Вот это встреча...
Утро началось с того, что кто-то на первом этаже уронил что-то тяжёлое, — раздался грохот, потом сдавленный смех, потом шиканье, — и я открыла глаза и увидела, что Вера уже не спит: она сидела на своей кровати, с растрёпанными волосами, в мятой футболке, и смотрела в окно, за которым светило солнце и пели птицы.
— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Там Лена с Димой что-то разбили. Кажется, вазу.
— Хорошее начало дня, — сказала я, потянулась, села.
— Обычное, — Вера встала, потянулась так, что хрустнули плечи, — пойдём, посмотрим, что они там натворили.
Мы спустились вниз — и застали картину: Лена стояла посреди террасы с осколками в руках, Дима держал совок, оба выглядели виновато, — и когда увидели нас, Лена тут же начала оправдываться.
— Это не я! Это он толкнул!
— Я не толкал! Ты сама задела!
— Я не задевала, ты просто большой и неуклюжий!
— А ты маленькая и везде лезешь!
Вера посмотрела на них, вздохнула, — и сказала:
— Ваза стоила триста рублей. Успокойтесь.
— Мы думали, она дорогая, — сказал Дима.
— Она из «Икеи».
— Тогда ладно, — Лена выдохнула, засмеялась. — Я думала, ты нас убьёшь.
— Я подумаю об этом позже, — сказала Вера, — а пока идите собирайте вещи, вы уезжаете через час.
Начались сборы — шумные, суетливые, с беготнёй по дому, с поиском забытых вещей, с криками «кто видел мой телефон», с Димы, который не мог найти вторую сандалию, — и я стояла в стороне, смотрела на это, и улыбалась, потому что в этом хаосе было что-то настоящее.
Соня с Артёмом вышли последними — сонные, довольные, с теми лицами, которые бывают у людей, проведших хорошую ночь, — и Соня подошла ко мне, обняла, сказала:
— Ты классная. Приезжай ещё.
— Приеду, — сказала я, и это была правда.
Артём пожал мне руку, сказал что-то про «хорошего человека», Лена поцеловала в щёку, Дима помахал из машины, — и вот машины одна за другой выехали со двора, и стало тихо, и во дворе остались только мы с Верой, разбитая ваза, пустые бутылки и запах вчерашнего костра.
— Наконец-то, — сказала Вера, оглядела двор, — теперь можно жить.
---
Завтрак мы готовили вместе — и это было весело, шумно, вкусно. Вера достала муку, молоко, яйца, — и поставила на стол, и сказала:
— Ты умеешь блины?
— Умею.
— Тогда ты за тесто, я за начинку.
Она включила музыку — старую, из восьмидесятых, с синтезаторами и глупыми припевами, — и тут же начала пританцовывать, пока резала яблоки, и я смотрела на неё и не могла не засмеяться, потому что она двигалась совершенно бездарно и абсолютно счастливо одновременно.
— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.
— Ничего. Ты ужасно танцуешь.
— Я знаю, — она ничуть не обиделась, — но мне всё равно. Присоединяйся.
Я не собиралась, но она протянула мне руку, и я взяла, и вот мы уже скакали по кухне вдвоём, как сумасшедшие, размахивая венчиком и ножом, чуть не роняя муку и яйца, хохоча так, что стены дрожали.
— Осторожно, тесто! — крикнула я.
— Плевать на тесто! Танцуй!
Мы танцевали, пока песня не кончилась, — и когда кончилась, я стояла, запыхавшаяся, с мукой на щеке, с волосами, выбившимися из хвоста, и чувствовала, что счастлива, — просто, бесхитростно, по-настоящему.
— Вот теперь ты настоящая, — сказала Вера, глядя на меня. — А то вчера весь день была как статуя.
— Я не статуя.
— Статуя. Красивая, но статуя. А сейчас — живая.
Я не нашлась, что ответить, — и просто вернулась к тесту.
