Глава 13. Эмоция, которой нет в палитре.

– Точно?

– Да.

– Кхм...

– Открывай уже давай, а то меня самого сейчас удар хватит, – буркнул Эррор, нетерпеливо постукивая ногой во вьетнамке по коврику у входной двери. Инк не смог сдержать улыбку, немного скованную из-за малого количества краски, но все равно искреннюю. Продолжая смотреть на любимого полным благодарности и трепета взглядом, взялся за ручку двери и, повернув вниз, нерешительно толкнул. Поджилки затряслись, по крайней мере, метафорически.

Дверь открылась беззвучно, впуская в темное пространство луч света. Гостей встретила гробовая тишина, даже птицы молчали, предпочитая не вмешиваться в хрупкое душевное спокойствие внезапных визитеров. Коридор и часть гостиной, которую было видно из-за угла, остались ровно в том состоянии, в котором их оставили – сюда никто не заглядывал. Пыль не успела образоваться за те дни, что хозяин отсутствовал, но все равно дом казался пустым и совершенно безжизненным. Холодным и, что иронично, бездушным. Художник тяжело вздохнул, сжимая ручку двери с такой силой, что рисковал если не погнуть ее, то точно оставить следы от пальцев. Застыл на пороге, не решаясь сделать шаг вперед, опасливо оглядывая полутемное пространство вокруг, отгоняя назойливые мысли бросить все как есть и просто трусливо сбежать обратно в Антипустоту.

Пожалуй, если бы прошло еще несколько секунд в тишине, то Инк точно бы открыл портал и скрылся с глаз долой, но, чувствуя нарастающую панику, сзади его ободряюще и мягко обняли. Это было легкое, мимолетное касание поддержки теплых родных рук, от которых мурашки побежали по надкостнице, а напряженные пальцы на ручке двери медленно расслабились. Инк поддался немного назад, облокачиваясь на подошедшего сзади Эррора, продолжая пустым взглядом смотреть в недра собственного дома. Зрачки больше не были белыми, но цвета слегка приглушились и разбавились, оставаясь тусклыми.

– Не волнуйся, милый, – негромко произнес Оши, но не давил и ни в коем случае не думал подталкивать вперед, а просто обнял крепче, позволяя Инку сделать первому осознанный шаг. Художник был как никогда благодарен ему за невообразимое терпение и понимание. – Я поставил пару замко́в, как только мы вошли в Пустоту.

Инк кивнул.

Он знал, что последние дни вел себя отвратительно, совершенно эгоистично – полностью закрылся в себе, забыв о чувствах другого, предпочел самокопание и страдание по собственной тяжелой судьбе. Поначалу стремление Эррора растрясти его, привести в чувство или хоть как-то заставить вести себя "обычно" раздражали даже сквозь белую краску, но вместе с тем он был очень сильно благодарен. Любимый пытался вытащить его не потому, что так было нужно и правильно, а потому что переживал. Инк прекрасно осознавал, что Эррору никогда не нравилась белая, да и никому не нравилась, чего уж там, даже самому художнику, но эти несколько тяжелых дней были необходимы, чтобы как следует подумать над ситуацией и решить, что делать дальше.

Являлась ли нынешняя ситуация катастрофой? Неприятным и морально травмирующим событием – возможно, но уж точно не катастрофой вселенского масштаба, которую никак нельзя было исправить. Инк не хотел обвинять Дрима в его суровом решении, не хотел ненавидеть или презирать, но и проигнорировать, сделать вид, что ничего не произошло, тоже не мог. В конце концов, это был не какой-то там незначительный пустяк или случайно пролитый на колени чай, а серьезные обвинения и упреки, которые молча проглотить невозможно. Как-то Эррор сказал, что никто, ни одна живая душа не сможет отнять у Инка его место в Мультиверсе – он был, есть и будет Хранителем альтернатив, нравится это Мечтателю или нет. Хочет выкинуть его из команды? Ладно, пусть так. Обидно, но с этим вполне можно было смириться, ведь художник же жил как-то до встречи с бывшим лучшим другом. Однако то, что в тот день сказал Хранитель позитива, забыть было уже сложнее, пусть ничего нового о себе монстр не услышал.

Стало ли Инку лучше по прошествии этих нескольких дней? Честно говоря, не особо. Из головы не выходили слова Дрима, ситуация продолжала давить невидимым грузом, мешая дышать и думать, а краски... Он начал их пить, но лишь совсем немного, чтобы поверхностно ощущать тень эмоций, чтобы не забыться, чтобы не отвыкнуть. Лучше не стало и сложно сказать когда станет (и станет ли вообще?), но пока что художник не хотел об этом думать, ведь и так посвятил этим самокопаниям последнюю неделю. Хватит. Его ждали альтернативы, дом, обязанности. Его ждал Эррор.

От личной трагедии одного монстра Мультивселенная не схлопнулась, Творцы все так же продолжают развивать свои вселенные, а персонажи – жить свои жизни. Это был естественный ход вещей, который не прерывался, а художник был его частью. Важной и незначительной одновременно.

Инк первый прошел в дом, держа Эррора за руку. Не хотелось появляться через портал посреди гостиной или спальни, решил, что так будет намного правильней. И легче. Дом, который он создал с любовью, под большим вдохновением и страстью, сейчас казался ему чужим. Никчемным. Бесполезным и холодным. Наверное, он всегда был таким, просто художник предпочитал этого не замечать, не придавать значение, ведь всегда намного проще жить в иллюзиях, чем раскрыть глаза и трезво оценить окружение, которое, как выяснилось, может больно бить.

Эррор потянул любимого на кухню. Тут тоже все осталось точно так же, как Инк оставил в последний день: отодвинутый стул, пустая тарелка на столе, а еще какая-то раскрытая на середине книга. Честно говоря, скелет не помнил, что читал в тот день, но это было и не важно, потому что смотреть название никакого желания не было, как и возвращаться к чтиву. Возможно, когда-нибудь потом. В любом случае, это не имело никакого значения, как и множество других вещей.

Оши отпустил его ладонь, и Инк тут же вцепился в спинку стула. Стоял, как неприкаянный, наблюдая за глючным, сунувшим голову в холодильник и тут же вынырнувшим из него, закрывая ладонью носовую кость. По плечам с шипением пробежала волна лагов.

Художник против воли улыбнулся.

