I

НОУМЕН: ВЕЩЬ В СЕБЕ

Сегодня понедельник! Самый-самый лучший день для продуктивной деятельности нашего самого-самого лучшего отдела! Сегодня вы — члены корпорации АБСР имеете возможность проявить себя не просто как агент-менеджера АБСР, но самого агент-менеджера АБСР!... громко говоритель затихает.

По короткому коридору слышны торопливые шаги.
— Это главменеджер! Я узнаю его по шагам!
— молчи. Тук-тук Н, я пришёл к самому лучшему агент-менеджеру 2 ранга с хорошей вестью, у тебя будет новый коопер!
— третий?
— да! Мы подыскали тебе самого свежего, ну по меркам твоих предыдущих кооперов, конечно, особенно в нынешнем их состоянии, ахах
— вы ебанутый?
— хаха, лучше Вам не говорить того, что срежет ваше БОЛЬШОЕ жалование, которое, между прочим, выше среднестатистической зарплаты в нашем гнилом городе в 429 раз!
— ахуенно, ВЫ правы, вы... — Да-да, новый коопер, её зовут З, она окончила МГОР и по распределению к нам в филиал, да что там филиал, к нам в отдел, но так как волшебный телефон не зазвонил, она будет именно твоим коопером.
— Она уже в отделе? — нет, она прибудет завтра, с первыми петухами, так сказать, готовьтесь агент-менеджер 2 ранга, готовитесь не проебать ценный актив АБСР южного края!

Главменеджер удалился, оставив после себя запах дешёвого одеколона и тревожное ощущение некой срочности. Н. еще несколько секунд смотрел на дверь, за которой стихало эхо начальственных шагов, а затем его взгляд упал на Рабочее Место №3. Третье кресло. Кресло коопера.

С первыми двумя всё было кончено. Последний коопер, П., развоплотился месяц назад прямо во время штурма электростанции, оставив после себя только легкий запах жженой проводки и немного пепла в форме идеального эллипса. Его до сих пор держали в штатном расписании как «удаленного сотрудника на удаленке в иной плоскости бытия».

Н. подошел к Месту №3. Оно было стерильно и пусто, если не считать старой инструкции «Как правильно проветривать кабинет закрытого типа с третью брони стекла АБСР», приклеенной к монитору разлагающимся скотчем. Этого было недостаточно.
— какая завтра погода, С?

Динамик над дверью ожил. Голос Системы — С. — был, как всегда, теплым, с легкой потрескивающей интонацией, словно радиотехника из лучших времен, которых никогда не было.
— +18, отличная погода для прогулки, Н! Хотите, поставлю ваш любимый подкаст о инженерии?
— Да.

В кабинете мягко зазвучал голос ведущего, монотонно рассуждающего об армировании бетона в условиях повышенной влажности. Н. закрыл глаза на секунду. Подкаст о инженерии был единственным, что связывало его с миром, где вещи имели смысл, не развоплощались и подчинялись законам физики, а не корпоративным инструкциям.

Посмотрев вверх, Н. обратил внимание на расколотую по краям лопасть вмонтированного в потолок вентилятора. Трещина была старой, с зазубренными краями, и в неё вечно набивалась пыль, похожая на серый войлок. 198-го убили пулей.
— Я протыкал его плоть ножом, — прошептал Н., не отрывая взгляда от лопасти. Та чуть заметно вибрировала, размазывая тени по потолку. — А Г. стрелял в него из крупнокалиберной винтовки начальника инструментальной мастерской прошлого века.

Собственный голос звучал чуждо, как диктовка протокола из параллельной реальности. С. молчала — то ли слушала, то ли делала вид, что её здесь нет.
— Это невозможно. Это невозможно...
Н. помнил, как лезвие вошло в тело 198-го. Странное ощущение — податливое, словно проткнул не человека, а мешок с мокрой глиной. Никакого сопротивления кости. Никакого хруста. Только чавкающее, влажное «хлюп», и рукоять ножа стала скользкой, и рука скользнула, и Н. едва не выпустил оружие.
— Он не умирал. У него не было красной крови. — Н. перевёл дыхание, которое вдруг стало тяжёлым, спёртым, как воздух в комнате после совещания. — И вообще никакой.

Лопасть вентилятора скрипнула, провернулась на пол-оборота и застыла. Тишина.
— Адский огонь не сжигал его мэмбра супериора...
Н. помнил запах палёного — но горела не плоть 198-го, горел сам воздух вокруг него, плавился, стекал вниз горячими струями. А он стоял и смотрел. И в глазах его не было ни боли, ни ненависти. Только терпение. Бесконечное, как квартальный отчёт.