Блины получились отличные — тонкие, кружевные, с хрустящими краями, — мы ели их со сметаной, с яблоками, с мёдом, с ягодами, которые Вера достала из морозилки, — и разговоров было столько, что мы просидели за столом больше часа, обсуждая работу, коллег, офисные истории, планы на будущее, — и я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы этот завтрак заканчивался.
Но он закончился — мы убрали со стола, помыли посуду, — и тогда Вера сказала, как бы между делом:
— Слушай, у меня к тебе предупреждение. Сегодня вечером, может быть, заедет мой брат. Ему нужно забрать кое-какие вещи из его кабинета — он здесь иногда работает.
Я остановилась, посмотрела на неё.
— У тебя есть брат?
— Есть, — сказала Вера, спокойно, без эмоций. — От другой женщины. У отца была вторая семья, долгая история. Мы не особо общаемся, но иногда видимся. Он нормальный. Просто... мы не близки.
— Понятно, — сказала я, и не стала расспрашивать дальше, потому что видела, что она не хочет об этом говорить. — А он кто? Чем занимается?
— Бизнесмен, — сказала Вера коротко. — Своя компания.
— А почему ты никогда о нём не говорила? Мы же с тобой работаем вместе, болтаем каждый день.
Вера пожала плечами, посмотрела в сторону.
— Не знаю. Не люблю об этом. У нас с ним странные отношения — он старше, он всегда был отдельно, у него своя жизнь. Я не привыкла его обсуждать.
— А как его зовут?
— Влад, — сказала она, и я кивнула, не придав этому значения, потому что в этом городе могло быть сто Владов, а я не собиралась складывать два и два там, где не было никакой связи.
— Ладно, — сказала я. — Не буду лезть.
— Спасибо, — сказала она, и мне показалось, что она выдохнула.
---
К часу дня мы сидели на террасе с книгами — Вера читала какой-то нон-фикшн про мозг, я листала роман, который взяла с собой, — и солнце припекало так, что хотелось снять всё и убежать к воде. Я закрыла книгу, посмотрела на Веру.
— Слушай, пойдём искупаемся?
Она подняла глаза, посмотрела на часы, — и покачала головой.
— Не могу. Хочу дождаться брата, он обещал заехать днём. Но ты иди. Обязательно иди. Не сиди тут из-за меня.
— Точно?
— Точно. Иди, наслаждайся. Озеро сейчас тёплое, я утром проверяла.
— Ладно, — сказала я, встала, пошла в дом переодеваться, — взяла полотенце, телефон, надела купальник, сверху — лёгкое платье, — и вышла, и пошла по тропинке через лес, и лес был ещё красивее, чем вечером: светлый, солнечный, с пятнами света на земле, с запахом хвои и нагретой смолы.
Озеро в дневном свете оказалось совсем другим — не таинственным, не чёрным, а зелёным, прозрачным, с бликами на воде, с камышами, которые шелестели на ветру, с берегом, поросшим мхом и мелкой травой. Я разделась, вошла в воду медленно, — и вода была тёплой, мягкой, обнимающей, — и я поплыла, и плыла долго, до самого центра, где было глубоко, и лежала на спине, глядя в небо, и не думала ни о чём.
Потом я вышла на берег, села на камень, — и достала телефон, и стала фотографировать: воду, камыши, лес, отражение облаков, — и в какой-то момент поймала себя на том, что улыбаюсь, и поняла, что не помню, когда в последний раз фотографировала что-то просто так, для себя, а не для работы.
Я пробыла на озере почти три часа — плавала, лежала, читала, дремала, — и когда наконец собралась идти обратно, солнце уже стояло низко, и тени вытянулись, и воздух стал прохладнее.
---
К дому я подошла около четырёх — с мокрыми волосами, с загорелыми плечами, с полотенцем через руку, — и когда вышла из леска на двор, то остановилась, потому что увидела на террасе две фигуры: Веру и мужчину.
Высокого. В тёмной рубашке. С прямой спиной.
Я замерла на месте, не веря глазам, — и в этот момент он обернулся, и я увидела, что это Влад.
Влад.
Мой начальник. Тот, ради кого я приехала в этот город. Тот, чьё имя я носила в голове каждый день. Тот, за кем я собиралась охотиться.
