застрелили.

— Холостые патроны. Предупредительные.

Нечаев говорил так спокойно, так уверенно, что Рома почти поверил. Почти. Но что-то в этом голосе было не так. Какая-то гладкость, слишком правильная. Словно заученная. Как у диктора из телевизора. Рома почувствовал это кожей — холодок, который не имел отношения к температуре в комнате.

— И что теперь? — спросил он. — Сколько я здесь буду?

— Неизвестно. В течение недели вас будет навещать моя коллега, Мария Шпилевская. Психолог, будет следить за вашим состоянием. После этого сможем сказать точнее.

— А если я не смогу вернуться к нормальной жизни? — в собственном голосе Рома услышал отчаяние и возненавидел себя за это.

Нечаев посмотрел долгим, изучающим взглядом.

— Мы сделаем всё возможное, — сказал он. — Но для этого нужно будет сотрудничать.

Он встал, и охранники, стоявшие за дверью, мгновенно открыли её.

— Проведите его в палату, — бросил Нечаев, уже не глядя на Рому.

Рома поднялся. Ноги дрожали. Вышел в коридор, дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Но перед тем, как дверь захлопнулась, успел заметить: Нечаев остался сидеть за столом, уставившись в пустоту. Губы его беззвучно шевелились — он разговаривал сам с собой. Или с кем-то, кого в комнате не было.

В палате на столе появились книга, карандаш, резинка и пара чистых листов. Рома взял книгу — «Зеленый свет» Мэттью Макконахи. Обложка была потрёпанной, страницы пожелтели. Кто-то уже читал эту книгу до него. Может, прежний пациент. Рома отложил её в сторону. Читать не хотелось. Хотелось одного — понять, что происходит.

Он лёг на койку, закрыл глаза. Усталость навалилась свинцовой плитой. Сознание поплыло, и он провалился в сон — тяжёлый, липкий, без сновидений. Просто тьма. И гул вентиляции, который преследовал его даже во сне.

Первая неделя оказалась самой трудной.

Сон почти не приходил. Вернее, он приходил, но сны были такими яркими, такими реальными, что Рома просыпался в холодном поту, не понимая, где заканчивается кошмар и начинается явь.

Ему снился Тихонов.

Познакомились они ещё до войны. Тихонов тогда служил в другом подразделении, но их пути пересеклись на одном из полигонов, потом на нескольких учениях — и как-то само собой сложилось, что после службы они иногда выпивали вместе, говорили о жизни, о том, что будет после армии. Тихонов был простым, надёжным, без звёзд на погонах, но Рома ценил его не за звания — за умение оставаться человеком в любой ситуации.

А потом началась война. Пути разошлись — Рома ушёл в штаб, Тихонов — на передовую. Перезванивались, когда удавалось, но с каждым месяцем всё реже. А потом пришло сообщение о гибели роты. Тихонов числился в ней.

Рома тогда, генерал-лейтенант, подписывал бумаги. Среди фамилий была и фамилия друга. Рука не дрогнула — служба есть служба. Но внутри всё оборвалось.

И теперь Тихонов приходил к нему во сне. Сначала — таким, каким был при жизни: улыбающимся, с неизменной кружкой пива в руке. А потом — всё страшнее.

В одном из снов он стоял в конце длинного коридора — такого же серого, как в реабилитационном центре. Рома шёл к нему, но коридор не кончался. Тихонов ждал, но чем ближе Рома подходил, тем сильнее менялось лицо друга. Оно плавилось, стекало с костей, обнажая череп. Из пустых глазниц текла чёрная жижа. Тихонов открыл рот — но вместо слов оттуда вырвался только хрип, сухой, надорванный, похожий на звук ломающихся веток. А потом он протянул руку. В ладони блеснул металл — ключ-карта со странным логотипом. И всё. Ни слов, ни вопросов. Только умоляющий взгляд из пустых глазниц. И ключ-карта, покрытая чёрной липкой жидкостью.

Рома проснулся в своей палате, мокрый от пота, с бьющимся сердцем.

Он сел на койке, сжал голову руками. Долго сидел так, глядя на свои дрожащие пальцы. Потом открыл блокнот, лежащий на столике, и записал свой сон — всё, до последней детали. Ключ-карту обвёл кружком.

На второй день пришла Шпилевская.

Невысокая, светловолосая, с идеально собранным пучком и доброжелательной улыбкой, которая не менялась ни на секунду. Села на стул напротив, открыла свой блокнот — такой же, как у Нечаева, только в кожаном переплёте — и начала задавать вопросы.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Как вам здесь?

— Нормально.

— Вы хотите поговорить о том, что произошло?

