1 Глава «До того, как лес заговорил»

Утром Жеводан всегда казался мне серым.

Не мрачным - нет. Просто серым, будто сам Господь, сотворив наши холмы, пожалел для них ярких красок и оставил всё в цвете золы, овечьей шерсти и камня. Серые крыши, серые стены, серые дороги, где после дождя вязла обувь. Серое небо, низкое, тяжёлое, такое, что казалось - протяни руку, и пальцы станут мокрыми от тумана.

Но я любила эти утра. Любила, как дым поднимается из труб ещё до рассвета. Как скрипит дверь хлева, когда отец выходит к скотине. Как мать, не зажигая лишней свечи, находит в темноте миску, муку, нож, словно все предметы сами идут ей в руки. Как Элиз ворчит, если я долго не просыпаюсь, а потом всё равно оставляет мне кусок хлеба побольше.

В тот день я проснулась от холода.

Он сидел в доме, как ещё один жилец: забивался под одеяло, трогал босые ступни, щипал за нос. Я подтянула колени к груди и ещё миг лежала, слушая, как за стеной мать тихо кашляет у очага.

- Мари, - позвала Элиз. - Если ты снова решила умереть в постели, скажи сразу. Я попрошу отца вырыть яму после обеда.

Я открыла один глаз.

Сестра стояла у лавки, уже одетая, с заплетёнными волосами и красными от холода руками. Она была старше меня на три года и потому считала себя вправе говорить так, будто прожила не восемнадцать зим, а все сто. На самом деле Элиз была мягче, чем хотела казаться. Но мягкость свою она прятала за резкими словами, как хорошую ткань прячут от моли.

- Не дождешься, - пробормотала я. - Слишком холодно. Особенно для ямы.

Элиз фыркнула, но улыбнулась краешком губ.

- Вставай. Мать уже тесто замесила. Отец ушёл к овцам.

Я мучительно застонала, закутываясь в одеяло лишь сильнее.

- Мари, - протянула с укором сестра.

Я обреченно вздохнула, но подняться с теплой постели все-таки удосужилась. Доски под ногами тут же обожгли мертвецким холодом. В углу, под грубой шерстяной тканью, лежала моя одежда. Я натянула платье, передник, завязала шнуровку на груди и попыталась пригладить волосы, но они, как всегда, жили своей жизнью. Тёмные, густые, упрямые - мать говорила, что за такие волосы надо благодарить Господа, а не всюду их проклинать. Элиз говорила, что мои волосы похожи на воронье гнездо после драки. И сестре я почему-то верила больше.

Когда я вышла к очагу, мать уже стояла над глиняной миской. Лицо у неё было усталое, но умиротворенное. Матушка была в хорошем расположении духа, а это уже радовало. В слабом свете огня она казалась старше, чем была: морщинки возле глаз, тонкие губы, руки в муке до запястий.

- Доброе утро, maman, - сказала я.

Она подняла глаза.

- Доброе, Мари. Подкинь хвороста. Огонь капризничает.

Огонь у нас всегда капризничал. Как и коза. Как и соседка мадам Лаваль, когда у неё пропадали яйца. Впрочем, у мадам Лаваль яйца пропадали каждый раз, когда ей хотелось с кем-нибудь поругаться.

Я присела у очага, подбросила тонких веток. Пламя нехотя лизнуло сухую кору, затрещало. В доме стало чуть теплее. Запах дыма смешался с запахом теста и парного молока.

Мать посмотрела на меня внимательнее.

- Ты плохо спала?

- Нет.

- Ворочалась.

Я пожала плечами.

- Мне снилось что-то глупое.

- Что?

Я хотела ответить сразу, но сон ускользнул, как рыба из мокрых рук. Я поморщилась.

- Не помню.

Мать по привычке перекрестилась. Быстро, почти незаметно. Она всегда так делала стоило в нашем доме заговорить о дурных снах. Для нее кошмары всегда были предвестником несчастий или болезней.

Я сделала вид, что не увидела. Элиз в это время доставала с полки деревянные миски.