– Что ж, оповещаю: тут все давно сдохло, – выдал свой вердикт Разрушитель, снова заглядывая в холодильник, на этот раз предусмотрительно закрыв половину лица собственным шарфом. Даже хозяин дома признал, что запашок был далеко не самый приятный из недр хранящей холод машины. – Могу метнуться в Андерфелл и что-нибудь свистнуть на ужин. Что скажешь?

Инк промолчал. Он смотрел на любимого рассеянными, почти испуганными глазами, не понимая его поведение. Почему он ведет себя так... обычно! Неужели ему нечего сказать? Нечего обсудить? Неужели он совсем не думает о том, что сейчас происходит?! Ужин волнует Эррора больше, чем та проблема, которая вскрылась после слов Дрима, как старый гнойник, который всегда был на видном месте, но пока не трогаешь и игнорируешь, надеешься, что пропадет или сам рассосется? А они игнорировали это всегда, абсолютно всегда: до официальных отношений и тем более во время них.

Но, звезды, этот гнойник никогда не рассосется. И убрать его не получится, и игнорировать тоже больше не выйдет. Раньше это была исключительно проблема Инка, только его, а теперь...

– Эррор, – сжимая фалангами пальцев спинку стула так сильно, что дерево болезненно заскрипело, позвал Хранитель альтернатив, заставив своим холодным голосом показаться обескураженный черный череп из-за дверцы холодильника. Кажется, Оши все же нашел что-то съедобное, потому что у него во рту исчезла сладкая сахарная трубочка.

– Да, радость моя?

Дрим был прав – у Инка и правда не было души. Банальный факт, о котором легко забыть рядом с таким, как Эррор. С любимым, дорогим монстром, которому ты ничего не можешь дать: ни эмоций, ни чувств, ни ответной любви. Ничего не можешь предложить, только жадно и эгоистично потреблять. Инк ничем не отличался от паразита, прицепившись к носителю и пытаясь жить нормально за его счет. Бездушный, мерзкий муляж на нормального и обычного монстра, который только и может, что притворяться, копировать чувства и поведение других, представляя из себя пустую оболочку. Жестоко? Да, но это истина, которую нужно было принять, ведь ничего никогда не изменится.

– Я ничего не чувствую, – ровным голосом произнес монстр, смотря точно в глаза Оши немигающим взглядом тусклых зрачков, – понимаешь?

Эррор удивленно вскинул надбровные дуги.

– Нет, не понимаю.

Инк проигнорировал сильную дрожь между ребер. Наверное, будь у него душа, она металась бы сейчас в агонии, сгорала от боли и бессилия, но в грудной клетке была только пустота и тишина. А еще злость: на себя и на Эррора, который делал вид, что все в порядке и ровно так, как и должно быть! Это выводило из себя, неимоверно бесило, потому что он как никто другой должен понимать и осознавать весь кризис и абсурд этой ситуации.

Он должен понимать, забери его Пустота, что влюбился в бездушную тварь!

– У меня нет души, Эррор!

– А какая-нибудь новая информация будет? – заметно расслабившись, Разрушитель вновь нырнул в холодильник, шурша внутри какими-то пакетами и банками. Хранитель альтернатив отпустил несчастную спинку стула и пересек кухню в два широких шага, рывком дергая на себя монстра и трясущимися пальцами хватая его за грудки. Не хочет слушать добровольно, значит будет принуждение.

– У. Меня. Нет. Души, – делая паузу на каждом слове, художник хватает ртом воздух, почти задыхается, смотря в гетерохромные глаза и не находя в них ничего, что сейчас должен чувствовать собеседник: ни гнева, ни разочарования, ни сочувствия. – Я ничего не могу чувствовать, Эррор. Ни к тебе, ни к кому бы то ни было еще. Я ничего не могу тебе дать. Ничего.

Последнее слово эхом отозвалось во внезапно наступившей тишине.

Хранитель резко умолк, дыша нервно и глубоко, точно только что пробежал как минимум марафон. Пальцы свело от боли – настолько сильно сжали грубую ткань темного пальто. Слова дались очень тяжело, но Инк обязан был произнести их, потому что понимал, что не может лгать ни себе, ни Эррору. Особенно Эррору. Если тот не понимал или не хотел задумываться над очевидным, то теперь у него просто нет иного варианта.

Инк ждал совершенно любой реакции в ответ, но точно не такой... Гнетущую тишину в кухне разорвал смех – искренний, совсем не наигранный. Зажмурившись, глючный запрокинул голову, разразившийся таким громким хохотом, напоминающим старое сломанное радио, что стало неловко. Неконтролируемый магический румянец тронул скулы, пока Инк растерянно рассматривал смеющегося Эррора, который почти согнулся пополам, хватаясь за бока, одним движением руки захлопывая дверцу холодильника, потому что несло из него так, что задохнуться можно.

Руки, сжимающие ворот пальто, дернулись из стороны в сторону, буквально встряхнули, пытаясь привести в чувство эту глючную задницу, но куда уж там, Оши продолжал смеяться, едва стоя на ногах. И будь этот смех издевательским или саркастичным, то кое-кто давно бы уже получил кулаком точно промеж глаз, но Эррор смеялся искренне, и Инк совсем не понимал почему.

– Почему ты смеешься?!

– Потому что ты говоришь глупости, – все еще посмеиваясь, прохрипел глючный, стараясь выровнять дыхание и согнать с лица улыбку, но сделать это было не так уж просто. Продолжая хохотать, стер воображаемую скупую слезу, сверху вниз смотря на любимого, напоминающего удивленную сову с огромными глазницами-блюдцами.

– Это не глупости, – совсем тихо шепчет Инк и вдруг тихо всхлипывает, отпуская ворот пальто. Дыхание нервно прерывалось, плечи дрожали. Горло перехватило почти точно так же, как в тот день, когда он вернулся домой после разговора с Дримом, когда осознание накатило огромной холодной волной, удушая. Он знал, что Эррор не издевался и не планировал как-то задеть, но все равно в груди защемило от боли и бессилия, сдавило так, что во рту появился горький привкус чернил.

Шипящий, трещащий помехами смех стих. Хранитель альтернатив сделал шаг назад, облокачиваясь спиной на закрытую дверцу холодильника. В уголках глазниц собрались капли слез. Руки безвольно повисли плетями вдоль тела, как у куклы-марионетки, ниточки которой безжалостно обрезали. Взгляд остекленел.