Рома молчал. Говорить не хотелось. Хотелось, чтобы его оставили в покое, чтобы можно было подумать, собраться с мыслями. Но Шпилевская не оставляла в покое. Приходила каждый день, задавала одни и те же вопросы, записывала ответы в свой блокнот и уходила, оставляя после себя запах дешёвых духов и чувство липкой, тягучей тревоги.

Рома заметил, что она никогда не смотрит ему в глаза дольше нескольких секунд. Её взгляд скользил по его лицу, по рукам, по стенам — везде, кроме зрачков. Как будто она боялась увидеть там что-то, что могло бы её задеть.

Иногда он пытался заговорить с другими пациентами. В столовой, куда водили дважды в день, садился за стол напротив кого-нибудь и спрашивал:

— Вы давно здесь?

Ответом было молчание. Люди ели механически, не поднимая глаз. Лица — пустые маски, словно кто-то стёр с них все эмоции. Рома чувствовал, как одиночество заражает его, проникает под кожу, пропитывает кровь. Начинал бояться, что сам скоро станет таким — безликим, молчаливым, пустым.

На пятый день в комнате отдыха он заметил старика.

Тот сидел в углу, листал старый журнал с пожелтевшими страницами и не обращал ни на кого внимания. Рома подошёл, сел напротив.

— Можно? — спросил он.

Старик поднял голову. Глубокие морщины, седые волосы, пронзительные глаза — такие ясные, что казалось, они видят всё, включая то, что Рома пытался скрыть.

— Что ты здесь делаешь? — спросил старик. Голос хриплый, но спокойный.

— Я на обследовании, — ответил Рома. — Привезли после того, как в мой дом ворвался спецназ. Сказали, что я контактировал с носителем радиационного оружия.

Старик усмехнулся. Усмешка вышла кривой, беззубой — и оттого особенно страшной.

— Радиационное оружие? — он покачал головой. — Тебе много чего скажут, парень. Ты не первый, кто здесь оказывается. Слышал я тут разговоры… будто это место не просто так. Будто здесь что-то другое.

— Что другое? — насторожился Рома.

Старик пожал плечами.

— Да кто ж знает? Может, бредни. А может, и нет. Я здесь давно, видел, как люди исчезали. В другие палаты переводили, говорили. А потом их больше никто не видел. — Он понизил голос. — Говорят, эксперименты какие-то. Но я не знаю. Может, просто у меня крыша едет.

Он снова усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то — страх? Или просто усталость?

Рома хотел спросить ещё, но в этот момент подошли охранники.

— Время вышло, — сказал один из них.

Старик посмотрел на Рому долгим взглядом.

— Будь осторожен, парень, — сказал он. — И не верь всему, что говорят люди в белых халатах.

Охранники увели Рому. Он оглянулся на старика, но тот уже снова уткнулся в свой журнал. Только пальцы его — жёлтые, с распухшими суставами — чуть дрожали, перелистывая страницы.

Ночью кошмар вернулся. Тихонов снова стоял в конце коридора, но теперь он не двигался. Просто стоял — изуродованный, с пустыми глазницами, из которых текла чёрная жижа. А потом, медленно, словно в замедленной съёмке, протянул руку. Губы его шевельнулись — и Рома услышал едва различимый, похожий на шёпот ветра звук:

— Спаси... нас...

Рома проснулся с криком. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из груди. Он сел на койке, обхватил голову руками. Дышал часто, рвано.

Он записал сон в блокнот. Потом перечитал предыдущие записи. Все они сходились в одном: Тихонов протягивал ему что-то. Что-то важное. Но Рома не мог понять, что именно.

Он закрыл блокнот и лёг. Сон не приходил. Он лежал, глядя в потолок, и слушал гул вентиляции. Гул был ровным, успокаивающим. Почти колыбельным.

Дни тянулись бесконечной чередой. Завтрак, сеанс с Шпилевской, обед, прогулка под присмотром охранников, ужин, сон. Иногда — кошмары. Иногда — пустота.

Рома начал вести дневник. Писал о своих страхах, о снах, о том, что видел в коридорах центра. Записывал разговоры, имена, даты. Хотел сохранить рассудок, не дать этому месту сломать себя.

Но каждый день был похож на предыдущий. Шпилевская задавала одни и те же вопросы. Охранники молчали. Другие пациенты избегали его, словно он был заражён чем-то опасным.

Иногда казалось, что он сходит с ума. Что всё это — его жизнь, его друзья, война — было лишь плодом воображения. Что он всегда был здесь, в этой серой палате, и никогда не выйдет.

А потом пришёл Нечаев.

Это случилось вечером, почти перед сном. Дверь открылась без стука, и профессор вошёл в палату. Выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы растрёпаны, халат мятый. В руках держал тонкую папку.

— Можно? — спросил он, хотя уже заходил внутрь.

