Начало беды

Всё началось именно с этого дня — тихого, обманчиво безмятежного. Солнечные лучи мягко скользили по старинным стенам особняка Майклсонов, играя бликами на полированном дереве. Никто в доме и не подозревал, какие тени скоро лягут на их беззаботные дни, нарушив хрупкое равновесие.

Казалось, все бури миновали. Долгие века конфликтов, предательств и сражений остались позади — по крайней мере, так казалось в этот момент. Проблемы были решены, старые раны затянулись, и в воздухе витала редкая для этой семьи лёгкость, почти радость. Впервые за долгие годы каждый из Майклсонов мог позволить себе просто быть — без оглядки на угрозы, без необходимости быть настороже каждую секунду.

Клаус заперся в своей мастерской на третьем этаже — вдохновение нашло его неожиданно, как это часто бывало. Уже третий день он не отрывался от холста, погружённый в игру красок и линий. Кисть порхала над полотном, оставляя сочные мазки: тёмно‑синий, как ночное небо над Новым Орлеаном, алый — как вино в бокале, золотой — как солнечный луч на старинной раме. Он почти забыл о времени, растворяясь в процессе, в этом редком моменте чистого творчества.

Кол, как обычно, искал острых ощущений в барах Нового Орлеана. Он провёл утро, лениво потягивая кофе в маленьком кафе на Ройал‑стрит, а к вечеру переместился в один из старых джаз‑клубов в Французском квартале. Он смаковал каждый глоток виски, словно впервые за свои тысячи лет жизни пытался уловить забытый вкус. Музыка, голоса, смех — всё это было для него не просто развлечением, а способом ощутить жизнь во всей её полноте.

Элайджа же, укрывшись в тишине своего кабинета, погрузился в очередную книгу. Старинные фолианты, философские трактаты, поэзия — его вкусы были столь же изысканны, как и манеры. Для него страницы книги всегда были куда притягательнее шумных развлечений семьи. Мягкий свет настольной лампы, запах старой бумаги, шелест переворачиваемых страниц — в этом была своя магия, свой покой.

Но в этой идиллии таилась какая‑то странная напряжённость, будто само время замерло перед неизбежным. Лёгкий ветерок, доносивший ароматы жасмина с сада, вдруг стих. Часы на стене пробили четыре, но звук их боя показался каким‑то глухим, неестественным. Даже птицы, обычно щебетавшие за окном, примолкли.

Эта гармония была хрупкой, как тонкий фарфор. В воздухе витало предчувствие — что‑то должно было случиться. И очень скоро...

Клаус как раз наносил последний мазок, отступая на шаг, чтобы оценить композицию. Он любовался игрой света на холсте, когда тишину разорвал резкий звук разбившегося стекла — где‑то внизу, в холле. Художник замер, кисть дрогнула в его руке. На мгновение всё вокруг словно застыло: краски на палитре, пыль в солнечном луче, биение его собственного сердца.

Он прислушался. Тишина. Затем — едва уловимый шорох, будто кто‑то пытался подняться. Инстинкты, отточенные веками выживания, сработали мгновенно. Бросив кисть на стол, Клаус ринулся к двери, перепрыгивая через ступеньки лестницы, не заботясь о том, что краска может капнуть на ковёр.

Элайджа, всё это время сидевший в кабинете, вздрогнул, услышав звон снизу. Звук был настолько резким, настолько чужим в этой тишине, что он тут же закрыл книгу и поднялся. В голове промелькнули тревожные мысли: «Что это? Случайность? Или...»

В коридоре он столкнулся с братом — Клаус уже мчался вниз. Они обменялись лишь коротким взглядом, но этого хватило: в глазах друг друга они прочли одно и то же — тревогу, готовность к худшему. Без слов они бросились вниз по лестнице, минуя последние ступени в прыжке.

То, что открылось их глазам в холле, заставило сердца застыть. На пороге, тяжело опираясь на дверной косяк, стояла Ребекка. Её обычно безупречная причёска растрепалась, платье было испачкано, а лицо — бледнее обычного. Она сжимала бок рукой, и сквозь пальцы, пропитывая ткань, струилась алая кровь. Капли падали на паркет, оставляя тёмные следы. Её глаза, встретившиеся с глазами братьев, были полны боли, но в них читалась и решимость — она до последнего пыталась добраться до дома, до семьи.

—Ребекка... — выдохнул Элайджа, первым преодолевая оцепенение и бросаясь к сестре.

Лицо сестры было бледным, как полотно, — ни кровинки, ни тени привычного румянца. Кожа казалась почти прозрачной, под ней отчётливо проступали тонкие синие вены. Она едва могла стоять на ногах: колени подкашивались, пальцы судорожно цеплялись за дверной косяк, будто это была последняя опора в мире, внезапно потерявшем устойчивость.

Подбежав с двух сторон, братья без лишних слов подхватили её под руки — Элайджа бережно, с привычной заботой, Клаус чуть резче, в нём уже закипала ярость. Они повели Ребекку к дивану, стараясь не делать резких движений, чтобы не причинить ей боль.

