Пепел

Самолет Палермо — Херес набирал высоту, прорезая легкие слои итальянских облаков. Долорес Вильянуэва прижимала к себе спящего Виникайо, чья маленькая голова покоилась на её коленях. В его руках всё еще был зажат крошечный болид — подарок Кими на прошлый день рождения. Долорес смотрела в иллюминатор, чувствуя, как внутри неё образуется ледяная пустота, зеркальное отражение той, что поселилась в их доме.

Она уезжала не просто из страны. Она уезжала из жизни, которая оказалась декорацией.

Когда шасси коснулись раскаленного испанского асфальта, Долорес почувствовала первый укол реальности. Её родители ждали в аэропорту. Алехандро и София Вильянуэва стояли у выхода, их лица были бледными и напряженными. В мире автоспорта и высшего общества семья Антонелли-Вильянуэва считалась эталоном. «Айсмен и его прекрасная итальянка» — этот бренд был незыблемым.

— Долорес! Боже мой, девочка! — София бросилась к дочери, едва та пересекла линию таможенного контроля. — Что случилось? Кими звонил твоему отцу, он был сам не свой... Он сказал, что ты ушла. Это правда?

Долорес лишь крепче сжала ручку чемодана. Она не могла говорить. Ком в горле был таким плотным, что казалось, он перекрывает доступ кислороду.

— Мы едем домой, — сухо сказал Алехандро, забирая у неё сумки. — Весь мир сошел с ума. Мой телефон разрывается. Семья Кими в Италии в шоке. Его мать плачет, она не может до него дозвониться. Долорес, что он сделал? Он изменил тебе? Он поднял руку?

— Он просто... исчез, папа, — прошептала она, когда они вышли к парковке. — Тот Кими, которого вы знали, умер. Тот, кто остался в Палермо — это пустая оболочка.

Следующие три дня превратились в телефонный ад. Семьи были в ужасе. Родственники Кими присылали сообщения, полные непонимания и боли. Они знали Кими как замкнутого, но глубоко преданного человека. Никто не мог поверить, что «Идеальный Кими», человек, ставший символом стабильности, мог так хладнокровно выставить жену и сына за дверь, подписав документы о разводе без единого слова протеста.

— Это невозможно, — твердил Алехандро, расхаживая по террасе своего дома в пригороде Хереса. — Я знаю этого парня десять лет. Он спас меня на гонках в Макао, когда у меня отказали тормоза. Он не может быть таким подонком. Долорес, ты должна поговорить с ним еще раз. Может, это какой-то срыв? Стресс?

— Ты видел бумаги, папа! — закричала Долорес, и её голос эхом отозвался в тихом испанском дворике. — Он нашел другую. У него есть эта Оливия, у него есть свои тайны, у него есть кабинет, куда мне был закрыт вход! Он выгнал нас! Он кричал на Виникайо! Что еще тебе нужно, чтобы поверить, что тот герой — просто трус, который решил сменить декорации?

Виникайо сидел в углу патио, рисуя палкой на песке. Он не понимал некоторых слов на испанском, но чувствовал яд, который пропитал воздух. Он больше не спрашивал про папу. После того последнего крика Кими в прихожей мальчик замкнулся, словно переняв ту самую «ледяную» черту своего отца, но в её самом болезненном проявлении.

К концу первой недели в Испании Долорес поняла: если она не возненавидит его, она не выживет. Любовь к нему была хронической болезнью, которая продолжала убивать её даже на расстоянии двух тысяч километров. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его под дождем в Монце. Она чувствовала запах его кожи — смесь дорогого парфюма и адреналина.

Ей нужно было выжечь это из себя.

Она начала с телефона. Вечером, когда Виникайо наконец уснул, Долорес села на кровать и открыла галерею. Четыре тысячи пятьсот фотографий. Семь лет жизни.