- Мари всегда видит глупые сны. Ей однажды приснилось, что она стала женой мельника.

- Это был кошмар, - сказала я, скривившись, будто во рту внезапно оказался горький лук.

- Вот именно.

Мать бросила на нас строгий взгляд, но в глазах у неё мелькнула улыбка.

Мы ели молча. В нашем доме разговоры по утрам были роскошью: пока солнце не поднялось над холмами, каждый думал о своём. Отец вернулся, когда хлеб ещё не успел подрумяниться. Он вошёл вместе с холодом и запахом хлева - шерсти, навоза, сырого сена. Широкоплечий, с сединой в бороде, он казался частью этого дома, как каменная стена или балка над потолком.

- Одна овца хромает, - сказал он вместо приветствия. - Надо будет осмотреть копыто.

- После мессы? - спросила мать.

- Лучше до мессы. После мессы все потащатся судачить у церкви, боюсь стоит Лаваль вновь заикнуться о своих несчастных кур и у меня вновь заболит голова.

Мы с Элиз тихо засмеялись.

Отец не был злым человеком, просто слова у него всегда выходили тяжёлыми, как камни из-под плуга. Когда я была маленькой, я боялась его молчания. Потом привыкла. Иногда мне казалось, что отец любит нас именно так - молча: починенной дверью, лишним куском хлеба, мешком муки, который появлялся в доме, хотя на него у нас никогда не хватало денег.

После еды мы разошлись по делам. Мне досталась вода. Я взяла вёдра и вышла на улицу. Холод сразу впился в щёки. Над деревней поднимался дым - тонкими серыми нитями, которые путались в тумане. Крыши были влажными, камни блестели. Где-то закричал петух, охрипший от собственной важности. Из соседнего двора донеслось блеяние козы и сердитый голос мадам Лаваль.

- Если она скажет, что я украла у неё яйца, я столкну её в колодец, - пробормотала я про себя.

- Кого? - спросил кто-то за спиной.

Я вздрогнула и едва не выронила вёдра.
У изгороди стоял Пьер Шастель.
Он был в тёмной куртке, с ремнём через плечо и старым ножом у пояса. Темные волосы были у него спутаны после дороги, на сапогах - грязь. Он держал в руке связку заячьих шкурок, а за его спиной виднелся младший брат, Антуа, который пытался оттереть рукавом нос и делал вид, что ему вовсе не холодно.

- Ты подкрадываешься, как вор, - сказала я, чувствуя, что щеки у меня разгорелись сильнее, чем от морозного воздуха.

- И тебе доброе утро, Мари.

Пьер улыбнулся. Не широко - он редко улыбался широко. У него вообще лицо было такое, будто он заранее сомневался во всём на свете. Но когда он улыбался, взгляд становился мягче.

- Доброе.

Антуа высунулся из-за его плеча, его золотистые подобно пшенице пряди качнулись в такт его движению.

- А кого ты хотела столкнуть в колодец?

- Даже не знаю... Может тебя? Наконец облегчу Пьеру и всей деревни жизнь.

Антуа радостно хмыкнул, будто угроза была комплиментом.

- А ты как обычно по утрам сама доброта.

- Стараюсь.

Шастели приходили к нам часто. Не то чтобы мы жили совсем рядом, но в Жеводане расстояния измерялись не дорогами, а привычкой. Их отец, Жан Шастель, знал моего отца много лет. Мать говорила, что они родня через какую-то тётку, чьё имя никто уже толком не помнил, но родня есть родня: на свадьбах сидят рядом, на похоронах стоят плечом к плечу, а если у кого сдохнет корова - помогают разделывать.

Пьер был старшим из сыновей Жана и был ровесником Элизы. Хотя по сравнению с сестрой, он казался куда старше. Возможно дело было в его манере себя держать. Он никогда не болтал попусту, не смеялся над каждой глупостью, не считал нужным доказывать свою силу кулаками, как делали это другие парни. И даже смотрел он как то по другому. Как-то по особенному. Под этим его взглядом мне тут же делалось дурно. Словно я стою под палящим июньским солнцем.