— Что произошло?! — встревоженно начал Клаус, опускаясь рядом и осторожно убирая прядь волос с её лба. Его голос звучал жёстко, но в глазах читалась неподдельная тревога.

Состояние Ребекки не предвещало ничего хорошего. Она не восстанавливалась — а для вампира это было немыслимо. В чём была проблема? Как это всё произошло? Вопросов было много, а ответов — ни одного.

— На меня напали... — прошептала Ребекка, и голос её дрогнул. — Я не знаю, что со мной. Я не восстанавливаюсь... — По её щеке потекла слеза — такая неестественная для сильной, всегда уверенной в себе Ребекки. Было ясно одно: она в панике и не знает, что происходит. В её глазах застыл страх — тот самый первобытный страх, который редко кому удавалось в них увидеть.

Алиса
— Где это произошло? Ты видела, кто это был? Вампиры, оборотни, ведьмы? Кто? Хоть что‑то ты запомнила? — Элайджа почти вымаливал информацию, склонившись к сестре. Его голос звучал непривычно резко, но в глазах читалась неподдельная тревога. Он осторожно придерживал Ребекку за плечи, словно боялся, что она вот‑вот рассыплется, как хрупкий фарфор.

Ребекка вздрогнула от его напора, с трудом сфокусировала взгляд. Её дыхание оставалось прерывистым, губы дрожали, а пальцы, которыми она вцепилась в подлокотник дивана, побелели от напряжения. Она выглядела так, будто балансировала на грани обморока: веки то и дело тяжелели, голова клонилась вниз, но усилием воли она заставляла себя оставаться в сознании.

Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. В её глазах читалась растерянность — непривычное выражение для всегда уверенной Ребекки.

— Это была девушка... — наконец прошептала она, голос звучал хрипло, будто ей было больно говорить. — Ведьма. Она была в плаще с капюшоном, я не видела лица. Всё произошло за мгновение... Я не успела ничего сделать. — Ребекка на секунду замолчала, сглотнула и добавила едва слышно: — Она что‑то произнесла — одно‑единственное слово. Я почувствовала резкий холод, будто ледяные иглы пронзили всё тело, а потом... потом только боль и темнота. Я едва добралась сюда.

Её голос сорвался, по щеке снова скатилась слеза, оставляя влажный след на бледной, как мел, коже. Ребекка подняла руку, словно хотела вытереть лицо, но рука безвольно упала на колени — сил не хватало даже на это простое движение.

— Я позвоню Колу, — произнёс Клаус твёрдо, отходя к окну. Его лицо исказилось от ярости, но он старался держать себя в руках — сейчас важнее всего было помочь сестре. Он достал телефон, пальцы непроизвольно сжались вокруг аппарата, оставляя едва заметные вмятины на корпусе. — Он найдёт эту ведьму. И мы выясним, что за проклятие она на тебя наложила.

Элайджа кивнул, не отрывая взгляда от Ребекки, и тихо произнёс:
— Ребекка держи себя в руках,мы найдем ее.Обязательно найдем.-Прозвучало непривычно зловеще от него.

Когда дело касалось семьи, Элайджа всегда относился к этому с особой трепетностью. Он не сводил взгляда с Ребекки, осторожно придерживая её за руку — пульс был слабым, неровным, а кожа с каждой минутой становилась всё холоднее. В его глазах читалась глубокая тревога: он не привык видеть сестру такой уязвимой.

Клаус, который отошёл позвонить Колу, вернулся с напряжённым лицом. Он бросил короткий взгляд на Ребекку, сжал челюсти и произнёс:

— У Кола есть знакомый медиум — он может помочь. Есть что‑то, что осталось от этой ведьмы? Нам нужно что‑то для заклинания поиска.

Ребекка с трудом приподняла голову, её голос звучал едва слышно:

— Она воткнула в меня нож... Он... он остался у меня. Подойдёт? — она с усилием потянулась к сумке, лежавшей рядом на диване, и достала кинжал. Лезвие было тёмным, почти чёрным, с выгравированными по краю рунами, которые слабо мерцали в свете ламп.

— И ты молчала?! — резко произнёс Клаус, но в его голосе сквозила не столько злость, сколько потрясение и беспокойство. — Конечно, подойдёт. Это даже лучше, чем я рассчитывал — прямой контакт с объектом, пропитанный магией.

Блондинка протянула ему кинжал, и её рука дрожала так сильно, что металл едва не выскользнул. Каждое движение давалось ей с огромным трудом: вены на шее и руках начали проступать сильнее, выделяясь тёмными линиями на бледной коже. Дыхание стало прерывистым, а взгляд — расфокусированным.

Элайджа осторожно коснулся её лба — тот был ледяным.

— Нельзя терять времени, — произнёс он твёрдо, но тихо, стараясь не пугать сестру ещё сильнее. — Быстрее, Клаус. Если проклятие продолжает действовать, с каждой минутой её состояние будет ухудшаться. Мы не можем допустить, чтобы она потеряла слишком много сил.

Клаус кивнул, сжал кинжал в руке и направился к телефону, чтобы передать детали Колу. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг рукояти — в глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь. Он знал: теперь у них есть ключ. И они найдут эту ведьму, чего бы это ни стоило.