Пролог

Пламя лизало шатер, как безумный любовник. Кейт стояла в центре арены, впившись ногтями в золотой ободок колеса фортуны, - реквизита, который теперь казался насмешкой. Она смотрела вперед, горячий воздух дул ей в лицо, опаляя горьким жаром кожу.
- Чего ты стоишь, дура? Беги! - слова Джека ударили ее хлыстом сквозь звон в ушах. Руки мужчины дрожали, но не от страха - от ярости. - Или ты хочешь повторить судьбу своей драгоценной Лиры?
Кейт не двинулась. Перед ее глазами пронеслось, как Лира, ее львица, рычала на огонь, защищая клетку с детенышем. Пламя ответило тем же.
Рыжие волосы девушки покрыло пеплом, а в ее холодных, серых глазах отражался огонь.
«Ты - цирк, Кейт. Без тебя мы - пепел», - сказала мать, вплетая зеленые атласные ленты ей в волосы перед первым выступлением.
«А без цирка ты - никто», - добавил отец.
- Я - пепел, - прошептала Кейт, и пламя взревело, будто подтверждая.
На нее наплывали воспоминания, которые девушка была не в силах контролировать, в то время как ее мир истреблял огонь. Еще сегодня вечером здесь пахло кроликами и птицами, теснотой, громкой музыкой оркестра, долгими дорогами, сломанными колесами, яркой тканью, звоном монет и громким смехом. А сейчас здесь дышалось абсолютно иначе, ведь этот мир, новый мир, что пришел за ней, обещал совсем иное и иное требовал. Ей не хотелось возвращаться туда, бороться было больше не за что.
Кто-то потащил девушку прочь. Кейт увидела лица зрителей, которые сегодня улыбались, а теперь погрязли в молчании с пустыми лицами, словно марионетки. Она царапает руку спасителя, но тело не слушается.
- Держи ее! - прокричала женщина с обгоревшим париком. - Она же сожжет себя!
Но Кейт только рассмеялась, ведь они не понимают, что это не она - это мир горит. Ее мир.
Кейт не проронила ни слезинки, не издала ни звука, а просто смотрела прямо, на то, как огонь съедал единственное место во всем мире, где она обрела свой дом, - ее любимый цирк.
Когда огонь успокоился, а дым начал тлеть, девушка постепенно начала приходить в себя. Мысль «за что они так с нами?» даже не проскользнула в голове, хоть Кэтрин и отвыкла от реалий, которые некогда сжимали ее горло долгие годы. Нужно было собраться.
Она всегда думала, что жизнь, - не подарок небес и не свиток судьбы, свернутый божественной рукой, а, скорее, театр, где сцены возникают как капли дождя на изношенном стекле, без порядка и замысла. Нет дирижера, нет увертюры, нет уверенности, что твои реплики прозвучат хоть раз. Каждый в этом хаосе хватается за роль, порой невзначай, словно ребёнок на рынке берет в свою хрупкую ладонь блестящую штуковину, а порой вымученно, вырезая ее из своей плоти и страха.
Кейт размышляла об этом, пока над остатками ее мира сгущались сумерки. Стеклянные глаза, исполненные горькой тоской, смотрели в пустоту, как будто были зрителем в чужом спектакле. Знала ли она эту тайну, - как играть, чтобы было не стыдно, чтобы сцена вновь не оказалась пустой и не отозвалась на ее крики холодом?
Многое наплывало в ее мысли уже из старого, горящего цирка, заставляя сердце то сжиматься в тоске, то трепетать в сладостной боли. Грубое мыло, дым от костров, сушеные травы и терпкие, пряные специи. Этот мир был для Кэтрин домом, хоть стены его едва удерживали на себе пестрые, яркие краски. Здесь каждый день был праздником, наполненным звоном музыки, блеском костюмов, смехом детей и восторженными взглядами зрителей. Ее звери, их мягкие лапы, влажные носы, доверие в их глубоких глазах, пахнущая опилками арена и руки тех, кого она называла своей семьей. Эта жизнь была пестрой и уютной, в ней существовала гармония, хоть и непрочная. Цирк пел свои мелодии через ветер на дорогах и скрип повозок, и даже в бедах его нельзя было не любить. Здесь были яркие моменты, громкие голоса, искренний смех, вечная импровизация. Этот мир и правда был сценой, где Кейт жила, играла, пела, летала, крутясь в воздушных петлях, и, касаясь земли, всегда знала, что ее поймают.
Но сегодня все изменилось. И сделав шаг вперед Кейт знала, что там, за пределами круга, начинался другой мир, жестокий и чуждый. Он дышал чем-то иным, - мраком, колючим ветром, запахом крови и стали, вкрадчивыми шепотами о предательстве. Он знал лишь молитвы и тяжесть пути. Это был мир Балдура.
Он обещал иное, чем ее дом, - испытания и ловушки, холод стальных клинков, горечь потерянных друзей, мрачные леса, где в каждом дереве скрывалась тень, где каждый шёпот ветра мог быть заклятием или зовом смерти. Этот мир требовал осторожности, силы, иногда лжи, иногда крика. И никогда не прощал. Здесь не было улыбок зрителей, здесь аплодировали кровью, и только самые стойкие могли услышать эти аплодисменты.
И все же, эти два мира не были для Кейт чужды. Когда она вспоминала теплоту, запахи и звуки ее цирка, девушка понимала, что он вырастал из того же корня, что и мир вокруг. Разве не он учил Кэтрин ловкости, импровизации, выдержке и храбрости? Разве не на его арене она узнала, что падение, -  лишь часть полёта?
Порой Кейт казалось, что ее цирковой мир был лишь подготовкой, иллюзией безопасности, маской перед лицом истинной природы жизни. Но именно здесь она нашла место, которое могла назвать домом. И теперь, когда его убило пламя, она должна идти дальше, принять то, что ждало за горизонтом.
И самое странное, - как оба эти мира, светлый и тёмный, всегда находили соприкосновение в ней самой?
Девушка пришла в себя на дороге, усыпанной обломками. Небо было темным, как ее мысли.
- Ты будешь мстить? - спросил ее ветер.
Кейт сжала медальон с луной. Ее губы беззвучно прошептали - «Да».