Он плакал. Не как плохо играющая актриса в дешевом мыльном сериале – истерично и надрывисто, воя и топая ногами, привлекая к себе всеобщее внимание. Нет. Его горе было тихим, интимным, слезы бусинами стекали по щекам, оставляя влажные дорожки, которые поблескивали от света через окна.

– Я никогда не смогу ответить тебе взаимностью, Эррор. Никогда, понимаешь? – художник говорит эти слова, как приговор, где-то в сердцах надеясь, что они примерно так и подействуют на стоящего рядом скелета. Лучше произнести это сейчас, лучше оттолкнуть здесь, открыть глаза, чем причинить боль потом, когда станет слишком поздно. Или уже стало. – Я не могу чувствовать, не могу любить. Я так хотел бы, клянусь, очень хотел бы... но... но...

– Молчи.

– Я хотел бы любить тебя... – Инк не слушает, хватается руками за голову, не в силах больше смотреть на Эррора. Каждое слово сопровождается жалобным, тихим всхлипом, а холодная дверца холодильника не дает окончательно провалиться в яму собственных самокопаний. – Я хочу любить тебя больше всего на свете. Звезды, я бы все отдал, лишь бы...

Теплые руки обнимают дрожащие плечи, а после осторожно и медленно отнимают ладони от заплаканного лица. Разрушитель притягивает художника к себе, прижимает к груди, не давая не то, что оттолкнуть или вывернуться из объятий, а даже двинуться хоть на немного. Без принуждения, нежно и заботливо. Зажатый в тисках Инк не сопротивляется, не хочет и не может, поэтому обнимает монстра в ответ, цепляется за пальто пальцами, вдыхая запах горького шоколада, которым пропиталась одежда. Запах немного терпкий, но ставший родным за последние годы.

Ничего не хотелось больше говорить. Он не мог. Не мог, звезды свидетели, произнести ни слова, потому что от одной только мысли, что он больше никогда не почувствует этих объятий, не услышит шипящего помехами голоса, никогда не увидит... Нет. Инк не мог даже думать о подобном, потому что Эррор стал не просто другом, не просто каким-то хорошо знакомым монстром, с которым приятно проводить вечера и ночи. Он стал чем-то большим. Чем именно – художник не мог объяснить, не понимал как, но, наверное, если бы не отсутствие души, то он назвал бы это любовью.

Наверное. Если бы знал, что это.

– Мне все равно, Инк. Мне плевать, – твердым голосом проговорил Эррор, кладя подбородок на макушку Инка, поглаживая ладонями дрожащую спину.

Хранитель верил, очень хотел верить в это, но, звезды, как же это было непросто... Даже собственный Создатель отказался от него, не довел до конца историю, бросил на произвол судьбы сходить с ума среди недоделанных черновиков, бездушных кукол. Все, что сейчас имел Инк – друзей и знакомых, дом, свою работу – заслуга исключительно собственных действий.

С самого начала своего существования художник был предоставлен сам себе, мог полагаться только на себя, а совершенные провалы аукались сильно и больно, вынуждая учиться жизни на ходу. Эксперименты с красками и их количеством, первые удачные и не очень удачные знакомства с другими монстрами, прощупывание связи собственного существования и набросков в Дудл Сфере, первые враги, первые друзья – это было его жизнью, терновой дорожкой, которая в конечном итоге привела сюда, в этот дом, в эти объятия. И каждая неудача определенно того стоила.

– Так глупо, – вдруг заговорил Инк, – тебе нравится одна из аномалий, которые ты всегда ненавидел. Ко всему прочему эта аномалия еще и незаконченная.

Эррор нахмурился. Прижимая к себе дрожащего скелета, смотрел на него вовсе не с жалостью и сочувствием, а с полным пониманием. Да, Инк был ошибкой. Эррор тоже был ошибкой. Они оба являлись просто ошибками своей Мультивселенной, поврежденными аномалиями, которые в принципе никогда не должны были появляться и существовать.

И, тем не менее, они оба здесь.

– Незаконченная аномалия? – переспросил Оши, и в голосе скользнуло что-то металлическое, холодное. – А разве не в этом прелесть всех аномалий, а? Все мы являемся просто побочными ветками от канона, которые я хронически не перевариваю, но что с того? Кто сказал, что это плохо?

– Ты?

– Ой да когда это было, – фыркнул Глюк и закатил глаза, как бы говоря, мол, не время сейчас для учений жизни и вообще слушай и не перебивай мне тут. – Мое мнение все равно нихренашечки не меняет, потому что аномалии как появлялись, так и появляются по сей день.

Эррор отстранил от себя Инка, но лишь для того, чтобы обхватить ладонями его заплаканное лицо. Провел фалангами больших пальцев по щекам художника, смазывая влажные дорожки, внимательно всматриваясь в калейдоскоп эмоций, мерцающих в черных глазницах, которые, в конечном итоге, остановились на желтой спирали и розовом сердце. Даже если Инк скрывал свои истинные чувства или пытался это делать, то глаза всегда его выдавали, особенно для Эррора, который наизусть выучил каждый цвет и оттенок.

– Да, дерьмо в жизни случается: твой Творец оставил тебя скетчем, эскизом. И знаешь что? – он склонился ниже, зашептал хриплым от помех голосом точно в приоткрытый рот художника: – Этот эскиз для меня ценнее всех картин, что нарисованы по всяким там вычурным правилам и сюжетам. Я смотрю на тебя, – наклонился еще ближе, – трогаю тебя, – легкое касание скулы о скулу, – целую тебя, – нежный, короткий поцелуй, – и не вижу в тебе ничего "незаконченного". И я никогда не устану говорить тебе об этом. Ты – мой любимый, единственный в своем роде эскиз.

– Но как же?..

– Душа? Да и хрен с ней. Мне плевать и всегда было плевать, Инк. Это совершенно не имеет никакого значения, – он вновь притягивает его к себе, крепко обнимая и договорив так тихо, что это могло бы вполне быть просто игрой воображения: – Потому что я люблю за нас двоих. Люблю и всегда буду любить.

Художник судорожно вздыхает.

– Это слишком эгоистично с моей стороны.

– И что? Я все равно навсегда останусь бо́льшим эгоистом, чем ты, – кривая усмешка, откровенное передразнивание на хмурое любимое лицо, – так что пользуйся мной и моими чувствами без зазрений совести. Великодушно разрешаю.