Я ненавидела себя за это.

Он был мне почти братом. Двоюродным, троюродным - какая разница? В деревне родство переплеталось крепче корней. Сегодня тебя зовут кузиной, завтра - племянницей, послезавтра - крёстной сестрой. Но главное оставалось главным: нельзя было думать о нём так, как иногда думалось. Нельзя было замечать, как уверенно он держит плечи, как у него двигаются пальцы, когда он поправляет ремень, как низко звучит его голос по утрам.

Я крепче сжала дужки вёдер.

- Вы к отцу? - спросила я.

- К нему и к твоей матери. Мой отец просил передать, что после мессы зайдёт. Нужно поговорить о ярмарке.

- Опять ярмарка, - сказал Антуа. - Опять взрослые будут торговаться так долго, будто покупают не соль, а королевство.

- Тебя никто не заставляет слушать, - сказал Пьер.

- Меня заставляют стоять рядом и выглядеть прилично. Это хуже.

Я рассмеялась.

Антуа был всего на год старше меня и обладал редким даром раздражать всех вокруг, оставаясь при этом любимцем женщин старше сорока. Они называли его "бедным мальчиком", потому что он вырос без материнской ласки - супруга месье Жана скончалась сразу после родов. Поэтому они всегда угощали его пирогами. Антуа пользовался этим горем с такой ловкостью, что, наверное, сама покойная мадам Шастель, будь она жива, дала бы ему подзатыльник.

- Ты идёшь к колодцу? - спросил Пьер.

- Нет, я решила носить пустые вёдра для красоты.

- Тогда я провожу.

- Не надо, - отчего-то смутилась я.

- Я всё равно иду туда.

- С вязанкой шкур?

- Имеешь что-то против их компании?

Я посмотрела на него.

- Ты невыносим.

- Знаю.

Мы пошли втроём. Дорога к колодцу спускалась между домами, мимо низких стен, заросших мхом, мимо огородов, где земля ещё спала под холодной коркой. Солнце только поднималось, но света от него было мало. Оно висело над холмами бледное, словно вымытая монета.

У колодца уже собрались женщины. Они разговаривали громко, как всегда, когда хотели сделать вид, что не сплетничают.

- ...у мельника опять мешок пропал.

- Не пропал, а спрятан от сборщика податей, - заметила более пышная, по моему, мадам Бонне.

- Тише ты.

- А я что? Я ничего.

- У мадам Лаваль куры перестали нестись.

- У мадам Лаваль даже святые в иконах, наверное, устали от её кур.

Женщины засмеялись. Увидев нас, одна из них махнула мне рукой.

- Мари! Иди сюда. Ты слышала? Вчера в Сог заглянул странник. Говорит, в лесах видели волков совсем близко к пастбищам.

Всего на мгновение, но моя рука дрогнула.

- Волков всегда видят близко к пастбищам, - максимально спокойно отозвалась я, опуская ведро. - В этом нет ничего удивительного.

- Не таких.

- А каких? - поинтересовалась мадам Франц.

Бонне наклонилась вперёд, будто собиралась поведать тайну самому королю.

- Больших. Наглых. Один, говорят, шёл за девочкой почти до деревни.

Что-то холодное шевельнулось у меня под рёбрами. Не страх даже. Хуже. Память.

- Если бы волк шёл за каждой девочкой, о которой рассказывают у колодца, - сказала другая женщина, - у нас бы давно их не осталось.

Другие мадам в ответ лишь засмеялись. Их смех неприятно поцарапал слух. Несмотря на появившуюся вдруг слабость в руках, я без труда дернула веревку и ведро ударилось о воду с глухим всплеском.

Пьер стоял чуть позади. Я чувствовала его присутствие спиной, хотя он молчал. Наверное, он всё понял. Пьер часто понимал то, от чего я сама пыталась отмахнуться.

Антуа же, конечно же, молчать не мог.

- Мой отец говорит, что волки не станут подходить к деревне без причины.

