Часть 1. Глава 1

О, где ты, утро завтрашнего дня?

Седой старик и юноша влюбленный,

В душе и радость и печаль храня, —

Все ждут твоей улыбки благосклонной.

Но всякий раз, неотвратим, как тень,

Сегодняшний тебя встречает день.

Перси Биши Шелли. «Завтра». 1821.

14 июля 1942 года. Войсковой транспорт «Orontes» шел северным курсом, направляясь к Суэцкому каналу.

Фрэнсис уверенно шагал по коридору судна, просматривая список подчиненных, которых он должен был повести за собой. Это был его первый опыт руководства в полевых условиях, а не в учебных классах училища или на базе, где все казалось упорядоченным и предсказуемым. Он был молод, возможно, слишком молод для такой роли. И все же именно его аналитический ум и способность быстро просчитывать ситуацию делали его подходящей кандидатурой.

В училище он получил прозвище «Малый гений» за умение предугадывать ходы не только на шахматной доске, но и в любой игре: покер, карты, шашки. Его невозможно было обыграть; он всегда действовал хладнокровно, был на шаг впереди. Однако его главный секрет заключался в простом: он не садился за игру с теми, кто мог его превзойти. Потенциал необходимо было использовать грамотно.

Фрэнсис категорически отказался заниматься бумажной работой в Лондоне и добился отправки на передовую в Египет, где после провала Газальской операции и в преддверии битвы при Эль-Аламейне требовались амбициозные, стратегически мыслящие и хладнокровные офицеры.

Британские силы срочно перебрасывали ресурсы в Северную Африку, где шли ожесточенные бои против армии Роммеля. Туда и направлялся Фрэнсис, получивший звание младшего лейтенанта. Ему доверили связной взвод «Fox-Three», приданный пехотному батальону.

Последняя пересадка ожидала его в Кейптауне, у мыса Доброй Надежды, где корабль пополнял запасы и забирал военнослужащих, направленных на североафриканский фронт. Его включили в список в последнюю минуту, и путь до нужного судна, где уже находился его малый взвод, оказался непростым: приходилось пересаживаться с одного транспорта на другой. Эти корабли перевозили части Восьмой армии, спешно направленные на помощь подразделениям, с начала июля сдерживавшим натиск армии Роммеля в Северной Африке.

Фрэнсис не знал, как отреагируют солдаты на резкую смену младшего лейтенанта, и не надеялся на теплую встречу. Его не было с ними с самого начала, он не делил их быт и пока оставался чужим. Все, на что мог полагаться молодой офицер, — это сила слова и способность считывать настроение группы. Аристократические манеры следовало оставить за бортом.

Узнав у подполковника, где размещен его взвод, он сразу направился к ним. Секция насчитывала десять человек, включая его самого. Фрэнсис, офицер без боевого опыта, остро ощущал ответственность за взвод, который ему доверили.

Младший лейтенант стремительно взбежал по лестнице, перескакивая через ступени, и выбежал на палубу. Теплый ветер ударил в лицо, солнце ослепило глаза; зажмурившись, он нащупал в кармане солнечные очки и надел их. Беспокойство нарастало: он знал, что большинство его подчиненных — выходцы из рабочего класса, люди без академического образования, воспитанные улицей, где уважение завоевывалось не титулом, а силой, хваткой и умением не уступать.

Всю дорогу Фрэнсис пытался подготовить себя к первому столкновению: к брани, грубым шуткам, испытующим взглядам, всему, что наверняка обрушится на него уже в первый день. Но, несмотря на внутреннюю настороженность, он чувствовал азарт. Его мать родилась в простонародье, и ему всегда было любопытно, в каком окружении она росла, какую жизнь вела до встречи с отцом.

Впереди раздался громкий смех, сопровождаемый чавканьем и плевками. Фрэнсис резко обернулся. На палубе шумело множество солдат, но его взвод держался особняком в кормовой части под полуденным солнцем, ожидая появления нового командира. Он глубоко вдохнул, крепче сжимая в руках папку с личными досье подчиненных. С каждым шагом он слышал все больше:

— Мля, ну ты видел?

— Да ну его в жопу.

— Ни фига себе какая пушка.

— А та девчонка была хороша.