Из динамика донёсся лёгкий треск — так трещит пластик старых радиоточек перед тем, как ожить.
— Н., подкаст подходит к концу! — голос С. был бодрым, почти жизнерадостным. — Как вы думаете, та новенькая, что прибудет с первыми петухами... она верит в светлое кооперативное будущее? Она верит в вас?

Н. медленно опустил взгляд с вентилятора. Посмотрел на серый матовый динамик в углу, засиженный мухами, которые, кажется, тоже были уже не совсем живыми.
— Выключись, — сказал он тихо, но с таким нажимом, что мухи сорвались с динамика и осыпались на пол сухим шелестом.

Динамик затих. Даже фоновый шум, который обычно сопровождал работу С. — тихое, как дыхание спящего зверя, гудение, — исчез. В кабинете повисла гулкая, ватная тишина, в которой Н. остался наедине с лопастью вентилятора, тенью 198-го и мыслью о том, что вечер наступит быстрее, чем хотелось бы.

Надев куртку Н. осмотрел кабинет на наличие оставшихся вещей: часы, пачка сигарет, отчёт... — Нужно покурить, — пробормотал он себе под нос.
— Нужно выйти. Н. шёл по коридору, и с каждым его шагом коридор пустел, словно само пространство расступалось, давая дорогу. Он слышал отчётливый запах гари, который, кажется, преследовал его всегда, проходя мимо кабинета главменеджера. Н. остановился и, немного щурясь начал всматриваться в именную табличку — такую белую, такую новую.
— Тебя зовут А? — немного ухмыльнулся Н. — Надеюсь, ты останешься с нами дольше, чем П., твой несвежий предшественник. Ухмылка сошла с губ и застыла в сложной гримасе.
— Завтра вторник, — добавил Н. уже тише. — День смерти. Надо выспаться.

Н. вышел из внутреннего дворика. По периметру, странно натыканные, стояли пышные зелено-синие пихты — не то украшение, не то маскировка. Каждое утро они выглядели одинаково, и каждое утро Н. не мог понять, живые они или пластиковые.

Он двинулся к мосту. Мост был сделан из железных плит и аккуратно изогнутых прутьев, образующих каркас перил. Ветер шатал эту конструкцию, и она гудела — низко, протяжно, как старая электроосеть. Капли дождя разбивались о ржавые перила, обнажая запах битума и мокрого металла.
Н. проходил здесь каждый день. Сначала — во двор, потом — обратно, в город. И каждый раз думал об одном и том же: шаткость при видимой монументальности. Мост казался отражением города. Или города были отражением моста. Он уже не помнил, в какую сторону смотреть.

Пройдя несколько улиц, Н. добрался до продуктового магазина. У входа стояла компания молодых людей — пьяных, громких. Они кричали, смеялись, и смех этот был не весёлым, а каким-то натужным, как будто они забыли, как смеяться по-настоящему. Прохожие озирались и ускоряли шаг.

Н. подошёл ближе, чтобы войти внутрь.
— Дядя! — окликнули его. — Вы служивый? Или подслуживающий?
Н. остановился и повернул корпус в сторону говорившего. Девушка. Впрочем, чем дольше он вглядывался в её лицо, тем труднее было определить возраст: кожа вокруг глаз собралась морщинами, под глазами набухли мешки. Город состарил её раньше времени.
— Да, — сказал Н. — Я сотрудник.
— ДА?! — она всплеснула руками. — А чего мы тогда живём так, а? В Пятом районе, блядь, нормальной воды нет, а вы там жируете, сука!
— Успокойся, Ф. — Парень с перебинтованными руками тронул её за плечо. Бинты были жёлтыми, несвежими. Нагноение или ожог — Н. определил сразу. — У него лицо странное. Мёртвое. Ещё заявит.

Н. перевёл взгляд на говорившего. Средних лет, невысокий, руки замотаны кое-как — явно сам, не в клинике.
— Вы обращались за медицинской помощью, юноша?
— А вам есть до этого дело? — парень усмехнулся. — Или вы не знаете, сколько это стоит по новым вашим правилам?
— Да они совсем охуели! — выкрикнула Ф.

Н. развернулся к ним целиком. Он стоял под дождём, старый, с прожжённым рукавом, и смотрел на них — без страха, без угрозы, без обещания.
— Я не могу вам помочь, — сказал он. — Примите сочувствие. Я живу не лучше.