- Твой отец много чего говорит, - заметила мадам Бонне. - Жан Шастель с ружьём родился, вот и думает, что всё на свете можно пристрелить.

Антуа возмутился.

- Он лучший охотник в округе.

- Никто не спорит, парень. Потому и страшно, когда даже лучшие охотники предупреждают о волках.

Я вытащила полное ведро и перелила воду в своё, при этом стараясь ни на кого не смотреть. От тяжести плечо сразу потянуло вниз. Пьер шагнул ближе.

- Давай помогу.

- Я сама.

- Мари.

Он произнёс моё имя тихо. Без насмешки. Без раздражения. Просто - осторожно, будто я была не обычной девчонкой, а чашкой с трещиной, которую нельзя взять слишком резко. И почему-то именно это меня задело сильнее всего. Не слухи. Не волки. Не смех. Жалость.

- Я сказала, сама, - бросила я слишком резко.

Слова сорвались раньше, чем я успела их проглотить.

Женщины переглянулись. Мадам Бонне приподняла брови. Другая женщина отвела взгляд, будто ей вдруг стало неловко. Я почувствовала, как невольно покраснели уши.

Пьер поднял ладони.

- Как хочешь.

Он не обиделся. Он всегда был такой. Чересчур спокойный, моментами слишком правильный. От чего стыд брал лишь сильнее.

Я в спешке подхватила оба ведра и пошла обратно. Однако краем уха все-таки уловила, как женщины полушепотом заговорили:

- Бедная девочка...

- Кто же? Мари?

- Ты что не слышала? Ах, точно. Ты же тут совсем немного, не застала.

- Что именно? - любопытно донеслось от мадам Франц.

- Мари в детстве чуть не загрызли...

- ...не успел бы месье Жан.

Эти обрывки фраз казались хуже раската грома. Они заставляли меня вспоминать то, о чем хотелось забыть. От чего бежишь, как от разгорающегося пожара.
"Это было восемь лет назад. Мари, успокойся" - твердила я у себя в голове. Но почему-то сердце не переставало бешено биться, а желудок скручивать в тугой узел.

- Мари! - позвал Антуа.

Я не ответила.

Вода плескалась через край, холодными каплями попадала на юбку. Через несколько шагов пальцы заболели так, что захотелось бросить всё в грязь. Но я упрямо шла дальше.

- Мари, подожди!

Я услышала, как он побежал следом. Его шаги были быстрыми, неровными. Пьер шёл тише, но я знала, что он тоже рядом. Я чувствовала это спиной - как чувствуют приближение дождя ещё до первой капли.

- Они дуры, - выпалил Антуа, догнав меня. - Не слушай их.

- Я и не слушаю.

Голос получился слишком резким. Слишком высоким. Антуа замолчал на пару шагов, потом упрямо добавил:

- Всё равно они дуры.

Я резко остановилась.

Вода в ведрах качнулась и снова плеснула мне на юбку. Холод сразу пробрался к коленям. Антуа едва не врезался в меня, но успел затормозить, подняв руки, будто я была не девчонкой с водой, а сердитым быком на ярмарке.

- Спасибо, - сказала я. - Теперь мне гораздо легче.

- Я хотел сказать...

- Я поняла, что ты хотел сказать.

- Нет, не поняла.

-Антуа.

- Что?

- Я ценю твою заботу, но лучше помолчи.

Он открыл рот. Потом закрыл. На его лице появилось такое мучительное выражение, будто я заставила его проглотить живую лягушку. Пьер, конечно, ничего не сказал. Только подошёл ближе и без спроса взял одно ведро из моей руки.

Я хотела возмутиться. Правда хотела.
Но пальцы уже почти не слушались, а ладонь горела от верёвочной ручки. Поэтому я лишь выдохнула через нос и пошла дальше.

- Это не значит, что я согласилась, - буркнула я.

- Конечно, - спокойно ответил Пьер.

- И не думай, что теперь можешь всё время таскать мои ведра.

- Даже не мечтал.

