Глава 16: Запретный плод и щенячье бешенство

(Простите если будут ошибки! Я писала быстро)
*Глава короткая*
Возвращение из отпуска было похоже на погружение в ледяную воду после парной. Тот же шок, та же потеря дыхания, та же резкая, обжигающая реальность. Только вода была не морской, а состояла из папок с неотложными делами, трезвонящих телефонов, напряженных лиц подчиненных и вездесущего запаха города — выхлопных газов, пыли и стресса.

Чонин окунулся в работу с удвоенной силой, но теперь с холодной, отстраненной эффективностью. Отпуск дал ему не столько отдых, сколько перспективу. Он видел яснее, где нужна его железная рука, а где можно делегировать. И главное — он вернулся с твердым намерением охранять свое главное завоевание — психическое здоровье Сынмина — с той же тщательностью, с какой охранял свой бизнес.

Сынмин, напротив, окунулся в работу с жадностью наркомана, получившего доступ к долгожданной дозе после ломки. Первые два дня он работал почти в том же бешеном ритме, что и до отпуска, с той лишь разницей, что теперь он спал по шесть часов и ел три раза в день — заслуга выработанной на море привычки и бдительного взгляда Чонина за ужином. Но этого было мало. Его мозг, отдохнувший и соскучившийся по сложным задачам, требовал большего.

И вот на третий день Чонин начал свою «спецоперацию по ограничению». Она была проста, как все гениальное, и бесила Сынмина до зубовного скрежета.

Первым делом Чонин перенес рабочий стол Сынмина обратно в свой кабинет. Теперь они снова сидели напротив друг друга, как в старые времена, но правила изменились. На столе Сынмина, рядом с клавиатурой, появился не таймер, а целая система.

— Новые правила, — объявил Чонин утром, указывая на большой цифровой дисплей, встроенный в стол. — Рабочий день с 9 до 19. Обеденный перерыв — ровно час, с 13:00. Каждые полтора часа — пятнадцать минут обязательного отрыва от экрана. В это время ты встаешь, идешь к окну, делаешь растяжку или идешь за чаем. Не обсуждается.

— Это абсурд, — фыркнул Сынмин. — Я не школьник.
—Нет, ты мой директор, и я инвестирую в твое долголетие. — Чонин улыбнулся той самой спокойной, уверенной улыбкой, которая сводила с ума. — Система будет контролировать. Если ты пропустишь перерыв, на твоем компьютере заблокируется ввод на пятнадцать минут. И не пытайся обойти — я поставил самого лучшего парня на это.

Сынмин попробовал обойти. В первый же день, увлекшись построением модели предсказания рыночных колебаний, он проигнорировал сигнал таймера. Ровно через минуту экраны его мониторов потемнели, и на них появилось огромное, веселое сообщение: «ВРЕМЯ РАЗМЯТКИ, ЩЕНОК! :)» Снизу мелким шрифтом: «Попытка перезагрузки или обхода приведет к отключению интернета на 24 часа».

Сынмин в ярости ударил кулаком по столу.
—Чонин!
—Что, щенок? — тот не отрывался от своих бумаг, но уголки его губ предательски подрагивали.
—Убери это! И почему «щенок»?!
—Потому что ты суетишься, как щенок, когда ему не дают погрызть тапок. А сообщение — нет. Привыкай.

Сынмин был вне себя. Он вскочил, прошелся по кабинету, пробормотал что-то невнятное про «неэффективность» и «вмешательство в рабочий процесс», но делать было нечего. Он вышел в коридор, постоял у окна, глядя на серые крыши, потом сломался и пошел на кухню за чаем. Вернувшись через пятнадцать минут, он обнаружил, что компьютеры разблокировались. Работа продолжилась.

Но главное испытание ждало его после семи вечера. Ровно в 19:00 все системы Сынмина снова блокировались. На этот раз сообщение было лаконичным: «РАБОЧИЙ ДЕНЬ ЗАКОНЧЕН. ДОСТУП ВОССТАНОВИТСЯ В 9:00». И это было все. Никаких оговорок про «срочные проекты», никаких «еще пять минуточек».

