Глава 2. Холодный суп и недопетая песня

Первым, кто почувствовал неладное, был пекарь по имени Ганс.

Ганс был добрым малым — толстячком, который пёк самые вкусные булочки с корицей во всей столице. Секрет его булочек был прост: когда он ставил тесто в печь, он садился на маленький табурет, закрывал глаза и наслаждался запахом. Он давал тесту «подышать». Это была та самая секунда покоя, которая позволяла магии превратить муку и воду в еду.

Но сегодня утром, едва Ганс поставил противень в печь, его руки сами собой потянулись к следующему мешку муки.
— Надо быстрее, — пробормотал он. — Зачем сидеть? Сидеть глупо. Тесто и так поднимется.

Он начал месить новое тесто, яростно шлёпая им об стол. На лбу появилась испарина, а недовольная ухмылка сама налезла на лицо. Потом он схватил метлу, затем сразу начал считать выручку — он двигался как заведённая игрушка. Когда, наконец, вытащил булочки, они были горячими, румяными, но теперь были пустыми. Внутри не было той воздушной мягкости, за которую все их так любили. Они были плотными и сухими, как сама спешка.

— Странно, — сказал Ганс, проглатывая булочку, даже не пожевав. — Ну да ладно, некогда думать, нужно испечь ещё тысячу!

На улице творилось нечто невообразимое.

Люди шли быстрее, чем раньше. Они не бежали, но их походка стала дёрганой, как у марионеток кукловода, который дёргает их за верёвочки ради забавы.

Почтальон бросал письма в ящики, не глядя на адреса, и сразу мчался к следующему дому. Он ошибался в адресах, но его это больше не волновало.
— Нет времени исправлять! — кричал он своим собственным мыслям.

Мамы катили коляски так быстро, что дети внутри не успевали рассмотреть пролетающих птиц и начинали плакать. Но мамы не останавливались, чтобы утешить их.
— Тише, тише, мы опаздываем в парк! — говорили они, хотя парк никуда не убегал.

В школе учитель музыки, господин Сверчок (так звали его дети за привычку носить фрак и тереть руки), поднял палочку, чтобы начать урок пения.
— И-и-и... начали! — скомандовал он.
Хор детей набрал воздух. Но вместо того, чтобы протянуть красивую, долгую ноту, они выпалили её коротко и сухо. Песня, которая должна была литься, как ручей, превратилась в пулемётную очередь.
— Быстрее! — стучал палочкой господин Сверчок. — Зачем эта пауза между куплетами? Она не несёт информации! Убираем паузу! Сразу второй куплет!

К обеду город Всех Времён гудел, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть.

В кафе люди заказывали суп. Но едва ложка касалась рта, они вскакивали, бросали монеты на стол и убегали. Монеты сыпались на пол, не издавая привычного звона — даже у них не было времени вертеться и кружиться в собственном вальсе.

— Суп остыл? — спросил бы кто-нибудь вчера.
— Нет, — ответили бы они сегодня. — У нас нет времени ждать, пока он нас согреет.

Никто больше не смотрел друг другу в глаза. Взгляд требует остановки, а остановка стала невозможной. Исчезла та крохотная, незаметная дымка между «я подумал» и «я сделал», между «привет» и «как дела». Исчезла мягкость. Жизнь стала твёрдой и колючей, как иглы ехидны — она начала отравлять злобой каждого в этом суетливом потоке города.

А в высокой башне Элиас ходил взад-вперёд, потирая руки.
— Идеально! — восклицал он, глядя на циферблаты. — Продуктивность выросла на сто процентов! Никто не смотрит на облака! Никто не мечтает! Все заняты делом!

Он подошёл к окну и посмотрел вниз. Город напоминал муравейник, в который плеснули кипятком.
Вдруг Элиас почувствовал странный укол в груди. Он хотел привычно поправить очки, вздохнуть и сказать себе: «Молодец, Элиас».
Он поднял руку, набрал воздух в грудь, но...
вздоха не получилось.

Воздух вошёл в легкие и тут же вышел. Элиас не смог задержать дыхание. Он не смог насладиться моментом своего триумфа. Радость, которая должна была теплом разлиться по венам и окутать тело своими мягкими объятиями, проскочила мимо, как скорый поезд.

— Что такое? — растерянно моргнул Элиас. — Я хочу порадоваться. Я хочу почувствовать гордость!

Но чувствам нужно время, чтобы раскрыться. Им нужна та самая секунда покоя, чтобы пустить корни в сердце и завладеть разумом. Но её не было.

Элиас сел в своё кресло. Он хотел подумать, но мысли скакали, как блохи.

«Шестерёнка-масло-обед-вечер-завтра-план-отчёт...»

Он не мог остановиться. Он стал заложником собственного ритма, к которому так стремился.

Именно тогда, в этом страшном, бесконечном беге мыслей, старый часовщик понял одну простую, но пугающую его истину: без той маленькой, «ненужной» секунды, которую он выгнал, которую называл заусенцем и занозой, он больше не был хозяином времени. Теперь он был его рабом.

И где-то там, внизу, в холодном и спешащем городе, маленькая тусклая искорка, которая стремилась вот-вот погаснуть, жалась к водосточной трубе, дрожа от холода и одиночества, не подозревая, что в её крошечном свете заключена душа всего мира.