Все нравственные ориентиры и идеалы, вложенные отцом с детства, Фрэнсис должен оставить в Англии. Младший лейтенант был почти одного возраста с большинством из них, но это не могло стать решающим фактором. Если он хочет стать своим среди этих людей, ему придется быть таким же, как они.

Как только он приблизился, разговоры стихли. Девять грязных, непричесанных и небритых мужчин обернулись к нему. Их усталые, загорелые лица сохраняли насмешливое выражение, но в глазах читалась скрытая настороженность. Они смотрели на него, как волки смотрят на чужака в стае. От них пахло потом, табаком, землей, пылью и тяжелым, неуловимым запахом долгой казарменной жизни.

— Внимание! — раздался низкий, хриплый голос.

Это был один из самых рослых и крепких бойцов. Он выглядел чуть опрятнее остальных, возможно, лишь потому, что стоял ровнее. Хотя, по мнению Фрэнсиса, он был все таким же грубым, небритым и дурнопахнущим, но не производил впечатления законченного неряхи. Кожа была обветренной, светлые волосы выгорели под солнцем, а постоянный прищур оставил на юношеском лице грубые морщины.

Фрэнсис сразу понял: этому человеку доверяют. Именно его реакцию ждали, решая, стоит ли воспринимать нового командира всерьез.

Солнце палило нещадно. Никто не говорил ни слова и не подумал подняться. Они сидели, лениво переглядывались, явно давая понять, что помогать младший лейтенант должен был сам себе. Тот, кто первым подал голос, теперь бегло окинул Фрэнсиса взглядом с ног до головы, фыркнул себе под нос и соизволил обернуться к остальным:

— Ну, встаньте вы, наконец.

Они нехотя поднялись с ящиков и выстроились в неровную шеренгу. Один покачивался на месте, другой закурил, третий продолжил разговор, перебрасываясь грязными шутками.

— Меня зовут Фрэнсис Талли. Мое звание — младший лейтенант. Капрал Эмиль Боннель — мой заместитель. Боннель, подойдите ко мне.

Догадки Фрэнсиса оказались верными: парень, единственный из всех, кто подавал команды, шагнул вперед, прикрыл глаза и поднял голову к небу.

— Лордик, значит, еще и на еврея смахивает, — раздался насмешливый голос из строя.

По палубе прошелся приглушенный смешок, чей-то кашель заглушил его.

— Вы уже и это успели узнать, — Фрэнсис усмехнулся, едва сдержавшись, чтобы не ответить грубо. — Если хотите, можете звать меня «сэр». Это звучит куда лучше, чем «лордик».

Он сделал паузу, опустил очки на кончик носа и, прищурившись от солнца, медленно окинул каждого взглядом. Молчание затянулось ровно настолько, чтобы они поняли: его не пугает их пренебрежение. Уже с первого взгляда стало ясно, что по уставу, как в доблестной британской армии, их не построить. Дисциплина здесь была лишь словом, витающим в воздухе.

— Я знаю, что вы думаете. Что я очередной офицер из хорошей семьи, который ничего не смыслит в войне.

— Прямо в точку, лейтенант, — бросил Эмиль, и его усмешка передалась остальным.

Фрэнсис выдержал его взгляд, спокойно вернул очки на переносицу, поставил руки в бока и кивнул:

— Ты прав, капрал. Я еще не воевал, в отличие от тебя. Но поверь, меня не просто так отправили сюда. Умею немало.

— И что же вы умеете, лордик? — спросил один из солдат из центра строя.

Фрэнсис повернул голову. Рядом с говорившим стоял напарник, усмехаясь и шепча что-то на ухо товарищу. Вот и они, главные задиралы, с которыми придется бодаться всю службу.

— Как тебя зовут?

— Дерек Бауэр, лордик. Линейный связист.

— А я, — с воодушевлением подхватил его напарник, — Иен Лоуренс. Такой же линейный связист.

Фрэнсис молча кивнул, достал карандаш и записал их имена в журнале.

— Лордик, — не унимался Дерек, — вы говорили, что умеете многое. А ваши белые ручки хоть раз кому-нибудь по челюсти прописывали? Или они у вас только для игры на пианино?

— Или для того, чтобы девчонок завлекать, — подхватил Иен.

Среди солдат раздался громкий хохот. Фрэнсис медленно снял очки, тяжело вздохнул, натянул улыбку и поднял лицо к солнцу.

