Пришел откуда не ждали
Фф
Зима. Холод. Юноша.
Холодный ветер бушевал на отшибе старой деревни. Казалось, что она словно застыла в мёртвом сне: не было слышно ни скрипа половых досок, ни лая собак - только морозное потрескивание, словно сам воздух сжимал бревенчатые стены, заставляя их тихо стонать.
Небо было почти черное, и только маленькие звезды освещали его. Деревня спала.
Посреди этой застывшей пустоты, на пригорке стояла церковь. Деревянная. С потемневшими от влаги бревнами и с невысоким куполом, крест, на котором слегка склонился на бок, будто от тяжести веков.Массивная дубовая дверь с чугунной ручкой, словно бы приглашала в совершенно иной мир.
Холод внутри церкви был особым - не таким, как на улице. Там мороз злой, резкий, а здесь он стоял тягучий, вязкий, будто застывший сироп. Он просачивался сквозь брёвна, заползал в щели, покрывая пол и стены тонкой невидимой плёнкой.Дышать было легко, но каждый вдох словно обжигал ноздри. А на выдохе появлялось белое облачко, которое долго не таяло, а словно плыло в полумраке, пока не исчезало в темноте.
В центре комнаты стоял мужчина лет сорока. Он выглядел крепким и основательным. Широкие плечи словно расправляли чёрную рясу, и даже сквозь плотную ткань была видна мощная, коренастая фигура, привыкшая к физической работе. Это и неудивительно, ведь в деревне было мало народу, а помощь людям всегда была необходима. Он стоял на коленях перед аналоем, на котором покоилось священное писание, но в его поклоне не было ни капли униженности. Это была твёрдая, осознанная покорность, свойственная сильным людям, которые умеют преодолевать себя.
Его волосы, густые и волнистые, цвета тёмного каштана, ниспадали до самых плеч, а на висках виднелась едва заметная седина, как первый иней на сухой траве. Его борода, широкая и густая, почти полностью закрывала адамово яблоко. В ней уже проглядывали первые серебряные нити, но основной цвет оставался глубоким и тёплым, каштановым.
Тишина в церки была густая, только свечи потрескивали да мороз за стенкой похрустывал. И вдруг стук. Глухой, тяжёлый, будто кто-то бил в дверь не ладонью, а всем телом. Раз, другой, третий - и снова тишина, но уже тревожная, насторожённая.
Батюшка поднял голову, прислушался. Он встал с колен, и половицы жалобно скрипнули. Быстро, привычным жестом перекрестившись, он направился к двери. Отперев засов и дернув чугунную ручку, в церковь ввалился юноша. Совсем молодой, лет двадцать, худой до прозрачности, в рваном тулупе. Лицо белое как мел, глаза дикие, мечутся, зрачки расширены до краёв. Он дрожал - то ли от холода, то ли от чего-то другого. Губы шевелились, синие от мороза, но звуков почти не было - только сип, хрип, будто горло сдавили невидимые пальцы.
⁃ «Батюшка...» — выдавил парень, и голос его сорвался на тонкий, молящий писк. — «Помоги... он меня... не отпускает..»
Тело его вдруг выгнуло, будто кто-то дёрнул за невидимую верёвку, из горла вырвался звук — не то стон, не то рык. Он мотнул головой, и глаза его на миг закатились, показав белки.