Из глубины компании донёсся голос — короткий, срывающийся, почти без силы:
— Вам всё равно. Всем всё равно.
Голос угасал надрывом, как сирена, на которую кончился завод.

Н. вошёл в магазин. На стене, у самого входа, висел жёлтый лист бумаги. Лампа над ним погасла, и надпись проступала из нависающей тени — масштабной, почти кричащей:
«СОТРУДНИКИ НЕ НУЖНЫ. МАГАЗИН УКОМПЛЕКТОВАН!!!»

Н. задержал взгляд ровно на секунду. Ничего нового. Такие объявления висели теперь везде — в аптеках, в мастерских, в столовых.
Он прошёл дальше, к бакалее. Полки ломились от товара: крупы, мука, сахар, соль — ровные пирамиды пачек, выставленные с какой-то неестественной гордостью. Это резко выделяло бакалею от остальных отделов — полупустых, где на ценниках перечёркивали старую цену и вписывали новую, и снова перечёркивали.

Н. смотрел на пирамиду гречки и пытался вспомнить. Что-то про закон. Или правило. Грифена? Грифона? Он не помнил точно. Кажется, цена на крупу не должна превышать цену на остальные товары. Если бы этот закон работал — полки не выглядели бы так.
«Ни один закон не истина», — подумал Н. Или не подумал. Скорее, эта мысль просто всплыла, как старая заноза, и снова ушла на дно.

Укомплектовав корзину, Н. подошёл к кассе. За кассой стояла женщина средних лет в форменном костюме. Она нервно перебирала пальцами по краю терминала — не то торопилась, не то просто не могла стоять спокойно. Н. опустил взгляд. На ногах у неё были бахилы. Синие, аптечные, натянутые поверх туфель.
— Здравствуйте, — сказал Н.
— Пакет нужен?
— Да, пожалуйста.
— Карта магазина?
— Нет.

Она кивнула и начала пробивать товары. Бахилы тихо шуршали по полу каждый раз, когда она переступала с ноги на ногу.
Н. собрал продукты и пакет и направился к выходу. У выхода было тихо и по-прежнему дождливо. Он достал сигарету и потёртую зажигалку, которая, казалось, всегда была с ним. Закурил. Дым смешался с дождём и ночью.

Девушка. Та самая, что кричала у магазина. Теперь она сидела на мокром асфальте, в окружении мятых бумажек и кривых игл. Подол юбки пропитался водой. Рядом лежал шприц. Татуированную руку, как змея, обвивал жгут.
— Служив... — повторила она онемевшими губами. Глаза смотрели на него, но взгляд не добирался до сознания.

Справа, привалившись спиной к стене, лежал парень с перебинтованными руками. Бинты пожелтели ещё сильнее, чем час назад, и теперь были усыпаны искривлёнными иглами — словно он пытался колоть прямо сквозь ткань.
— Дай что-то... — взвыл он. Не попросил — именно взвыл, как раненое животное.

Н. сунул руку в пакет. Пальцы нащупали холодное стекло. Бутылка воды.
Он протянул её парню. Руки парня не поднялись в ответ. Просто лежали на асфальте — ладонями вверх, перебинтованные, неподвижные.
Н. поставил воду на землю. Рядом со шприцем. И пошёл дальше.

Дождь прекратился. На улицы опустился комендантский туман. Ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. По-честному, это не туман — это смог от завода в черте города. В штиль смог опускается и становится гуще.
Н. подошёл к дому, отпер дверь парадной и стал монотонно подниматься по лестнице. Лифт отключен. 282-я дверь. Дом.

Он отпер замок мокрым от смазки ключом и вошёл внутрь. Свет был отключен везде, кроме дальней комнаты — там, у кровати, горела маленькая лампа.
— Я дома, Ж.

Н. отложил пакет и направился на тусклый свет. На кровати лежала фигура. Она не двигалась. Руки — неподвижно. Ноги — неподвижно. Н. смотрел на это, и во взгляде его проступала усталая, почти стёртая фрустрация — не первый раз, не сотый.
— Я дома, брат.

Н. сел рядом и начал всматриваться в лицо Ж. Оно ничего не отражало. Только редкие, нервные подёргивания глаз.
Н. взял его руку.
— Завтра у меня будет новый коопер, брат. АБСР продлевает страховку, пока я работаю. Новый коопер — это работа.