Антуа фыркнул. Я бросила на него хмурый взгляд, и он тут же сделал вид, что рассматривает грязь под ногами.
Я не удержалась и тоже улыбнулась. Только слегка, почти незаметно, будто улыбка была чем-то постыдным.

Когда мы подошли ко двору, отец уже осматривал хромую овцу. Элиз держала животное за голову, прижимая к себе. Овца страдала так выразительно, будто ей отрезали ногу, хотя отец всего лишь чистил копыто.

- Шастели пришли, - сказала я.

- Вижу, - буркнул отец, не поднимая головы.

Пьер поставил ведро у двери.

- Мой отец будет после мессы.

- Пусть приходит. Только без своих советов, как мне продавать шерсть.

- Этого я вам, к сожалению, обещать не могу.

Элиз взглянула на Пьера и чуть заметно улыбнулась.

- Отец, ты просишь невозможного. Жан Шастель без советов - всё равно что священник без проповеди.

Отец хмыкнул. Это у него означало смех.
Мы занесли воду в дом. Мать поблагодарила Пьера, дала Антуа кусок ещё тёплой лепёшки, и тот мгновенно стал самым счастливым человеком в Жеводане. Пьер отказался, но мать всё равно сунула ему еду в руки.

- Возьми. Ты худой.

- Я не худой, мадам, - ответил тот.

- Не спорь.

Он подчинился. Мать умела заставить человека взять хлеб так, будто это был не жест доброй воли, а церковный закон.
Пока она хлопотала у очага, я заметила, что Пьер смотрит на меня. Не долго - всего мгновение. Но взгляд был странный. Внимательный. Будто он хотел что-то спросить, но передумал.

Не в силах выдержать такое настойчивое внимание, я опустила взгляд и краем глаза заметила грязь под ногтями. Я не помнила, когда успела так испачкаться. Может это было вчера, когда я помогала отцу в хлеву? Как же неловко.

***

К мессе деревня ожила.

Люди выходили из домов наряднее обычного: женщины в чистых чепцах, мужчины в куртках без заплат - или с заплатами, но наименее заметными. Дети бежали впереди, пока матери не ловили их за воротники. Колокол звонил над крышами, и звук его плыл по утреннему воздуху тяжело и торжественно.

Я шла рядом с Элиз. Мать и отец - чуть впереди. Шастели присоединились к нам у поворота.

Жан Шастель был высоким, сухим мужчиной с острым лицом и глубоко посаженными глазами. Рядом с ним даже дорога казалась прямее. Он держался так, будто всё вокруг - лес, люди, звери, погода - подлежало оценке: опасно или нет, полезно или нет, стоит пороха или не стоит.

На плече у него висело ружьё, хотя к церкви с ружьём ходили редко. Но Жан Шастель был из тех людей, кому никто не говорил «нельзя».

- Доброе утро, брат, - сказал он моему отцу.

- Доброе.

- После службы поговорим.

- Знаю.

- Я слышал, волки спустились ближе к Лангону.

Отец покосился на него.

- У колодца уже слышали все.

- У колодца слышат раньше, чем в Версале.

- И врут больше.

Жан Шастель не улыбнулся.

- Иногда бабьи страхи бегут впереди беды. Но иногда они её чуют.

Мне стало неуютно. Я посмотрела на лес за холмами. Он стоял тёмной полосой, неподвижный, густой. Днём он был просто лесом: хворост, грибы, ягоды, пастбищные тропы. Но по утрам, когда туман ещё цеплялся за деревья, казалось, что среди лесной гущи и листвы за нами кто то наблюдает.
Я поёжилась.

- Замёрзла? - спросила Элиз.

- Нет.

Она поправила мой платок.

- Врёшь.

- Ты тоже всё время врёшь.

- Я старшая. Мне можно.

Я фыркнула.

Перед церковью уже толпились люди. Кто-то обсуждал ярмарку, кто-то урожай, кто-то новую трещину в церковной стене, которую все замечали уже третий год, но каждый раз удивлялись, как в первый. У входа стояла мадам Лаваль, тонкая и злая, как сухая ветка. Она смерила меня взглядом.