– Ты невыносим, – Инк почти стонет эти слова, не в силах злиться. О, как он хотел, видят звезды, сейчас наорать на Эррора, но язык просто не поворачивался, потому что этот упрямец вдоль и поперек знал своего возлюбленного и прекрасно умел подбирать слова. Глючный манипулятор. – Но, Рорри, это не меняет факта, что я не могу любить, а лишь...

– Мне все равно, как ты это назовешь, – черный скелет пожимает плечами, всем своим видом показывая, что разговор ему откровенно наскучил и он не видит в нем никакого смысла. Не потому, что его не волновали переживания Инка, а потому, что они были абсолютно беспочвенны. – Мне глубоко насрать, как там трактуют любовь другие, а для меня любовь – это выбор. Я выбираю того, кто имитирует эмоции красками. Выбираю того, кто принял меня целиком и полностью, кто не видит во мне чудовище только лишь из-за моей работы. И выбираю того, кто боится причинить мне боль своей "неполноценностью", даже когда ему самому невыносимо больно. Я выбираю тебя. Каждое утро, каждый день, каждую минуту.

Хранитель альтернатив непроизвольно дергает руку к поясу с флаконами, чтобы выпить хоть немного, чтобы почувствовать больше, но в последний момент сдерживается и просто сжимает пальцами органайзер. Еще буквально пять минут назад он был полон решимости оттолкнуть от себя этого монстра, напугать, разозлить, только бы не причинить боли в будущем, не сделать хуже, чем уже сделал, а теперь... Не знал, что сказать, да и, пожалуй, любые слова сейчас только все испортят. Звезды, и за какие такие заслуги ему снизошел подарок в виде этого глючного ворчливого скелета?

Инк действительно не мог самостоятельно испытывать такие эмоции, как радость или гнев, печаль или отвращение; без красок он совсем ничего не чувствовал, становился абсолютно пустым, как собственные флаконы. Это относилось ко всем "нормальным" чувствам, к которым он привык, но вот любовь... Она ощущалась совершенно иначе. Это было даже не чувство, а необъяснимый груз в грудной клетке, которому невозможно дать название, а, вероятно, никакого названия и не было. Груз просто был. Как факт. Как истина. Не купировался красками, потому что не было такой эмоции в палитре органайзера. Этот "груз" не похож ни на что и в то же время соединял в себе все цвета разом, начиная от радости, а заканчивая гневом и страхом.

Любовь, если подумать, это не только чувство. Это мысли, восприятие, химия в конце концов. Терпение и понимание по отношению к другому, желание менять не партнера, а себя, мир, все вокруг. Это то, что невозможно имитировать или сыграть, если искренно кому-то дорог и кто-то так же дорог тебе. Любовь нельзя симулировать никакой из предложенных цветов, даже розовой, пусть она и давала довольно похожий эффект, но в то же время более грубый и прямолинейный.

Для Эррора любовью являлся выбор. Дрим считал, что Эррор не способен на это, так же, как не способен и Инк. Признаться, слова бывшего лучшего друга так до конца и не отпустили сознание художника, въелись в него, как пятно от кислоты. Прав ли Мечтатель? Да. Бездушный не может полюбить, по крайней мере в привычном для всех понимании. Однако и Эррор был прав, потому что любовь нельзя измерить и даже понять, нельзя обозначить и дать название, как математической величине. Хранитель альтернатив не мог любить душой, которой не было, но он мог любить своими поступками, своим отношением и своей сущностью. Даже находясь под белой, полностью разбитый и уязвимый, его сознание лихорадочно искало максимально безопасное родное место, в котором смогут защитить и понять, в котором никогда не причинят боли. Антипустота с синими нитями – одно-единственное пространство во всей Мультивселенной, где было безопасно. Там был монстр, который мог подарить покой.

Можно ли это назвать любовью? Инк решил, что да.

Дрим может называть это, как угодно. Любой может называть это так, как считает нужным, потому что данное восприятие каждый понимает и принимает по своему. Для каждого "эмоция" любви была своя. Красивая, ужасная, печальная, трагическая, счастливая – это все была любовь. Индивидуальная. Особенная.

В одном художник ошибся: думал, что Эррор все это время игнорировал проблему, не совсем понимал суть положения, но нет... Как оказалось, сам Хранитель не совсем понимал, а вот Разрушитель оказался полностью осведомлен и, более того, давно принял насущную "проблему". Его и правда нисколько не волновала бездушность художника, его неполноценность и связанные с этим тараканы в голове. Он просто принимал его таким, каким он был, и таким, каким он никогда не сможет стать. Не пытался переделать, внушить свои святые истины, даже зря обнадеживать, а просто говорил прямо: "Да, ты бездушен, и да, мне на это наплевать". Как много монстров могли сказать такое в лицо Инку, наперед не думая о том, что могут задеть или обидеть? Пожалуй, только Эррор.

Прокручивая произошедшее с этой точки зрения, все становилось не так уж и ужасно. Была ли это иллюзия и самообман? Возможно. Стало ли легче? Не особо. Художнику по-прежнему не хотелось ни с кем контактировать и натягивать на лицо вынужденную вежливую улыбку, особенно не хотелось думать про Дрима, даже после того, что Эррор с ним сделал. Как он там?.. Неизвестно, но справится в любом случае, особенно с поддержкой Кросса и Блуберри. Разрушитель, безусловно, поступил необдуманно и поддавшись эмоциям, но, с другой стороны, а разве Мечтатель сделал не аналогично? Почему Инк даже сейчас должен думать о ком-то, но не о себе? Почему нельзя побыть эгоистом? Хотя бы сейчас. Естественно он высказал Эррору, что тому не следовало так поступать и в целом влезать в конфликт, на что глючный лишь пожал плечами и буркнул: "Сделал это тогда и сделаю это снова, если потребуется". Художник на эти слова только вздохнул. По крайней мере честно, а Эррор в любом случае был неисправим.

Как бы там ни было, жизнь затворника – это не совсем то, к чему всегда стремился Хранитель альтернатив. Ему нужна была эта неделя, чтобы обдумать произошедшее, чтобы принять сложные важные решения и, пожалуй, закрыть определенные гештальты. Инк не мог не думать о друзьях, переживал за них – даже за Дрима, видят звезды, каким бы засранцем он ни был! – и дал себе слово как-нибудь увидеться с Блу. Ничего, со временем все обязательно придет в норму, потому что иначе и быть не может, а пока что нужно было взять себя в руки и постараться жить дальше эту жизнь в той степени, в которой возможно. Инк даже наброски не проверял в последнее время! Вот с чего определенно стоило бы начать как можно скорее.