— Вместо размахивания кулаками предпочитаю действовать изящно. Силы надо экономить.

— Само изящество! — выкрикнул Дерек, изображая кривой реверанс. — Вы только взгляните! Какой самодовольный тип! Чтоб меня черти взяли, если это чудо проведет с нами всю службу в забытом всеми принцессами и королями Египте.

— Изящество бывает разным, — усмехнулся Фрэнсис. — Я могу обыграть вас, не прибегая ни к силе, ни к словам.

Взволнованный гул прокатился по строю. Солдаты начали перешептываться. Эмиль, скрестив руки на груди, смотрел себе под ноги и ухмылялся.

Фрэнсис сделал несколько шагов вперед, и солдаты, к его удивлению, беспрекословно расступились. Среди ящиков и разбросанных вещей на палубе стояла коробка, на которой валялись игральные карты, фантики от провизии и окурки. Он хмыкнул, надел очки и обернулся к подчиненным; те с нескрываемым любопытством ждали продолжения.

— Мы играем. Я против вашего капрала.

— В чем смысл? — небрежно бросил Иен, переводя взгляд на Эмиля, который уже направлялся к коробке с картами.

— Если я проиграю, — продолжил младший лейтенант, выжидая их реакции, — сделаю все, что вы скажете.

Взвод загудел. На лицах заиграли предвкушение и азарт. Солдаты начали тянуться ближе.

— А если выиграешь? — с прищуром спросил капрал.

— Тогда вы начинаете воспринимать меня всерьез.

— И как нам быть уверенными, что наш благородный лейтенант не будет жульничать?

Фрэнсис молча расстегнул рубашку, сбросил ее на ящик и поднял руки. Кто-то одобрительно присвистнул, другие забрались повыше, на ящики и бочки, готовясь наблюдать за игрой.

Он уселся за ящик, служивший столом, взял колоду и ловко перетасовал ее, не сводя взгляда с Эмиля.

— Ты странный для лейтенанта, — бросил капрал, опускаясь напротив.

— Возможно. Но играть умею.

Карты легли на ящик, и игра началась. Фрэнсис спокойно отвечал на каждый розыгрыш, внимательно следя за движениями Эмиля. Он был готов к попытке жульничества; чести не ждал. Но в этом и был смысл риска. Был уверен, что не проиграет.

Первая раздача закончилась ничьей. Солдаты начали делать ставки. Кто-то предложил сигарету на победу капрала, другой поставил жестяную банку из-под тушенки на лордика. Во второй раздаче удача была на стороне Фрэнсиса, и он забрал банк, вызвав ропот среди проигравших. Эмиль, пойманный азартом, в третьей раздаче рискнул. Слишком самоуверенно.

Солнце жгло плечи и спину, но жары лейтенант почти не ощущал. Накал исходил от взгляда соперника. Они были разными: разное воспитание, разные принципы, разные жизни. Но сейчас все решалось одной партией.

Фрэнсис медленно выложил карты. Стрит. У Эмиля две пары.

— Вот дьявол, обыграл меня, гребаный аристократ, — пробормотал он, запуская пальцы в волосы.

— Просто я лучше тебя считаю шансы. Поэтому я лейтенант.

Взвод загудел. Кто-то хлопнул Фрэнсиса по плечу так сильно, что он с трудом сдержал болезненный стон. Но это была победа. И, что важнее, ее признали все.

— Ну ты и неудачник, Боннель, — хохотнул Иен, когда Эмиль встал рядом с ним.

— Отвали, идиот, — буркнул тот, махнув рукой.

— Так, построиться, — громко сказал Фрэнсис.

— Ой, неужели бал? — зевнул Дерек, но послушно вытянулся в стойку.

— А как же приглашение? Разве лордики не рассылают их официально? — подхватил Иен, но тоже выпрямился рядом с другом.

— Эй, лейтенант, а правда, что у вас слуги есть? — лениво спросил Эмиль, вытянув руки по швам.

— Да, и даже форму моют, — бросил Фрэнсис, выжидающе наблюдая, как остальные один за другим принимают строй.

— Ну ни хрена себе, я бы тоже хотел себе слугу, — хохотнул Эмиль, переглянувшись с остальными.

— Вряд ли сможешь себе это позволить, — усмехнулся Фрэнсис.