В первый же вечер Сынмин взбунтовался.
—У меня недоделана симуляция! Она должна работать к утру!
—Значит, сделаешь утром, — невозмутимо ответил Чонин, уже собирая свои вещи. — Мир не рухнет.
—Но это критично для…
—Ничего не критично в семь вечера. Иди, ужинать будем. Повар приготовил твой любимый лосось.

Сынмин стоял, сжимая и разжимая кулаки, глядя на темные экраны. Он чувствовал фантомный зуд в пальцах, жаждущий прикоснуться к клавиатуре. Это было мучительно. Как будто у него отняли часть самого себя.
—Я не могу так! — вырвалось у него.
—Можешь, — сказал Чонин, уже стоя в дверях. — Потому что иначе я велю вынести твои компьютеры из дома и спрятать в сейф. Выбирай: работа по графику или ее полное отсутствие. Как на отпуске, помнишь?

Сынмин помнил. Помнил ту беспомощность, ту пустоту. И как ни странно, этот новый вариант, хоть и бесил, был все же лучше. Он сдался, скрепя сердце, и пошел ужинать.

И вот тут-то началось самое интересное для Чонина. Процесс наблюдения за тем, как Сынмин бесится.

Это было не злое, агрессивное бешенство. Это было то самое «щенячье бешенство», которое он обозначил в сообщении. Сынмин, лишенный возможности работать, превращался в клубок нервной энергии, который нужно было куда-то девать. И Чонину это зрелище было… чертовски мило.

Вечерами, после ужина, Сынмин сначала пытался читать, но не мог сосредоточиться. Он вскакивал, ходил по дому из угла в угол, его мысли были написаны на лице: он явно продолжал решать рабочие задачи в уме. Он бормотал что-то себе под нос, жестикулировал, иногда даже рисовал формулы в воздухе пальцем. Он был похож на большого, неуклюжего щенка, которого посадили в клетку, а он не понимает, почему нельзя бегать.

— Сынмин, успокойся, — говорил Чонин, скрывая улыбку за газетой. — Сядь. Посмотри фильм.
—Не могу! — тот останавливался посреди комнаты. — У меня в голове алгоритм оптимизации логистики! Он не дает покоя!
—Отложи его до завтра. Он подождет.
—Но он же неэффективный сейчас! Я могу его улучшить! Сейчас, сию минуту!
—А завтра улучшишь еще лучше, будучи выспавшимся, — парировал Чонин. — Это проверено.

Сынмин фыркал, как паровоз, и снова начинал ходить. Иногда он устраивался на диване, закутавшись в плед, и смотрел в одну точку, но по напряженному выражению лица и подрагивающим векам было видно, что внутри идет титаническая работа. А Чонин смотрел на него, и в его груди распускалось странное, теплое, щемящее чувство. Это была смесь умиления и… чего-то еще. Чего-то глубоко личного.

Он ловил себя на том, что наблюдает за Сынмином чаще, чем за бизнес-отчетами. Отмечает, как тот, когда злится, прикусывает нижнюю губу. Как его непослушные волосы встают дыбом, когда он проводит рукой в раздражении. Как он, в конце концов, выдыхается и затихает, уткнувшись носом в подушку, и тогда в его позе читалась такая детская, беззащитная усталость, что Чонину хотелось подойти и… погладить его по голове. Укутать получше. Защитить от всего мира, включая его собственный неуемный мозг.

Однажды вечером Сынмин, доведенный до предела запретом работать над новой криптографической головоломкой, устроил настоящую истерику. Он швырнул в стену подушку (мягко, беззвучно), потопал ногами и закричал: «Я ненавижу твои правила! Ты меня душишь!»

Чонин, сидевший в кресле, поднял бровь.
—Закончил?
—Нет! — Сынмин тяжело дышал, его глаза блестели от непролитых слез ярости. — Я взрослый человек! Я могу сам решать, когда мне работать!
—Взрослый человек, который два дня не спал и не ел, пока его не вывезли насильно на море и не швырнули в воду, — спокойно констатировал Чонин. — Твои решения относительно себя, щенок, категорически некомпетентны. Поэтому за тебя решаю я. Пока ты не научишься делать это правильно.

