В дыму

Эта книга началась с того, что в одном северном городе в постели лежали двое накуренных людей, и один из них сказал другому: «А если я получу Нобелевскую премию по литературе, нам хватит денег чтобы выкупить мать из тюрьмы». И засмеялся;
Или с того, что я стою на концерте ZZ-top и уши мои мироточат;
Или с того, как я объясняю Эмилю свое восприятие любимой песни: «я - это солдат, который воевал десять лет и победил. И вот я иду - грудь в орденах, через все Штаты, пешком. Я возвращаюсь домой. По пути останавливаюсь в каком-то городе.

Снимаю номер в гостинице, и принимаю ванну - в первый раз за полгода! А война, война десять лет шла! И чистый, победивший, я иду в бар. Пью двойной виски и прихватываю с собой шикарную блондинку. Бабы не было три года. Мы ложимся в кровать, я вхожу в нее. И вот чувство, которое я испытываю  в этот момент - это звучит, как песня, которую мы сейчас слушаем.»
Эмиль затягивается, и полуприкрыв глаза, отвечает мне: «Я слышу..»

Слышит он, конечно. 

О чем я пытаюсь написать? Эта книга началась с того, что мне было зверски холодно.
Итак, февраль бил лютыми морозами, Петербург торжествовал, украсившись сверкающим снегом. Местные алкоголики красивыми перелетными птицами устремились из парков в бары, и как названия южных тропических плодов, перекатывались в их клювах загадочные слова: «куба либрре!», «самбука!», «нефильтрованное!», «бояррррский!ещщщще!».

«Сожги все мои книги! Я открою свой собственный бар!» - решила я в отместку былой любви, и возглавив парад феерических долбоебов, воздвигла в центре города максимально трешовый кабак. Прекрасно было все - от мебели, которую мы собрали по коммунальным квартирам, барахолкам и даже помойкам, до барной стойки, талантливо организованной из ящиков разного размера и калибра.
Наша компания талантливых пьяниц обозвала это дело «арт-объектом». Чудак в рваном свитере и валенках бормотал, что он «арт-директор арт-объекта» и уговорил нас сделать сцену.
Дурное дело - не хитрое, а потому все получилось.
Около ближайших магазинов были натырены деревянные поддоны, ковролин мы буржуйски купили в строительном магазине. Управляющий рвал на себе волосы - «какая-то тряпка по 49 рэ за погонный метр! Какого хера ты делаешь, женщина, ты же панк! У нас что, нет нормального советского ковра на балконе?»

Но было поздно, смета на строительство утвердилась.
Ковер с балкона был позже пущен на звукоизоляцию от соседей - до тех времен, когда они переехали к нам.

События двинулись снежным комом - вот наш друган Леха приволок три киловатта звука, пряча глаза и приговаривая «нашел на улице». Вот чувак в белоснежном кителе отжал себе аж сорок метров нашего подвала, пихнул туда плиту, бутербродницу, тостер, два холодильника с логотипом «Балтики» и сказал, что у нас будет кухня.
Вот я в пьяном угаре написала в соцсетях, что у нас есть место для своих. Для братьев во Христе и рок-н-ролле. И что вечеринка в честь открытия состоится как раз в период миграции Питерских пьяниц из холодных скверов в теплые шалманы.
Я в страшном сне представить себе не могла, что у меня столько братьев! Открылись мы на славу. Помню, как баррикадировались скамейкой от своих же сотрудников, чтобы нас не избили. Или как был придуман коктейль «Путь к спасению» - какие же мы лживые твари, раз назвали его так.
Январь залило синими чернилами.
Февраль тоже.
Ими зальет и последующие три года, но сейчас мы этого не знаем.
Ближе ко Дню Защитника Отечества дверь, ведущая на улицу и благополучно нами замурованная, распахнулась. Он вошел, и в глазах его сверкал пыл гладиатора, готового умереть на арене. Был настолько харизматичен, что девочки-официантки опереточно закатывали глаза и падали к его ногам.
Пройдя по залу, расталкивая восхищенные тела, он облокотился на барную стойку.
Бармен, высокий брутальный мужик с татухами и кольцом в носу нервно сглотнул. Незнакомец взглянул на него оценивающе, подозрительно и холодно, и тихо попросил:
- Коньяку мне с шампанским!
Все восхищенно ахнули. Я подавилась шестым коктейлем. Меня терзала взрослая, лютая, чернейшая зависть.

- Я сегодня ругалась с Богом, - говорю я ему час спустя заплетающимся языком. - Я доказывала Ему, что я не хочу жить с Богом карающим, а хочу жить с Отцом. Что страх наказания - плохая мотивация, потому что страх открывает самые подлые стороны твоей натуры, призывает к самосохранению любой ценой. Когда маленький, дрожащий человек ждет удара плети за каждую свою провинность - он уничтожает в себе все благородство.

И неужели Творец Вселенной всерьез считает, сколько раз я сегодня материлась? Это несопоставимый масштаб! Я говорила Ему - я не верю в то, что это так работает! Не верю!»

- Мне кажется, ты ебанутая - ответил мой новый друг, меланхолично помешивая вилкой адское пойло коньяк-шампанское-абсент. Пил он его через трубочку.
Мне подумалось в тот момент, что этот человек понимает меня, как никто.

На раздолбанном пианино раз за разом играли «I'm Not Okay» My Chemical Romance, я тоже была не в порядке. Или в случайном порядке, так будет точнее. Я уже не говорю о том, что эта песня максимально не подходит для исполнения на фортепиано.

Реальность распадалась на кусочки стекла в детском калейдоскопе и склеивалась обратно. Я вспоминала, кто я и где нахожусь, и думала о том, как мне больно, и как пожалеть себя. Засовывала слезы обратно в глотку, потому что трезвая часть сознания монотонно талдычила: «ты теряешь лицо! Это постыдно!».

Мне хотелось быть маленькой девочкой и рок-звездой сразу, а еще — хорошей матерью и женой. И лицом в снег - полежать, остудить горящую голову. Сплошные противоречия.

— С другой стороны, я ведь тоже дебил, - утешает меня N, так я назову своего героя.
— Почему? - скулю жалостливо.
— Я играю на ударных.
Слезы мои высыхают. Молчу.
— И еще на басу.
— Дебил, однозначно. - соглашаюсь я.
— Странно слышать это от женщины, которая дерьмово копирует Харпера Ли, и ещё хуже - Агату Кристи.
— Которая писательница? — спрашиваю с надеждой, хотя уже понимаю, к чему все идёт.
— Нет, которая группа.

Я больше не в силах сдерживать слезы.
— Урод, - говорю ему, забыв о том, что только что он был лучшим человеком на планете Земля. — Дешевый ты понторез.
— Дылда длинноносая — парирует он бесцветным тоном.
Я хотела выклевать его гадкие глаза, но вместо этого расплакалась ещё сильнее.

Кажется, N становится стыдно. Он кладёт руку мне на плечо, утешает: — Ну не плачь, не совсем отвратно ты пишешь. И нос у тебя замечательный,  как маленький флюгер.

Не совсем отвратно пишу. Говоря объективно, не самое худшее, что говорили о моем творчестве. Не стоит обижаться.
— Давай лучше выпьем — бурчу примирительно. Мы идём к барной стойке, берём себе текилу.

Танцуем под микс из Нирваны и Визбора (вы точно не хотите этого знать). Он держит мне волосы, когда меня выворачивает, заставляет пить активированный уголь.
Приходит милосердная темнота.