- Мари, - сказала она, - ты утром не проходила мимо моего двора?

Я вздохнула.

- Нет, мадам, - соврала я.

- Странно. У меня опять пропали яйца.

Антуа за моей спиной прыснул.

Я повернулась к нему и прошипела:

- Ни слова.

Но он уже сиял.

- Мадам Лаваль, может, ваши куры несут яйца прямо в рай? Они же у вас такие благочестивые.

«Прямо, как вы», - неловко повисло в воздухе недосказанное.

Мадам Лаваль открыла рот. Потом закрыла. Затем снова открыла, но колокол ударил громче, и нас всех потянуло внутрь.

В церкви пахло воском, сыростью и людьми. Каменные стены держали холод лучше любого погреба. Я опустилась на скамью рядом с Элиз. Впереди стояла статуя Богоматери - бледное лицо, опущенные глаза, младенец на руках. Я часто смотрела на неё во время службы и думала, что она выглядит не столько святой, сколько уставшей.

Священник говорил о терпении. О смирении. О том, что каждый несёт свой крест, и не нам выбирать его тяжесть.
Я слушала вполуха.

Мои мысли то и дело возвращались к волкам. Необъяснимое беспокойство осело где-то в районе желудка. Хотя казалось бы пора уже забыть, но сегодня разговоры о них цеплялись ко мне странно, будто репьи к юбке.

Большие. Наглые. Шли за девочкой до деревни.

Я представила жёлтые глаза между деревьями - и вдруг мне стало не по себе. Сразу вспомнились обрывки из прошлого: тяжелое хриплое рычание, тонущее в моем детском плаче, серо-бурая шерсть на фоне промерзлой земли, горячее дыхание у самого лица и слюна, тянущаяся с раскрытой пасти.

Я резко вдохнула.

Элиз повернула голову.

- Что с тобой?

- Ничего.

- Ты побледнела.

- Здесь холодно.

Она взяла мою руку. Её теплые пальцы накрыли мои и мне тут же сделалось легче. Внезапное наваждение пропало, будто его и вовсе не было. Однако плечи все еще немного подрагивали.

После службы люди не расходились. Так было всегда. Месса заканчивалась, но настоящая деревенская жизнь только начиналась: обмен новостями, договоры, просьбы, жалобы, чужие беды, которые все обсуждали с большим усердием, чем свои.

Отец ушёл говорить с Жаном Шастелем. Мать задержалась с женщинами. Элиз позвали помочь мадам Бонне с какой-то тканью. Я осталась у стены церкви, глядя, как дети гоняются друг за другом между могилами, пока старики делают вид, что их это возмущает.

Пьер подошёл неслышно.

На этот раз я не вздрогнула. Только сказала:

- Плохая привычка.

- Что именно? - не сразу понял Пьер.

- Вот так каждый раз подкрадываться из-за спины.

Тот лишь хмыкнул.

- Но ты же заметила.

- В этот раз, а в следующий может что-нибудь прилететь.

- Например?

- Например то же ведро.

- А если у тебя его не будет? - хмыкнул он.

- Значит прилетит что-нибудь другое.

Он встал рядом, не слишком близко. Некоторое время мы молчали.

- Тебе стало плохо в церкви, - сказал он.

Я нахмурилась.

- Ты следишь за мной?

- Нет.

- Тогда откуда знаешь?

- Я видел.

- Это и значит следить.

Он посмотрел на меня спокойно.

- Ты всегда споришь, когда не хочешь отвечать.

- А ты всегда говоришь так, будто старше меня на двадцать лет.

- Я старше.

- На три года.

- Иногда трёх достаточно.

Я отвернулась. Меня раздражало, что он замечает слишком многое. Раздражало и то, что рядом с ним хотелось говорить правду.

- Просто закружилась голова, - сказала я. - Ничего особенного.

- Ты уверена?

- Нет, Пьер, я умираю. Но решила сделать это после обеда, чтобы не расстраивать мать.

Он всё-таки улыбнулся.

- Тогда я не буду мешать.

- Благодарю.