— Я научусь! Дай мне шанс!
—Я даю. Каждый день с девяти до семи. Это и есть твой шанс. Все остальное — моя забота. Чтобы ты не сломался. — Чонин встал и подошел к нему. Сынмин, ожидая выговора, отступил на шаг. Но Чонин просто протянул ему коробку. — Держи. Успокоительное.

Сынмин, настороженно, взял коробку. В ней лежал… конструктор. Сложный, металлический, из сотен мелких деталей. Это была точная копия двигателя внутреннего сгорания в миниатюре.
—Что это? — растерянно спросил он.
—Чтобы руки и голова были заняты чем-то, кроме работы. Собирай. Говорят, успокаивает.

Сынмин смотрел то на коробку, то на Чонина. Ярость потихоньку сменялась недоумением, а затем — любопытством. Он потянулся к инструкции. Через полчаса он уже сидел на ковре в гостиной, окруженный мелкими деталями, полностью поглощенный новой, механической головоломкой. Его лицо стало сосредоточенным, но уже не болезненно-напряженным, а спокойным, увлеченным.

Чонин, наблюдая за ним со своего кресла, почувствовал, как что-то в груди сжимается от нежности. Вот он, его гениальный, невыносимый, сломанный и починяющий себя щенок. Сидит на полу, ворча на непослушную шестеренку, и потихоньку успокаивается. И Чонин понял, что это чувство, это теплое, всепоглощающее желание оберегать, баловать, иногда злить и потом утешать — это уже не просто дружба или ответственность. Это что-то гораздо более глубокое. Что-то, что заставляло его сердце биться чаще, когда он видел, как Сынмин злится. Что-то, что делало его счастливым, видя, как тот, наконец, засыпает, устав от дневных баталий. Что-то очень похожее на то, что в книгах и фильмах называют влюбленностью.

Он влюблялся. В своего директора. В своего щенка. В этого странного, гениального, травмированного человека, который теперь жил в его доме и бесился от его заботы.

И самое удивительное было в том, что это не пугало. Наоборот. Это чувство придавало новый смысл всему: его власти, его деньгам, его опасной жизни. Теперь у него было что охранять не просто как актив, а как… как самое ценное. Как ту единственную вещь, ради которой стоило быть сильным. Чтобы можно было позволить себе быть мягким вот так, вечерами, наблюдая, как тот человек, которого он… любил (да, это слово наконец-то вырвалось из глубины сознания и повисло в воздухе, огромное и неоспоримое), сидит на полу и собирает игрушечный двигатель, потихоньку переставая быть несчастным.

Чонин улыбнулся про себя. Ну что ж. Значит, так. Он влюбился. В щенка, который кусался, когда его пытались приучить к поводку. Что ж, он всегда любил сложные задачи. А эта была самой сложной и самой важной в его жизни. И он не собирался сдаваться. Никогда.

А Сынмин в это время, наконец-то вставив упрямую шестеренку на место, издал тихий, удовлетворенный звук. И, сам того не замечая, улыбнулся. Потом взглянул на Чонина, все еще сидевшего в кресле и наблюдавшего за ним.
—Что? — спросил он, нахмурившись, но без прежней злости.
—Ничего, щенок, — сказал Чонин, и в его голосе прозвучала та самая мягкость, которую Сынмин слышал все чаще и которая почему-то заставляла его сердце биться чуть беспокойнее. — Просто радуюсь, что ты нашел себе занятие. Иди спать. Завтра снова в бой. С девяти до семи.

И Сынмин, к собственному удивлению, послушно кивнул и пошел в свою комнату, держа в руках почти собранный двигатель. Он все еще был зол на правила. Но почему-то злость эта была уже не такой острой. В ней появилась странная, едва уловимая нота… привыкания. И, возможно, даже слабой, смутной благодарности. Потому что, как ни крути, собирать этот глупый конструктор было лучше, чем лежать без сна, изводя себя мыслями о работе, от которой все равно отрезали. И потому что взгляд Чонина, который он поймал на себе, был не злым и не насмешливым. Он был… теплым. Таким теплым, что от него, вопреки всем правилам и запретам, на душе становилось спокойно и… хорошо