Рома молча отодвинулся на койке, давая место.

Нечаев прикрыл дверь, опустился на край койки. Папку положил рядом.

— Как ты? — спросил он тихо.

Рома нахмурился.

— Ты вдруг решил перейти на «ты»?

Нечаев вздохнул, потирая переносицу.

— Прости. Просто… устал.

Выглядел искренним. Но Рома не доверял. Слишком гладкой была его речь в прошлый раз. Слишком правильной.

— Что случилось? — спросил он прямо.

Нечаев замер на секунду, затем открыл папку. Внутри лежали несколько листов с медицинскими терминами, графиками и… фотографией Егора.

Сердце ухнуло в пятки.

— Что это?

— Результаты обследования Егора, — ответил Нечаев, не поднимая глаз. — Ты спрашивал о нём.

— Ты сказал, что с ним всё в порядке.

— Я соврал.

Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Рома сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Где он?

Нечаев наконец поднял взгляд.

— Он погиб, Рома. Организм не выдержал нагрузки.

Слова ударили, как нож. Рома почувствовал, как пол уходит из-под ног, хотя сидел на месте.

— Но… ты же говорил…

— Я знал, что ты не справишься с правдой. Ты был в шоке, твоя психика и так на грани. — Нечаев провёл рукой по лицу. — Но теперь… понимаю, что ошибался.

Рома вскочил с койки, отшатнулся к стене. Спиной прижался к холодной штукатурке.

— Почему ты решил сказать мне это сейчас?

Нечаев посмотрел на него — и в его глазах читалось что-то странное. Ни вина. Ни раскаяние. Только усталость. И, может быть, что-то ещё — то, что Рома не мог определить.

— Я думал, что ты готов к этому, — тихо произнёс он. — Но, похоже, ошибся.

Рома хотел закричать, но голос сорвался. Вырвался только хрип — сухой, надорванный.

— Ты знал, что он погиб, и всё равно не сказал мне! Почему?

— Я не хотел, чтобы это разрушило тебя, — ответил Нечаев. Голос оставался спокойным, но в нём чувствовалась усталость. — Я думал, что смогу помочь тебе восстановиться, прежде чем ты узнаешь правду.

— И что, ты считаешь, это поможет? — Рома не узнавал свой голос — он звучал чужим, надрывным. — Как ты можешь так говорить? Я потерял друга, а ты просто наблюдал, как я мучаюсь!

Нечаев опустил голову, плечи ссутулились.

— Я не мог спасти его, Рома. Пытался, но… — он замялся. — Мы не можем контролировать всё, что происходит. Я лишь человек, и не всегда могу сделать то, что хочу.

Гнев медленно утихал, уступая место безысходности. Рома почувствовал, как внутри всё обрывается, рассыпается в прах. Он сполз по стене, сел на пол. Холод кафеля проник сквозь тонкую ткань штанов.

Нечаев медленно поднялся.

— Завтра я снова зайду, — сказал он тихо. — Постарайся отдохнуть.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Рома остался сидеть на полу, прижавшись спиной к стене. Ярость утекала, оставляя после себя только пустоту.

Он посмотрел на закрытую дверь. В голове билась одна мысль, которую он не мог прогнать: почему, когда Нечаев говорил о Егоре, в его глазах было что-то личное?

Ответа не было. Но Рома знал, что будет искать.

Через несколько дней, когда надежда уже почти угасла, в палату снова вошли охранники.

— К вам пришли, — сказали они.

Рома поднялся. Сердце забилось чаще. Охранники привели его в комнату для посещений. Дверь открылась — и Рома замер.

За столом сидел Арсений.

Синяя форма, аккуратный, подтянутый, но под глазами залегли тени, пальцы нервно перебирали край стола. Часы на запястье блеснули под лампой — Рома заметил, что Арсений никогда их не снимает. Даже сейчас.

— Рома! — воскликнул он, вскакивая. — Как ты? Ты в порядке?

— Не знаю, — честно ответил Рома. — Я не понимаю, что здесь происходит.

Они сели. Рома рассказал всё: о визите Егора, о кошмарах, о Нечаеве, о Шпилевской, о странных слухах, которые рассказал старик, о ключ-карте. Арсений слушал внимательно, не перебивая, лицо его становилось всё серьёзнее. Пальцы его продолжали перебирать край стола — Рома заметил, что он делает это постоянно, когда нервничает.

— Я хочу выйти отсюда, — закончил Рома. — Ты можешь мне помочь?

Арсений помолчал, потом кивнул.

— Я попробую, — сказал он. — Дай мне время.

Он встал, пожал Роме руку и вышел. Рома остался сидеть, глядя на закрытую дверь, и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на надежду.

Но в глубине души знал: это только начало.

И самое страшное ещё впереди.