Он стоял на террасе своей сестры.
Он был братом Веры. Тем самым братом, о котором она говорила утром. Тем самым Владом, чьё имя она назвала так буднично, что я не придала этому значения. Вера знала, что я работаю у её брата. Знала с самого начала. Просто не говорила.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, — но удержалась, не показала ничего, только медленно пошла дальше, и когда поднялась на террасу, Вера посмотрела на меня, и в её глазах было что-то похожее на извинение.
— Ева, — сказала она, — я так понимаю, ты не знала, что мой брат — это твой начальник.
— Не знала, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Ты не говорила.
— Не говорила, — согласилась Вера. — Я вообще не люблю про него рассказывать.
Влад стоял молча, смотрел на нас обеих, — и в его взгляде было удивление, которое он не пытался скрыть.
— Ты знала, что она у меня работает? — спросил он у Веры.
— Знала, конечно. Она дизайнер в твоей компании. Я просто не говорила ей, что ты — мой брат.
— Почему?
— Потому что это неважно, — сказала Вера спокойно. — Или важно, но не так, как ты думаешь. Я не хотела, чтобы она смотрела на меня иначе. И не хотела, чтобы ты смотрел иначе на неё.
Повисла пауза. Я стояла с полотенцем в руках, с мокрыми волосами, и чувствовала, что попала в какую-то странную, неловкую ситуацию, из которой не знала, как выйти.
— Ладно, — сказала Вера, — это всё ерунда. Ева, садись, ты, наверное, устала. Влад, ты тоже садись. Чай будешь?
— Буду, — сказал он, сел, посмотрел на меня, и я поняла, что он смотрит иначе, чем в офисе: не как на сотрудника, а как на женщину, которую видит впервые в неформальной обстановке, — с мокрыми волосами, с загорелой кожей, в лёгком платье, без макияжа, — и что он это замечает.
— Хорошо выглядите, — сказал он. — Отдохнувшая.
— Спасибо, — сказала я. — Озеро здесь прекрасное.
— Знаю, — сказал он. — Я тут вырос, можно сказать.
Вера встала, посмотрела на нас обоих, — и сказала:
— Слушай, Влад, раз ты уже здесь, оставайся до вечера. Я картошку почищу, салат сделаю, посидим.
Он помолчал, посмотрел на часы, — и я видела, что он колеблется, что у него есть дела, что он не привык оставаться.
— Я не планировал, — сказал он.
— Ник вто не планировал, — сказала Вера. — Останься. Ты сто лет у меня не был.
Он вздохнул, посмотрел на неё, — и сдался.
— Ладно. Но ненадолго.
— Отлично, — Вера хлопнула в ладоши, — тогда вот что: ты, — она показала на него, — и ты, — она показала на меня, — идёте в лес за грибами. Тут рядом, десять минут. А я пока картошку почищу, салат настругаю. Идёт?
— Я не умею собирать грибы, — сказала я.
— Научишься, — сказала Вера. — Он умеет. Пусть показывает.
Влад посмотрел на неё, потом на меня, — и я увидела, что он хочет отказаться, но что-то его останавливает.
— Хорошо, — сказал он. — Только быстро.
— Быстро, — согласилась Вера. — Идите.
---
Мы пошли в лес вдвоём — я в лёгком платье, он в тёмной рубашке с закатанными рукавами, с корзинкой, которую дала Вера, — и первые минут пять шли молча, и это молчание было неловким, потому что мы оба знали, что это странно: начальник и сотрудница, брат и подруга, лес, грибы.
Первым заговорил он.
— Я не знал, что вы дружите с Верой.
— Мы работаем вместе. Она первая ко мне подошла.
— Она умеет, — сказал он, и в голосе было что-то тёплое. — Она вообще первая ко всем подходит.
— Вы не похожи, — сказала я, не подумав.
Он посмотрел на меня.
— В чём?
— Она открытая. Вы закрытый.
— Мы разные матери, — сказал он спокойно. — И разные жизни. Это многое объясняет.