Снимок из роддома: Кими, неуклюже держащий сверток, с глазами, полными слез. Удалить.
Снимок из отпуска в Греции: они смеются на яхте, его рука на её талии. Удалить.
Снимок с подиума: он поднимает кубок и подмигивает камере, зная, что она смотрит трансляцию. Удалить.

Палец дрожал, но она нажимала кнопку снова и снова. Каждое удаленное фото ощущалось как маленькая операция без наркоза. Она удаляла видео, где он уч ил Виникайо делать первые шаги. Удаляла сообщения, где он писал: «Скоро буду, люблю вас».

— Лжец, — шептала она, и слезы капали на экран смартфона. — Ты всё это время лгал.

Закончив с галереей, она заблокировала его во всех социальных сетях. Но этого было мало. Его имя всё еще всплывало в новостях. «Антонелли замечен в Мюнхене», «Айсмен отказывается от комментариев по поводу развода».

Долорес встала, достала из ящика стола новую сим-карту, которую купил ей отец, и с силой вытащила старую. Маленький кусочек пластика, связывавший её с миром Формулы-1, с миром Кими, с миром их общего прошлого. Она положила сим-карту на пол и раздавила её каблуком туфли.

— Теперь ты меня не найдешь, — сказала она в пустоту комнаты. — И я тебя не найду.

Она начала создавать вокруг себя вакуум. Она попросила родителей никогда не произносить его имя в её присутствии. Она выбросила все его вещи, которые случайно оказались в её чемодане — старую футболку с логотипом команды, кепку, даже часы, которые он подарил ей на годовщину. Всё это отправилось в мусорный бак за воротами виллы.

Ей нужно было верить в Оливию. Ей нужно было верить, что он — обычный изменник, банальный мужчина, который променял семью на новую страсть. Потому что, если бы она допустила мысль, что за его поведением кроется что-то другое, её защита рухнула бы. Ненависть была её единственным щитом против безумия.

— Ты ненавидишь его? — спросила София, входя в комнату и видя дочь, сидящую посреди разбросанных вещей.

— Больше всего на свете, мама, — ответила Долорес, и её глаза, обычно такие теплые и живые, стали сухими и колючими. — Я ненавижу его за то, что он заставил меня верить в сказку. Я ненавижу его за то, что он сломал Виникайо. И я ненавижу себя за то, что мне приходится тратить столько сил на эту ненависть.

Она начала новую жизнь. Записалась на курсы дизайна, сменила прическу, обрезав длинные локоны, которые Кими так любил перебирать по вечерам. Она стала холодной. Подруги говорили, что она сама превратилась в «Айсвумен». Она больше не улыбалась незнакомцам, не смотрела гонки по телевизору и вздрагивала каждый раз, когда слышала шум мощного двигателя на улице.

Долорес не знала, что в этот самый момент, в Базеле, Кими Антонелли сидел в стерильно белой палате, глядя в окно на серую стену соседнего здания. Его правая рука почти не слушалась его, а перед глазами плыл туман. Он знал, что она его ненавидит. Он знал, что она удалила фотографии. Он знал, что она сменила номер — он пытался набрать его в минуту слабости, но услышал лишь равнодушный голос автоответчика на испанском.

И это было именно то, чего он хотел. Его план работал идеально. Он умирал в её памяти раньше, чем умрет в реальности.

Долорес Антонелли в Испании училась жить заново, строя фундамент своего будущего на ненависти к человеку, который любил её больше жизни. Она думала, что победила его, вычеркнув из своей судьбы. Она не знала, что эта победа была его последним, самым щедрым и самым болезненным подарком.

Смеркалось. Над Хересом сгущались теплые, пахнущие морем сумерки. Долорес вышла на балкон, вдыхая родной воздух. Она чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя свободной. И только где-то глубоко внутри, там, куда не доставал скальпель её ненависти, всё еще болела маленькая точка — память о дожде в Монце и о кольце, спрятанном в гоночной перчатке. Но она запретила себе туда заглядывать. Для неё Кими Антонелли больше не существовало. Был только шум ветра и тишина новой, пустой жизни.