Вздохнул. Крепко обнял любимого, прижимаясь к нему всем телом. Без него он бы не справился, не смог выкарабкаться из этой полной гнилья ямы.

– Я расклеился, да? – вдруг спросил Хранитель альтернатив, отлипая от Разрушителя и вытирая ладонью все еще немного влажное от слез лицо. Глючный крутанул в воздухе пальцами, прищурившись, делая вид, что серьезно раздумывает над ответом.

– Немного, – карикатурно скривившись, ответил Эррор спустя несколько долгих секунд. Инк скрестил руки на груди, надув щеки в жесте полного неодобрения и притворного оскорбления чести и достоинства.

– Немного, да?

– Ладно, много.

– А вот здесь, между прочим, можно было бы и соврать, – фыркает художник и отворачивается, задирая голову, всем своим видом показывая глубокую степень обиды, но его зрачки, как и всегда, выдают настроение: розовые сердце и желтая звезда.

– Знаешь, я только что понял, почему у тебя нет души, – внезапно выдал Глюк, поднимая указательный палец вверх. – Потому что я давно забрал ее себе.

– Что? – Инк встрепенулся, хмурясь, ведь серьезный голос Оши совсем не соотносился с тем, что он говорил. – Эррор, это не смешно!

– А я и не шучу, милый. Я говорю чистую правду: твоя душа давно принадлежит мне, хе-хе, – ухмыляется глючный и протягивает вперед руку, приглашая. Художник без заминки вкладывает в чужие пальцы свою ладонь, тут же делая шаг навстречу. – Я хочу быть с тобой.

– Будь, – снова оказавшись в крепких объятиях, из которых его выпустили меньше минуты назад, тут же млеет, когда чужие руки оттягивают светло-коричневый шарф, а черный череп склоняется к татуированной шее. Колени предательски дрогнули, когда шейных позвонков коснулось горячее, прерывистое дыхание. Это были уже не ободряющие нежные объятия, а довольно хозяйское исследование территории. Был ли кто-то против? Нет, совсем нет.

– Я всегда буду поддерживать тебя, – шепчет Эррор, проходя одним из языков между пульсирующими магией симфизами, оставляя следы своей магии и уделяя время каждой затейливой татуировке.

– Руру... – Инк проглатывает стон, не сопротивляясь столь наглому посягательству на собственную шею.

– Я всегда буду любить тебя.

– Люби, – согласие и мольба, которые срываются с языка быстрее, чем он успевает их обдумать. Да плевать, художник и так последние дни держал себя под контролем, не позволял говорить и делать лишнего, так почему должен ограничивать себя сейчас? Раз он решил побыть эгоистом, значит самое время начать именно с этого момента. – Люби, Рорри. Хочу, чтобы ты любил меня. Здесь. Сейчас.

И эти слова стали призывом к действию разом для обоих монстров.

Хлопок шипящего глюками портала, один шаг, второй, и вот оба скелета уже в спальне наверху, в обиталище легкого творческого беспорядка и не заправленной постели. Инк в последний момент успевает отступить подальше от засохшей лужи чернил на полу, но не придает этому совершенно никакого значения, потому что всецело занят только любимым, сосредоточившись на его прикосновениях и поцелуях, которые от шеи спустились ниже: на ключицы и плечи, пробираясь через ворот кофты. Художник попытался перехватить инициативу, но не тут то было... Спустя секунду светло-коричневый шарф летит в сторону куда-то на пол, а Инк тихо стыдливо охает, когда падает спиной на постель, тут же оказываясь под темной нависшей фигурой.

Внутри все сжалось от предвкушения, во рту пересохло так, что пришлось судорожно сглатывать в попытках хоть немного смочить горло. Кажется, в комнате подскочила температура как минимум на пару десятков градусов, стало даже жарче, чем в Хотленде. Перед глазами поплыло, Инк судорожно закрывает лицо руками, чувствуя, как горят щеки, пока пальцы Эррора по-хозяйски забрались под белую футболку, исследуя нижние ребра и внутреннюю часть грудной клетки, касаясь чувствительных мест. Изо рта вырвался тихий, сладкий стон, а тело содрогнулось в нестерпимом желании. Художнику никогда не нужно было слишком много времени, чтобы настроиться на нужный лад, особенно под таким вожделенным партнером.

Пока Эррор нетерпеливо стягивал одежду с Инка, не забывая помечать поцелуями и укусами каждый сантиметр татуированных костей, тот по очереди вытаскивал флаконы из органайзера, молниеносными движениями откупоривая и делая глотки. Один. Второй. Третий. Он выпил каждой краски в равной степени, кроме розовой и желтой – их количество заметно преобладало. Плевать на важность пропорций, плевать на выдержку и баланс, Инк желал чувствовать этим вечером всем спектром положительных эмоций, на который только был способен. Хотел любить, желать, отдавать. Хотел сгорать в объятиях Эррора и сделать так, чтобы любимый сгорал в его.

Органайзер полетел куда-то за пределы постели. Половина флаконов выскользнули из отсеков и, звеня, покатились по полу.

Чуть позже на пол полетела и прочая одежда: пальто, футболки, а следом и штаны. Художник вскользь успевает подумать о романтичном полумраке, который сейчас был бы очень кстати, прежде чем его рот и разум находят более важное занятие – стремительный поцелуй, забирающий крупицы воздуха и любого сопротивления. Два синих, горячих языка проникают в рот, и художник сдается, не в силах подавить в себе гортанный стон. Голова кружится от жара, двухцветные пальцы продолжают исследовать обнаженное тело, изредка и словно бы специально задевая чувствительные пульсирующие магией симфизы внутри грудной клетки, заставляя дрожать и давить в себе новые стоны. Ладони мигом вспотели, перчатки без пальцев противно прилипли к костям, и Инк мысленно выругался, не желая отвлекаться на такую глупость, но...