— Наверное.
Мы шли дальше, и лес становился глубже — сосны выше, тропинка уже, свет сквозь ветки пробивался пятнами, — и постепенно молчание перестало быть неловким, стало другим, мягким, как будто нам обоим было хорошо просто идти рядом.
— Вот, — сказал он вдруг, остановился, наклонился, — смотрите. Белый гриб.
Я подошла, посмотрела — действительно, крепкий, толстоногий, с коричневой шляпкой, — и он срезал его ножом аккуратно, положил в корзинку.
— Как вы понимаете, что это он? — спросила я.
— По ножке. У белого она плотная, белая, не темнеет. И по запаху — он ореховый, тёплый.
Я взяла гриб из корзинки, понюхала — и правда, ореховый, тёплый, живой, — и улыбнулась.
— Никогда не замечала.
— Мало кто замечает, — сказал он. — Люди вообще мало что замечают.
Мы пошли дальше, — и разговор пошёл сам собой, как будто что-то сломалось внутри, какая-то стенка, которая держала нас на расстоянии. Он рассказывал, как в детстве ходил сюда с отцом, как отец учил его отличать съедобное от несъедобного, как однажды они набрали полную корзину, а потом оказалось, что половина — поганки, и как отец смеялся над этим всю дорогу домой. Я рассказывала, как в детстве жила у бабушки в деревне, как бабушка пекла пироги с грибами, как я помогала ей лепить, — и как однажды я съела сырое тесто и потом весь вечер мучилась животом.
Он засмеялся — впервые я услышала его смех по-настоящему, — и это был хороший смех, низкий, тёплый, неожиданный, — и я поймала себя на том, что смотрю на него дольше, чем следует.
Я заметила его руки — длинные, сильные, с широкими ладонями, с тонкими запястьями, с ногтями, которые были коротко и аккуратно подстрижены, — и в какой-то момент поймала себя на мысли, что такие руки хочется взять и подержать. Я тут же откинула эту мысль, как что-то горячее, потому что это не входило в план, — но мысль вернулась, потому что она была честной.
Я заметила его глаза — тёмные, глубокие, внимательные, с той спокойной ясностью, которая бывает у людей, много думающих, — и в какой-то момент, когда он посмотрел на меня, я вдруг поняла, что он не холодный, как говорили, а скорее сдержанный, закрытый, привыкший держать всё в себе, — и что за этой сдержанностью прячется что-то живое, настоящее, может быть, даже тёплое.
Я заметила его фигуру — высокую, прямую, с широкими плечами, с той уверенностью движениях, которая приходит с годами, — и в какой-то момент откинула и это, потому что слишком много всего заметила за один час.
Мы нашли ещё несколько грибов — лисички, подберёзовики, ещё один белый, — и я начала увлекаться, искать сама, наклоняться, заглядывать под листья, — и в какой-то момент мы оба увидели один и тот же гриб одновременно и потянулись к нему, и наши руки встретились.
Я замерла.
Он тоже.
Мы стояли так секунду — рука в руке, ладонь в ладони, — и я почувствовала, что у него тёплая кожа, что пальцы у него сухие и сильные, что прикосновение его — не резкое, не деловое, а живое, — и внутри у меня что-то сжалось и разжалось, как кулак, который разжали силой.
— Извините, — сказал он, отнял руку, — берите вы.
— Нет, берите вы, — сказала я, и голос прозвучал чуть хрипло, — я его первая увидела.
— Но я его первый нашёл.
— Он был мой.
— Он был ничей.
— Тогда разделим.
Он усмехнулся, срезал гриб, положил в корзинку, — и мы пошли дальше, и я чувствовала, что что-то изменилось, что-то очень тонкое, что-то, что не выразить словами.
Через десять минут я споткнулась — не заметила ямку под листьями, оступилась, — и полетела бы вниз, в небольшое углубление, если бы он не поймал меня. Он схватил меня за локоть, потом за талию, притянул к себе, — и я оказалась в его руках, на секунду, на две, — и почувствовала, как бьётся его сердце, как он дышит, как пахнет от него чем-то древесным, чистым, — и в этот момент я забыла всё: и план, и месть, и Алину, и Артёма, — забыла всё, что было до этого момента.