Снова молчание.

У стены, возле старого надгробия, Антуа пытался доказать двум мальчишкам, что может перепрыгнуть через каменную ограду. Элиз спорила с мадам Бонне, держа в руках край синей ткани. Мать смеялась чему-то, что сказала соседка. Отец и Жан стояли в стороне, серьёзные, с одинаково нахмуренными лицами.
Всё было обычным.

Таким обычным, что потом, вспоминая этот день, я долго не могла понять, где именно в нём пряталось начало беды. Может, в разговорах о волках. Может, в моём сне. А может, беда уже давно жила рядом с нами, просто до поры ходила тихо.

- Мари, - донеслось тихое от Пьера.

- Что?

Он помедлил.

- Если волки и правда подошли ближе, не ходи одна к дальнему пастбищу.

Я нервно усмехнулась.

- Ты теперь тоже будешь давать советы, как твой отец?

- Если надо.

- Я не маленькая.

- Я знаю.

Он сказал это так просто, что у меня вдруг сжалось сердце.

Я посмотрела на него. Хотела ответить резко, как всегда. Хотела сказать, что мне не нужна охрана. Что я знаю наши тропы лучше многих. Что волки не утащат меня средь бела дня. Но слова застряли поперек горла.

Потому что Пьер смотрел не насмешливо и не свысока. Он правда тревожился. За меня. И это было хуже любого спора.

- Хорошо, - сказала я еще тише. - Не буду.

Он кивнул. К нам подбежал Антуа, раскрасневшийся и довольный.

- Я перепрыгнул!

- И не сломал шею, - сказал Пьер. - Чудо Господне.

- Ты не видел! Мари, скажи ему, что это было великолепно.

- Я видела только, как ты чуть не задел ногой могилу старого Бертрана. Если он встанет ночью и придёт за тобой, я лично открою ему дверь.

Антуа задумался.

- Ну и ладно. Вдруг он принесёт яйца мадам Лаваль?

Я расхохоталась. Пьер тоже тихо засмеялся. И на мгновение всё стало лёгким. Даже серое небо. Даже холод. Даже разговоры о волках, которые бродили где-то за лесом, далеко от нас, в неосязаемых страхах.

***

После полудня Жан Шастель пришёл к нам, как и обещал.

Мужчины сидели у стола, говорили о шерсти, соли, цене на муку и дороге к ярмарке. Мать резала лук, Элиз штопала отцовскую рубаху, я чистила морковь, а Антуа, получив ещё один кусок хлеба, рассказывал мне шёпотом о своём прыжке через ограду уже в третий раз. Пьер стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и слушал взрослых.

- Дорога через лес короче, - сказал Жан.

- И грязнее, - ответил отец.

- Через холмы дольше.

- Зато телега не застрянет.

- Если дождя не будет.

- Дождь будет, - сказала мать, не поднимая головы.

Все посмотрели на неё. Она лишь пожала плечами.

- У меня колени ноют. Значит, будет дождь.

Жан Шастель кивнул так серьёзно, будто это был довод лучше карты.

- Тогда через холмы.

Потом разговор снова свернул к волкам.

- У Лангоня пастухи видели следы, - сказал Жан, мельком бросив на меня взгляд.

Я сделала вид, будто не заметила.

- Весной волки голодные, - ответил отец.

- Это не только голод. Они смелеют.

- Или люди трусливее становятся.

Жан посмотрел на него тяжело.

- Не путай осторожность с трусостью.

Отец ничего не ответил. В доме стало тише. Даже Антуа перестал жевать.

Я продолжала чистить морковь, но нож вдруг соскользнул и полоснул по пальцу.

- Ай!

Кровь выступила сразу - яркая и алая. Она тут же залила ладонь и закапала на дощатый пол.

Мать встревоженно обернулась.

- Мари?

Элиз моментально оказалась рядом.

- Покажи.

- Всё хорошо, - попыталась спрятать палец в рукаве платья, из-за чего он тут же побагровел.

- Покажи, - уже настойчивее донеслось от сестры.