Эррор заметил этот мимолетный жест нервозности. Посмеиваясь, он разорвал поцелуй, вызывая этим разочарованный стон своего возлюбленного, и, не долго думая, решил помочь ему с перчатками. Нет, не руками. Зубами. Схватившись за самый кончик ткани, медленно потянул вверх, при этом растягивая рот в таком оскале, что художник непроизвольно выгнулся навстречу графитовому телу и требовательно простонал, прикусывая кончик языка. Пустота их забери, а ведь Эррор наверняка даже понятия не имел, как сексуально сейчас выглядел, не знал, как желал Инк перевалить его через себя, подмять и отлюбить так, чтобы каждая косточка в теле не осталась без внимания. Или знал?.. О, он знал, наверняка знал!

Не разрывая зрительного контакта, Хранитель обхватывает ногами таз Разрушителя и резко прижимает к себе, вдавливая в собственные бедра. Забитая глюками душа между графитовых ребер заискрилась магией, загудела от предвкушения и возбуждения. Инк не удержался и коснулся рукой чужой грудной клетки, проведя пальцами ровно напротив души. Довольно прищурился, наблюдая за драгоценным и самым важным для него залаганным сердечком, особенным и всегда желанным.

Его. Только его. Сейчас и всегда.

Эррор навис над Инком, расправившись с перчатками, возвращаясь к поцелуям, к шее, к трепетным прикосновениям. Пальцы нежно поглаживали каждую косточку, усыпанную причудливым узором витиеватых татуировок, слегка царапали ребра и грудину, разгоняя магию в костях. Зубами он помечал каждый шейный позвонок любимого, до красных отметин, до первых капель черной крови, тут же слизывая следы своего присутствия. Укусы, царапины, засосы – все это было доказательством его любви, его желания. Он желал Инка. Доступного, горячего и такого любимого. Исключительно его, принадлежавшего только ему. Они оба принадлежали друг другу, и для этого не нужны были слова подтверждения или вычурные фразы, нет, все было понятно и просто – в каждом прикосновении и поцелуе, мимолетным взгляде и вздохе.

Бордово-желтые пальцы сжали запястья художника, поднимая руки над головой и прижимая их к простыни. Довольно крепко, но без причинения боли, лишь показывая свои намерения на этот остаток дня. Инк покорно подчиняется, сгибает ноги сильнее, не позволяя Эррору отстраниться, и растягивает рот в хитрющей улыбке, от которого у Разрушителя ползут глюки по лопаткам и позвоночнику. Не намек, а прямая просьба.

Оши тихо смеется, оценив настроение своего возлюбленного, но не собираясь так просто ему поддаваться. Инк тоже смеется в ответ, хихикает, как смущенная школьница на уроке анатомии, но смех быстро обрывается, затухая в протяжном стоне. Жар волной прошелся по позвоночнику и ударил в голову, аж искры посыпались из глаз, ведь Эррор, перехватив запястья художника одной рукой, второй нырнул вниз, к его бедрам, останавливаясь на чувствительном и уже порядком влажном тазовом дне. Секунда промедления, и два пальца нажимают на лобковый симфиз, пульсирующий магией. Тихий вой-стон резанул по слуховым каналам, но Хранитель альтернатив не мог сдержаться, не хотел. Миниатюрное тело выгнулось, требуя продолжения.

– Люблю тебя, радость моя, – охрипшим голосом шепчет Оши, наслаждаясь этой сладкой дрожью и тихими, пошлыми подвываниями. – Люблю тебя грустным, веселым, надоедливым и приставучим. Возбужденным и смущенным. Люблю любым. Люблю всего тебя.

– Рорри, ох, пожалуйста...

– Молчи, – просит Эррор, и Инк нетерпеливо сглатывает вязкую слюну, рвано выдыхая через приоткрытый рот. – Просто чувствуй. Позволь себе почувствовать.

И он позволил. Уловил, как дрожат руки Эррора, обычно такие уверенные и крепкие; как его собственное тело отвечает на каждое прикосновение судорожной волной удовольствия и нестерпимого желания. Весь мир в мгновение ока сузился не просто до этой небольшой спальни с творческим беспорядком, а до маленького пространства на кровати, до запаха горького шоколада и чернил. Тяжелое дыхание, влажные поцелуи, жаркие прикосновения и объятия – только это было важно и имело хоть какое-то значение. Для художника перестал существовать мир за пределами этой комнаты, потому что сейчас всем его миром был Эррор.

Инк тихо охает, когда внезапно ощущает горячую сформировавшуюся магию Эррора у своих бедер и таза. Сосредоточиться было непросто, звезды свидетели, но желание было слишком велико, ударяя колоколом по вискам и пуская мурашки. Он наивно дергает закрепленными над головой руками, не серьезно, больше для вида, направляя магию ниже по позвоночнику, почти сразу же вскрикнув от глубокого проникновения.

Эррор на мгновение замер, позволяя любимому привыкнуть и мысленно проклиная себя за поспешность, ведь причинять боль, даже мимолетную, он не хотел. Внимательно смотря в лицо художника, впитывая каждую его эмоцию, начал двигаться – не спеша, глубоко, властно направляя ритм. Каждое движение было одновременно заявлением и вопросом, обладанием и дарением. Он не спускал с Инка глаз, следя, чтобы тому было хорошо, чтобы боль никогда не перевешивала удовольствие. Жаркие, отрывистые стоны – вот, что было сейчас важно. Щеки, густо залитые радужным румянцем, приоткрытый рот, из которого виднелся кончик бледно-розового влажного языка, полуприкрытые глаза с дразнящим, пошлым блеском. Эррор сам не может сдержать тихих, хрипящих помехами стонов, ускоряя фрикции и наслаждаясь не только внешним видом своего партнера, но и его жаром, внутри и снаружи, влажными звуками их тел. Стоны Инка перерастают в хрипы и мычание, пока он просто не изворачивается в приступе неконтролируемой судороги, выгибается дугой и запрокидывает голову назад, громко вскрикивает, отдавая всего себя.

Утробные стоны, вскрики, приглушенный стук костей друг о друга. Они оба полностью забылись в своем удовольствии, наплевав на прошлое и будущее, послав к черту насущные проблемы и просто позволили себе жить здесь и сейчас, любить и быть любимыми.

Вскоре Оши сменил позу: перевалился немного назад, поднимая за собой художника и, подхватив его за бедренные кости, медленно насадил на себя. Глубоко, до основания, запуская зубы в теплую надкостницу на белоснежном плече. Инк, оказавшись на весу и поддерживаемый только ладонями Эррора, контролирующего глубину проникновений, что-то неразборчиво мычит и дрожащими руками обвивает шею глючного, прижимается к нему, усмехаясь на легкую пощипывающую статику от прикосновений, которая не причиняла неудобств, а только больше возбуждала. Двухцветные ребра, теплое вместилище души, приятно вибрировали, и Хранитель мог поклясться, что чувствует, как бьется между ними неосязаемое залаганное сердечко.

