Глава 12. Черная тайота камри.

Вспышка.

Кто-то поджёг мне сигарету. Сильные большие руки держали огонь — ровно, спокойно, как держат то, что делали тысячу раз, — а потом убрали. Я затянулась, закрыла глаза и на секунду позволила себе просто быть. Как хорошо.

Я знала, что это он.

Мы стояли на заднем дворе, одни. Из зала доносилась музыка — приглушённая, чужая, — и окна светились жёлтым, и в этом свете снег казался золотым. Все остальные смотрели шоу, пили, смеялись, и до нас никому не было дела.

— Ты вся дрожишь.

Он снял с себя куртку и накинул на мои плечи — поверх шубы — и остался в одном пиджаке, а на улице было минус десять. Я не моргала. Смотрела куда-то в сторону — сквозь него, мимо, в темноту за забором.

— Евгений Анатольевич, что вам сейчас от меня нужно?

— Мне нужна ты. — Ровный, серьёзный голос, словно он отдавал приказ. Обозначал территорию. Ты — моя, тебе никуда не деться. В голосе ни капли сомнения — только уверенность человека, который привык, что его слова не обсуждают.

Я опустила голову. Затянулась — глубоко, до горечи, — и сигарета затрещала. Мне было холодно. Холодно от мыслей, что я хочу быть на месте Милены. Холодно, что он не может меня обнять — стоит в полуметре, в одном пиджаке, и не может. Холодно, что мы не можем быть вместе. И снег ложился ему на плечи, и не таял.

— Вернись к жене, ты ей нужен сегодня.

Я знала, что Милена тоже не в восторге, увидев, что Рома оказывается занят. Она думала — карьерист, нет времени на отношения, на развлечения. А у него девушка и домашние привычки. Я отдала куртку Жене — она была тёплая, пахла им, и отдавать было почти физически больно, — и вернулась в зал.

Бокал за бокалом. Голова кружилась, музыка давила на виски, свет резал глаза. Куранты били. Все вокруг целовались и радовались Новому году, и со всех сторон звучали поздравления, и кто-то уже разбил бокал, и осколки блестели на паркете. Платон от нескольких коктейлей расслабился и ушёл в пляс вместе со своей подружкой — плясал смешно, размахивал руками, и Оля смеялась. Мы с Ромой оставались за столиком. Настроения радоваться у нас не было.

— Я принесу ещё. — Я встала и неровным шагом пошла к бару, и пол под ногами был мягкий, как вата.

Рома даже ничего не ответил. Сидел, ковырял свой салат, крутил телефон в руках — экран то загорался, то гас, и в этом свете его лицо казалось чужим.

— Цветочек. — Шёпотом. — Тебе уже хватит, ты на ногах не стоишь.

Евгений Анатольевич подхватил меня за локоть — крепко, но бережно, как берут что-то, что может разбиться, — и проводил до бара. Я отмахивалась, но рука не слушалась. Он оборачивался по сторонам, чтобы на нас никто не смотрел. И всем было действительно плевать: люди пили, танцевали, кричали «С Новым годом!», и до нас никому не было дела.

— Твоя жена, — прошипела я, — и мой парень спят. Живи теперь с этим.

Женя не удивился. Он знал. И — не спрашивал. Это было хуже всего: он знал и молчал. Значит, они знакомы. Значит, все знакомы.

— Я знаю. — Он выпрямился, стал серьёзнее, словно прочитав мои мысли. — Мы все знакомы.

У меня была куча вопросов: как давно, почему он не сказал мне, почему все в курсе, кроме меня?! Я хотела уйти. Слёзы накатывали, словно вулкан, который готов извергнуться. Женя это заметил. Он читал всё по моим глазам.

— Давай уйдём отсюда. — Он взял меня под руку и повёл к выходу.

В гардеробе забрал наши куртки и открыл дверь на улицу. Никто не заметил. Я никого не предупредила.

Он аккуратно усадил меня на пассажирское кресло. Пахло кожей и табаком. Чёрная Тайота Камри. Новая. Больше не Рено Логан. Он сел рядом за руль. Я посмотрела на него вопросительно.