Она выхватила мою руку и тут же обмотала палец своим платком. Её лицо было спокойным, но глаза выдавали беспокойство.

- Неловкая, - буркнул отец, но без злости.

- Бывает, - сказала мать.

Только Жан Шастель молчал. Он смотрел на мою руку, потом на лицо, будто что-то пытался вспомнить.

К вечеру Шастели ушли. Дом снова стал нашим: тихим, тесным, пахнущим дымом и хлебом. Дождь действительно начался - сначала мелкий, почти невидимый, потом настойчивый. Он стучал по крыше, стекал по стенам, превращал двор в тёмную кашу.

Отец рано лёг. Мать убрала посуду. Элиз села у огня и стала расчёсывать волосы. Они у неё были светлее моих, мягкие, послушные. Я всегда завидовала им, хотя никогда бы не призналась.

- Дай, я заплету, - сказала я.

Она удивилась.

- А как же палец?

- Уже не так сильно болит.

- Уверена?

- Элиза, я ведь могу и передумать.

Она сразу притихла. Я знала: сестра любила, когда я возилась с её волосами, хоть и делала вид, что оказывает мне великое одолжение.

- Ладно-ладно, - сдалась та сразу. - С чего вдруг такая доброта?

- Хочу потренироваться. Когда стану женой мельника, надо будет выглядеть прилично.

Элиз рассмеялась и протянула мне гребень.

Я села за её спиной. Волосы у неё пахли дымом и лавандой. Я разделила пряди, начала плести косу. За окном шумел дождь. Мать тихо напевала себе под нос у стола.

- Ты сегодня странная, - сказала Элиз.

Мои пальцы замерли.

- Нет.

- Да.

- Ты тоже.

- Я всегда странная.

- Вот именно. Значит, тебе можно, а мне нет?

Я продолжила плести.

- Просто устала, - после некоторой заминки произнесла я.

- Тебе снилось что-то дурное?

Я посмотрела на её затылок.

- Почему все спрашивают про мои сны?

- Потому что ты говорила во сне.

- Что?

Элиз молчала.

- Что я говорила?

Она повернулась ко мне. В свете огня лицо её стало серьёзным.

- Не слова. Скорее... звуки.

Я попыталась улыбнуться.

- Может, я храпела.

- Может, - хмыкнула сестра. - Как раз в твоей манере.

Я слегка дернула ее за косу.

- Эй!

- А нечего на меня наговаривать!

- Я не наговариваю, я свидетель, - Элиз потерла затылок и покосилась на меня. - Почти пострадавшая.

- Пострадавшая у нас я, - сказала я и подняла перевязанный палец. - Между прочим.

- Тогда плети осторожнее, бедная мученица.

Я фыркнула, но косу ослабила. Элиз довольно выпрямилась, будто победила в важном споре.

Ночью я долго не могла уснуть. Дождь шёл и шёл. Отец храпел за перегородкой. Мать иногда кашляла. Элиз дышала ровно рядом со мной. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту. Где-то далеко, за деревней, завыл волк.

Звук был протяжный, тонкий, жалобный. Обычный волчий вой - такой мы слышали не раз зимой и ранней весной. Но в ту ночь от него у меня по коже побежали мурашки.
Я крепко зажмурилась, подтянула одеяло к подбородку и прошептала молитву, которую знала с детства. Слова путались. Я начала снова. Потом ещё раз.
Вой повторился. Ближе. Элиз заворочалась рядом.

- Мари? - сонно прошептала она.

- Спи.

- Ты дрожишь.

- Мне холодно.

Она придвинулась и накрыла мою руку своей. Как в церкви. Как всегда, когда я была маленькой и боялась грозы.
За стенами дома шумел дождь. Над крышами стелался дым. В хлеву беспокойно шевелились овцы. А за холмами, в мокром чёрном лесу, снова завыл волк.

Я тогда ещё не знала, что скоро весь Жеводан будет слушать эти звуки по ночам.

И не знала, что однажды люди станут запирать двери не от волков. А от чудовища, что притаился совсем неподалеку.