Оргазм накрыл резко, горячей волной. Из глаз посыпались искры от жара, от удовольствия, от легкой толики боли, сковавшей ноги и пальцы. Художник вжимается в глючного сильнее, почти до треска ребер, хапая ртом воздух в жалкой попытке хоть немного остудить полыхающий внутри пожар. Без толку. Зажмурившись, роняет голову на плечо Эррора, тихо воя от сильной судороги и непрекращающихся толчков, более рваных и неритмичных. Несложно было догадаться, что и Разрушитель уже на грани. Ох, звезды, Инк готов был самолично помочь любимому получить столь сладкую разрядку, но судя по намертво впившимся в тазовые кости бордово-желтым пальцам и учащенному дыханию – слезть никто не позволит. Собственник. Любимый и наглый глючный собственник.

Дрожа от последствий яркого оргазма, он обнимает черный череп так нежно, как только может, тихо, едва слышно начинает шептать Эррору все пошлые вещи, какие знает и помнит, описывать каждое прикосновение к себе, к нему, все свои эмоции и мысли в данный момент. Как ему хорошо и жарко, как влажно внутри, как трепещет каждая клеточка магии от хриплого из-за помех тяжелого дыхания. Инк хочет довести возлюбленного до высшей грани удовольствия не только своим телом, но и словами.

Эррор кончил следом, уткнувшись лицом в шею Инка с протяжным стоном. Потребовалось несколько секунд, чтобы привести дыхание в норму, по крайней мере настолько, насколько это было возможно. Руки дрогнули, и он не без труда снял с себя художника, трепетно уложив его на смятые простыни, тут же обессиленно падая рядом. Хранитель альтернатив, не желая разрывать физический контакт, вновь крепкого обнял этого глючного скелета, забираясь руками ему под ребра и абсолютно игнорируя следы собственного оргазма на костях. Так плевать, учитывая, что никого из них это сейчас не волновало. Сквозь пелену перед глазами Инк наблюдал за слабыми магическими переливами, поблескивающими между двухцветных ребер. Забитая глюками душа искрилась от возбуждения, метаясь в грудной клетке, как испуганная птица. Он почти физически чувствовал ее тепло, трепещущую магию, всем своим существом желая поймать в ладони и прижать к себе, защитить, уберечь. Хрупкая, беззащитная, особенная. Наполненный нежностью взгляд наблюдал за пульсирующей душой, пока дрожь в теле постепенно успокаивалась, сменяясь на приятную истому.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами и едва уловимым шипением от битых пикселей, изредка пробегающих по бордово-графитовым костям. Эррор не расслабил рук, рассеянно водя пальцами по плечу Инка в отметинах от его зубов, пока тот по-хозяйски поглаживал его ребра с внутренней стороны, довольно щурясь и цепляя фалангами чувствительные места. Никакого дискомфорта. Слова были не нужны, ведь более чем хватало приятных, нежных прикосновений, объятий, безграничной преданности в каждом касании.

Никто никогда не увидит их такими. Никто никогда не коснется так, как они касались друг друга.

Никто.

Замерев рукой на одном из ребер, Инк вдруг поднял взгляд и улыбнулся, наблюдая, как Эррор разомлел настолько, что еще немного и начнет дремать. Ну уж нет! Художник не собирался сдавать позиции так просто, у него еще были планы на этот день, и он ни за что не собирался от них отступать.

Мягко выбравшись из чужих объятий, Хранитель альтернатив приподнялся на локтях и поцеловал Разрушителя настойчивей, чем требовалось, от чего у того рассыпались потрескивающие глюки по всему телу. Раздался приглушенный смех. Это был не покорный, принимающий поцелуй, а самое настоящее наступление – нежное и безоговорочное. Его бледно-розовый язык скользнул внутрь, настаивая, исследуя, отбирая контроль. Эррор издал глухой, удивленный звук, тело на мгновение напряглось, но затем безвольно расслабилось, сдаваясь на волю художника.

– А теперь, – низким, бархатным голосом проговорил монстр, когда один из зрачков изменился со звезды на восклицательный знак, – я хочу, чтобы молчал ты. Хочу, чтобы ты почувствовал то же, что и я. Чтобы знал, что принадлежишь только мне, Руру.

Не дав Оши ответить, Инк опускает руки на графитовые ребра, пересчитывая фалангами пальцев каждое; прикосновения были полны благоговения, но в них сквозила та самая знакомая обоим, упрямая настойчивость. Сегодня Инк был очень послушным и определенно заслужил маленькую награду, которую, конечно же, уже придумал. Улыбаясь, следит за реакцией любимого и, стоило только получить довольную ухмылку в ответ, отключает все тормоза. Твердым движением Инк подтолкнул Эррора, заставляя того перевернуться на живот, не прекращая поглаживания по ребрам с внутренней и внешней стороны. Черный скелет хрипло вздохнул, не сопротивляясь, явно наслаждаясь этой безмолвной игрой, с нескрываемым интересом поглядывая через плечо. Художник тоже наслаждался, ведь ему нравилась та самая покорность ужасного Разрушителя, которую он позволял себе только наедине с возлюбленным, только в этой постели.

Инк устроился сверху, колени по бокам от бедер Эррора, наклонился и прошелся языком по бордовому позвоночнику, вылизывая каждый пульсирующий магией симфиз, почти урча на солоноватый привкус. Его собственное тело горело, магия вибрировала в такт ускоренному ритму души Разрушителя. Видеть этого могущественного, горделивого монстра таким покорным и беззащитным под собой было так прекрасно и непривычно одновременно. Художник словил себя на мысли, что любуется своим партнером, наслаждается каждым его вздохом и дрожью, а непреодолимое, поглощающее понимание, что этот монстр открылся и отдался ему, просто сводило с ума.