Взвод выстроился в шеренгу, дожидаясь, пока командир приведет себя в порядок. Фрэнсис поднял журнал и велел каждому назвать себя. Они по очереди шагали вперед, называли имя и номер, коротко отдавали честь и становились обратно в строй.

Дерек Бауэр и Иен Лоуренс были линейными связистами. На удивление Фрэнсиса, даже повадками и внешностью они походили друг на друга: высокие, крупные, с вытянутыми лицами и длинными носами; оба носили густую бороду и усы.

Единственным стрелком в столь малом отряде был Эрик Коул, с красной сыпью на лице и шее. Фрэнсис подавил жалость во взгляде, уже представляя, как недуг испортит его лицо под палящим солнцем.

Самый младший, Джон Китч, которого сослуживцы называли Джонни, был восемнадцатилетним пареньком с русыми кудрями и веснушками на щеках. Он испуганно оглядывал нового командира, но, стараясь не выбиваться из группы, смеялся неуверенно, поглядывая на старших. Он был связным и работал с документацией. Работенка под стать ему, худому и не слишком высокому парню.

Гарри Эдвуд, техник, отвечающий за инструменты и катушки для связи, был заросшим грубой щетиной и кривился от шуток Иена и Дерека.

Говард Полонски числился разведчиком. Ни тени серьезности на лице, хотя стоял стройнее всех в шеренге. То и дело поправлял свои очки, державшиеся на одной ножке оправы.

Митчелл Роуэл был радистом. Как отметил Фрэнсис, самый спокойный из всех присутствующих.

Самым старшим из них был медик Гарет Хоуп, которому недавно исполнилось двадцать четыре. Рыжий, высокий, он был всего на несколько месяцев старше Эмиля Боннеля.

— Что же... — Фрэнсис отошел назад, махнув рукой. — До Александрии неделя пути. Отдыхайте, пока можете. В Египте не будет ни времени на отдых, ни времени на перекур. Вольно.

Он развернулся и быстро ушел. На лице все еще играла довольная улыбка. Его первая маленькая победа.

На следующий день воздух стал плотным, пропитанным морской солью и жаром. Солнце припекало сильнее, намекая, что точка назначения уже близко.

Фрэнсис вышел на палубу, но вместо того, чтобы сразу подойти к своим подчиненным, задержался в стороне, решив понаблюдать. Они курили, играли в карты, громко разговаривали, смеялись. Присмотревшись, он начал замечать особенности: Дерек с ожесточением чесал шею, Эрик возился с бородой, Джонни непрерывно тер голову.

Младший лейтенант снял очки, тяжело выдохнул и сжал пальцами переносицу. Он уже слышал в голове ожидаемые шуточки и непристойные комментарии. Паразиты мешают сосредоточиться в бою, отвлекают, а это в определенный момент может стоить кому-то жизни. Пусть лишь на несколько дней, но он обязан избавить их от зуда, ставшего привычным спутником солдатской жизни.

Когда он подошел, никто не обратил особого внимания. Фрэнсис прочистил горло и громко объявил:

— Доброе утро! Первый приказ: в течение часа все будут выбриты налысо. Без исключений.

Корма на миг погрузилась в тишину. Только шум волн и крики морских птиц раздавались на фоне. Солдаты бросали на него настороженные взгляды. Одни недоумевали, другие с трудом скрывали ужас.

— Чего?! — Дерек дернулся, выпрямляясь.

— Проклятье, лейтенант, это что, новый армейский закон? На волосы? Прямо на волосы?! — взвыл Иен.

Фрэнсис медленно перевел взгляд на Эмиля, стоявшего в стороне и равнодушно наблюдавшего за происходящим.

— Капрал, объясните джентльменам, почему этот вопрос не обсуждается.

Эмиль зевнул, потянулся, сунул руки в карманы и, не торопясь, бросил через плечо:

— Все просто, парни. У вас завелись вши.

Взвод загудел, взрываясь возмущенными выкриками и нервным хохотом.

— Да ладно! Вши — это нормально! — вскочил Дерек, оглядывая товарищей в поисках поддержки.

— Вши не убивают, а вот бритва — запросто, — продолжал Иен, глядя на лейтенанта.

— Аристократ просто не хочет, чтобы к нему лезли простолюдины. Он их боится, — хмыкнул Эмиль.