— Осторожно, — сказал он тихо, и не сразу отпустил.
— Спасибо, — сказала я, и голос был чуть выше, чем обычно.
Мы отступили друг от друга, — и пошли дальше, и молчали, потому что говорить было нечего, — и лес вокруг шумел, и солнце клонилось к западу, и всё было как-то иначе, чем было час назад.
Когда корзинка наполнилась — а она наполнилась почти доверху, — мы повернули назад, и я смеялась над какой-то его шуткой, а он рассказывал про какого-то знакомого, который однажды заблудился в этом самом лесу и вышел к озеру через три часа, — и мы вышли из леса на двор дома смеясь, как старые знакомые, как друзья, как люди, которым хорошо вместе.
Вера стояла на террасе, смотрела на нас, — и в её глазах было что-то, чего я не смогла расшифровать: не удивление, не радость, что-то более сложное, что-то похожее на понимание.
— Ну что, — сказала она, — набрали?
— Полную корзину, — сказал Влад, поставил корзинку на стол, — Ева, между прочим, отлично ищет.
— Она вообще отлично всё делает, — сказала Вера, — ты просто ещё не знаешь.
Она пошла в дом, вернулась с бутылкой вина, с тремя бокалами, — и мы сели за стол, и ужин был готов: картошка, салат, грибы, которые Вера пожарила, — и всё это было так вкусно, так тепло, так по-домашнему, что я почти забыла, зачем я здесь.
---
Вечер прошёл хорошо — лучше, чем хорошо. Мы ели, пили вино, говорили, — и Влад остался, как и обещал, ненадолго, но ненадолго растянулось на три часа, — и когда он встал, чтобы уходить, Вера сказала:
— Оставайся на ночь. Куда ты поедешь в темноте.
Он помолчал, посмотрел на часы, посмотрел на неё, посмотрел на меня, — и согласился.
— Ладно. Но завтра в семь я уеду.
— В семь, — согласилась Вера. — Я тебя разбужу.
Потом мы пошли к костру. Вера разожгла его — она умела это делать лучше всех, — и мы сели вокруг, и пили вино, и говорили о всякой ерунде, — и Влад рассказал пару историй из молодости, которые я раньше не слышала, и Вера смеялась так, что сгибалась пополам, и в какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю на них двоих и думаю, что это, пожалуй, лучший вечер за очень долгое время.
К одиннадцати Вера зевнула, сказала, что устала, и ушла в дом. Мы с Владом остались одни у костра, — и это было странно, потому что впервые за всё время мы были вдвоём в темноте, без людей, без работы, без ролей.
— Вы хорошо держитесь, — сказал он, глядя в огонь.
— В каком смысле?
— В любом. Вы как будто всегда знаете, что делаете.
— Это не так, — сказала я тихо.
Он посмотрел на меня, — и в его взгляде было что-то, чего я не видела раньше: не холод, не сдержанность, а скорее интерес, настоящий, живой.
— Я не уверен, что вы вообще когда-нибудь делали что-то не так, — сказал он.
— Я делала много всего не так, — сказала я. — Просто не показываю.
Он помолчал, посмотрел в огонь, — и сказал:
— Я тоже.
Мы сидели так ещё немного, молча, — и это молчание было хорошим, тёплым, не тяжёлым. Потом он встал, сказал «спокойной ночи», ушёл в дом, — и я осталась одна у гаснущего костра, смотрела на угли, на звёзды, на тёмный лес, — и думала о том, что я делаю, и куда всё это ведёт, и что я уже не могу различить, где план, а где что-то другое.
Я потушила огонь, пошла в дом, поднялась на второй этаж, — Вера уже спала, ровно дыша, — я легла, накрылась одеялом, и засыпала с мыслью о его руках, о том, как он меня поймал, о том, как смотрел на меня в темноте.
Это было опасно. Но я уже не могла ничего с этим сделать.