— Я не пью. Всегда за рулём, цветочек. Куда хочешь поехать?

Я хотела ответить, что никуда не хочу с ним ехать, но не было сил. Мне было всё равно. Я пожала плечами и перевела взгляд в окно. Платон будет переживать, Рома — тоже. Отправлю им сообщение, что поехала домой. Они разберутся. Наверное. Алкоголь делал своё дело: мысли расслаивались, растекались, как вода. Я печатала из последних сил.

Мы ехали по ночной Москве. Со всех сторон взрывались салюты. Бродили семейные пары. Огни города обжигали глаза. Всё было в ярких бликах. Женя достал с заднего кресла бутылку воды и протянул мне.

Мы остановились возле входа в гостиницу. Гигантское здание, казалось, не заканчивается — уходит куда-то в облака. Красный ковёр, шикарные большие двери. Женя показал удостоверение и оплатил картой номер. Практически без слов. Мы прошли по просторному светлому коридору к лифту.

— Сегодня я хочу быть только с тобой. Это моё желание в новогоднюю ночь, — сказал Женя, когда мы вышли к номеру.

Просторная комната. Большой белый диван, гигантская кровать, панорамные окна в пол с видом на Москву. Белый пушистый ковёр. Я сняла туфли и направилась, словно заворожённая, к окну. Не могу привыкнуть к масштабу. В этом городе чувствуешь себя крупицей. Незаметной и незначимой.

— Я схожу в душ. Нужно освежиться.

Я прошла мимо Жени, наши руки едва коснулись друг друга. Он ничего не ответил. Сел на диван в ожидании.

Я сняла с себя платье. Было хорошо избавиться от пайеток и этого ужасного вечера. Горячая вода возвращала меня к реальности. Я стояла, пока мысли снова не начали течь ровно и чётко. Я немного отрезвела. Я решила одеться обратно в платье — не хотелось надевать халат. Всё-таки ещё длится праздник.

Я вышла из ванной. Женя взял меня за руку и притянул на диван.

— Нам нужно поговорить.

Он говорил, не глядя на меня, — в окно, в ночь, в салюты, которые всё ещё взрывались где-то далеко. Как будто ему было проще рассказывать это не мне, а городу.

Он рассказал про суд. Про то, как узнал, что Милена с Ромой. Про то, что не знал, что я с ним. Про болезнь матери жены. Про то, что уехал тогда, после ресторана, потому что она попросила. Потому что ей нужны были деньги на лечение. И он дал.

Я не знала, чему верить. Точно ли это была вся правда — или только часть.

Он ждал. Не давил. Не просил поверить. Просто ждал — как ждут приговора. И в этом ожидании было больше честности, чем во всём, что он сказал до этого.

Я молчала — обдумывала всё, — потом встала и медленно пошла по номеру, рассматривая детали: край ковра, свет от лампы, белизну простыней. Уносилась мыслями куда-то далеко, в детство, когда было легко и просто. Где не было вранья, измен, тяжёлого выбора. Где были только я и мои родители. Море. Я представила, как шагаю в тёплую воду. Как она обволакивает тело. Как под ногами шуршит песок. Я снова подошла к окну. Город меня съедал, а я покорялась ему.

Женя подошёл ко мне сзади — бесшумно, как подходят к тому, чего боятся спугнуть, — и остановился в сантиметре. Он не торопился. А я ждала. Его большие руки опустились на мои плечи, там, где были бретели. Он медленно опустил одну, потом вторую. Его горячие губы коснулись плеча — по сантиметру вверх, к шее. Он помнил. Я закрыла глаза, ловя каждое движение. Его руки скользнули по талии, вниз, к подолу платья. Плавными движениями он поднимал его вверх и прижимался ко мне бёдрами. Я не двигалась, отдалась полностью в его власть.

— Ещё не поздно остановиться, — прошептал он, обжигая горячим дыханием.