Проникновение было медленным, бережным, с безраздельной властью крепко схвативших белых пальцев нижние графитовые ребра, не позволяя отстраниться. Эррор глухо застонал, зарываясь лицом в подушку, по дрожащим плечам прошла сильная волна битых пикселей, негодующе шипя помехами и белым шумом. Инк не спешил, ободряюще поглаживая не только нижние ребра, но и позвоночник, слегка поблескивающий от влажной магии недавнего соприкосновения с языком. Звезды свидетели, сдерживаться было очень сложно, ведь скелет под ним всем своим видом требовал к себе абсолютного внимания.

Инк медленно выдохнул через рот. Нужно было успокоиться самому и приободрить Эррора. Согнулся, осыпая успокаивающими поцелуями позвоночник, помечая каждый бордовый позвонок от шеи до поясницы, начиная вместе с этим медленно двигаться. Он управлял ритмом, то ускоряясь, заставляя Оши хапать ртом воздух в волне наслаждения, то замедляясь, продлевая мучительную, сладкую пытку.

– Инк...

– Тш-ш, – художник жадно сглатывает, не позволяя себе забыться в удовольствии, но соблазн был такой огромный, особенно когда Эррор повернул голову, демонстрируя лицо, залитое магией смущения. – Ты так сладко дрожишь, Руру. Звезды, а еще так сильно сжимаешься.

– Инк!

Художник на это возмущение лишь засмеялся, возвращаясь к уверенным, глубоким фрикциям, когда его перестали сжимать изнутри до звездочек перед глазами. Двигался с поразительной для его обычно хаотичной натуры плавностью. Каждое движение было выверенным, направленным на одно-единственное – доставить наслаждение, позволить любимому окунуться в этот водоворот с головой, полностью и без остатка.

Их второй оргазм был более яркий, потому что накрыл двух монстров практически одновременно. Эррор, сдавленно рыча куда-то в подушку и вцепившись в нее зубами, выгнулся в болезненном и сладком спазме, а Инк с гортанным стоном, в котором смешались торжество и обожание, запрокинул голову, прижимаясь к спине глючного, вжимаясь в него, пытаясь стереть и без того несуществующие границы между телами. Потянулся вперед, обнимая ладонью влажную руку Оши, сжимающую край подушки, переплетая пальцы друг с другом. Сжал. Нежно, показательно, впитывая дрожь и легкое покалывание от глюков. Такое простое прикосновение, но так много значившее для обоих.

На мятые и местами влажные простыни рухнули два уставших, не менее влажных скелета, сплетаясь в крепких объятиях в один тяжело дышащий комок. В висках довольно неприятно пульсировало от слишком ярких эмоций, а тело все еще дрожало после оргазма. Кажется, они все же немного перестарались. Эррора рядом тоже потряхивало, но он искренне и честно пытался это скрыть, прижимая ладонь к лицу, скрывая усталую улыбку. На этот раз Инк понимал, что не смог бы больше выбраться из объятий, даже если бы и захотел. Но он и не хотел.

Разрушитель первым нарушил тишину, его голос был хриплым, разбитым шепотом, но до предела довольным:

– Люблю тебя, радужный засранец.

– Знаю, – просто ответил Хранитель альтернатив, улыбаясь. Зрачки застыли в форме сердца и спирали, обе фигуры горели ярко-розовым. – И я люблю тебя, глючный недотрога.

Оба тихо засмеялись.

Инк прикрыл глаза, прижимаясь к Эррору и размышляя над тем, что рядом с ним, здесь и сейчас, он был по-настоящему счастлив. Настолько, насколько мог быть. Это подтверждалось не только словами и поступками, но даже прикосновениями: нежными, требовательными, желанными. Стены родного дома, которые художник избегал последние дни, показались такими нелепыми и пустыми... Не в плохом смысле, просто Инк осознал, что дом, дарующий покой и безопасность, который он так искал, все это время был рядом. Не окна или стены, не двери и не мебель. Нет. Эррор был его домом, самой надежной крепостью, в стенах которой он мог быть собой – бездушным, эмоционально зависимым, но бесконечно любимым.

Разве этого мало?

Нет, этого было достаточно. Это было больше, чем художник когда-либо мог рассчитывать. Они справятся, постепенно, маленькими шагами, но выберутся из сложной ситуации, в которую сами же себя и загнали. Конечно же Инк понимал, что это полностью их вина: не нужно было скрывать и прятаться, не нужно было играть в опасную игру, потому что она довольно быстро затянула и переиначила правила, но теперь уже ничего нельзя было вернуть назад, оставалось только жить с последствиями. Заниматься самокопанием? Он и так поступал подобным образом последнюю неделю, и к чему это привело? Ни к чему. Совершенно. Загнал в угол себя и заставил волноваться Эррора – вот и весь результат.

Ситуация в любом случае решится. С их помощью или сама собой – это не имело никакого значения. Инк не хотел сейчас об этом думать, не хотел портить такой трогательный и интимный момент полного умиротворения отвратительными мыслями о прошлом, на которое он больше никак не мог повлиять. Пусть все идет так, как идет. Сейчас он будет наслаждаться каждой отведенной секундой, обнимать, согревать теплом, вдыхать любимый запах горького шоколада и послевкусие секса.

К слову, о послевкусии...

Художник неловко заворочался. Влажные простыни прилипли к костям, а ребра и таз слегка чесались от липкой, подсыхающей белесой магии – результат понятной и логичной кульминации. Эррор был не чище, но его это ничуть не заботило, потому что он уже дремал и потуги своего возлюбленного выбраться из его объятий воспринял довольно категорично. Естественно это был не первый и не последний раз, когда Инк помятый тащился в ванную, чтобы смыть с себя все последствия секса, попутно таща за собой и возлюбленного. Только вот сейчас эта глючная разморенная тушка костей никуда тащиться не собиралась.

– Не хочу идти в душ, – буркнул Глюк, насильно прижимая к себе скелета, показательно зевая, как бы говоря, что ни одна сила во вселенной не заставит его соскрести тело с постели. Инк надул щеки, морщась, когда к его бедру прилипло влажное постельное белье.

– А я не хочу спать на грязных простынях, – взбеленился он, выворачиваясь бешеной куницей. К счастью, вполне успешно, потому что сил на сопротивление у Разрушителя не имелось, и он довольно легко разомкнул руки, наивно надеясь, что его оставят после этого в покое. – Давай, Рорри, вставай.

– Нет, – проворчал тот, накрывая голову подушкой. – Меня нет. Уходи.

– Ну что ж, тогда я понесу тебя на ручках.

– Так... Так! Отпусти. Отпусти меня! И-И-ИНК!