Я помотала головой, не в силах ответить. Одной рукой он держал меня за бёдра, другая аккуратно убирала волосы на одну сторону. Я чувствовала его желание. Я хотела, чтобы он поцеловал. Одним движением он развернул меня к себе лицом. Он не торопился, выжидал, наслаждался каждой секундой. Женя наклонился, чтобы поцеловать. Я тянулась к нему, как цветок тянется к солнцу. Я почувствовала его влажные губы на своих. Его прерывистое дыхание. Стук сердца. Его руки шли по моему телу медленно, как будто запоминали, — и ноги подкашивались сами, без спроса. Я больше не могла терпеть. Руки сами начали обвиваться вокруг его шеи. Я жадно цеплялась за него с силой, пытаясь углубить поцелуй. Он перенял мой темп, аккуратно взял за голову, другой рукой подсадил на себя и перенёс на кровать. Я была под ним. Как в тот первый раз, когда у нас ничего не получилось. Тогда помешал телефон. Сейчас — никто. Мы оставили всех и всё позади. Сейчас в этой комнате нас было только двое.

Он никогда не торопился — я помнила это, — и сейчас, когда я лежала под ним, а его руки лежали по обе стороны от моей головы, он смотрел на меня так, как смотрят на что-то, что долго искали и наконец нашли. Я чувствовала его вес — не тяжёлый, а правильный, — и тепло, которое шло от него, и как моё тело отвечает само, без слов, без команды.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, как будто у нас была вся ночь. И у нас была вся ночь.

Его рука легла мне на щёку — большой палец провёл по скуле, — и от этого простого движения у меня перехватило дыхание. Я закрыла глаза и почувствовала, как его губы спускаются ниже: к подбородку, к шее, к ямке между ключицами, — и там он задержался, и я выгнулась, потому что это место я не знала о себе. Или знала — но забыла. Он заставил меня вспомнить.

Платье уже лежало где-то на полу — я не помнила, когда оно там оказалось, — и его руки шли по мне медленно, как будто читали. Он касался талии, бёдер, рёбер, — и каждый раз, когда его пальцы останавливались, я чувствовала, как что-то внутри меня раскрывается, как будто он знал, где нажать.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо, почти в самое ухо.

— Это ты, — ответила я, и голос был хриплый, чужой.

Он улыбнулся — я почувствовала это кожей, — и его рука скользнула ниже, к животу, к бёдрам, и я перестала думать. Совсем. Мысли ушли куда-то далеко, как ушли салюты за окном, как ушёл город, как ушёл весь этот вечер с его унижением, с его бокалами, с его «мы все знакомы».

Осталось только тело. Его тело — тяжёлое, горячее, уверенное. И моё — которое я больше не контролировала.

Он вошёл медленно — так медленно, что я успела почувствовать каждый сантиметр, — и остановился, давая мне привыкнуть. Я вцепилась в его плечи, впилась ногтями — как тогда, в воде, на заливе, — и он выдохнул, и этот выдох был громче любого слова.

Я закрыла глаза и отдалась ритму — его ритму, моему ритму, нашему, — и с каждым движением что-то внутри меня ломалось и собиралось заново. Я слышала своё дыхание, его дыхание, скрип кровати, шум крови в ушах. Я чувствовала, как его губы касаются моей шеи, как его рука держит мою руку — пальцы в пальцах, — и как он шепчет что-то, чего я не разбираю.

А потом — всё.

Он ускорился, и я перестала различать, где заканчиваюсь я и начинается он, — и когда всё кончилось, я лежала под ним, мокрая от пота, с закрытыми глазами, и слушала, как бьётся его сердце. Оно билось быстро. Как у меня. Как у нас обоих.

Он не отстранился. Он остался во мне — и в этом было что-то, чего я не ожидала: нежность, которой я не знала за ним, — и он провёл рукой по моим волосам, убирая их с лица, и поцеловал в лоб.

— Не уходи, — сказал он.

Не «останься». Не «побудь ещё». А — «не уходи». Как будто я уже уходила. Как будто он знал, что я уйду. Как будто он боялся.

Я не ответила. Я просто закрыла глаза и позволила себе не думать. Хотя бы до утра.