Взвод засмеялся. Гарри хлопнул по плечу самого младшего солдата Джонни, будто только что услышал самое остроумное в жизни замечание. Фрэнсис терпеливо ждал, пока волна смеха утихнет, а когда наступила тишина, заговорил:

— У меня есть проблемы с паразитами. Я терпеть их не могу.

— Черт, лейтенант, да ты опасен, — усмехнулся Эмиль. — Ты только что назвал их паразитами.

— Вы не высадитесь в Африке с вшами, — невозмутимо продолжил Фрэнсис. — Либо вы делаете это сами, либо я брею вас лично.

— А лобок тоже сбривать, сэр? Или правило распространяется только на головы? — протянул Говард.

— Если боишься, что там тоже завелись вши, можешь побриться. Но потом жаловаться не надо.

— Да ладно, лейтенант, вы хотите, чтобы парни были выбриты как младенцы? — спросил Эмиль, подходя ближе и вставая рядом с ним.

Фрэнсис медленно опустил очки на кончик носа, прищурился и улыбнулся:

— Как ваш командир, я всего лишь забочусь о гигиене. Но если кому-то нравится ощущение свежести, я не возражаю.

Солдаты дружно рассмеялись. Иен, хлопая Дерека по спине все сильнее, хохотал до слез.

— Лейтенант, а вы случайно не служили в ВМС? Говорят, у моряков строгие правила насчет этого... — Связист нахмурился, вспомнив слова Говарда. — Подождите... В паху они тоже могут быть?! Это значит, брить надо не только бошку?!

— Такими темпами мы растеряем всю нашу мужественность, — мрачно пробормотал Дерек, исподлобья глядя на Фрэнсиса.

Лейтенант только усмехнулся:

— Если вы думаете, что мужественность определяется количеством волос, мне жаль ваших женщин.

Эмиль сделал шаг назад, встал рядом с Иеном и Дереком и громко заявил:

— Эй, парни, похоже, наш лейтенант считает себя экспертом по женским предпочтениям!

— Ага, сэр, поделитесь знаниями! — подхватил Иен. — Нам нужно знать, как компенсировать потерю волос!

— Компенсируйте умением говорить. Хотя нет, вы же британские солдаты. У вас остается только один выход.

— Какой?! — нетерпеливо выкрикнул Дерек, делая шаг вперед.

— Работать языком.

Наступила глухая тишина. Фрэнсис, осознав, что только что сказал, едва не ужаснулся. К счастью, темные стекла очков скрыли его взгляд. Солдаты разразились дружным смехом. Фрэнсис не мог не удивиться: он бы никогда не позволил себе подобные слова ни в обществе достойных господ, ни при друзьях, ни тем более при дамах.

Дерек махнул в сторону лейтенанта рукой и, едва справляясь со смехом, выдохнул:

— Ой, лейтенант, да чтоб тебя! Ты что, хочешь сделать из нас французов?!

— Боже, вот это аристократическое воспитание! — усмехнулся Эмиль. — Вы меня пугаете, лейтенант.

— Ты просто не привык к хорошему чувству юмора, капрал, — быстро бросил Фрэнсис, стараясь удержать натянутую улыбку.

Шутки сыпались одна за другой, сопровождая их путь в трюм, где всех ожидало вынужденное бритье. Кто-то бурчал под нос, кто-то громко возмущался, а самые смелые, Дерек и Иен, даже попытались обозвать Фрэнсиса, но он и бровью не повел, продолжая методично сбривать с их голов и подбородков волосы.

Когда процедура была завершена, трюм напоминал парикмахерскую после воскресной ярмарки: на полу лежали волосы всех оттенков, от рыжеватого до угольно-черного.

Дерек, драматично воздев руки к потолку, шагнул вперед, отдал честь валяющимся на полу прядям и произнес:

— О нет, прощайте, мои товарищи, с вами жилось веселее.

— Сэр, разрешите доложить, — подошел к лейтенанту Эмиль, вытянувшись. — Вши ликвидированы со всех голов нашего взвода.

— Мы теперь похожи на тех типов, что служат в королевской гвардии, — пробормотал Иен, изучая свое отражение в зеркале.

— Если хотите стоять, как королевская гвардия, могу организовать строевые тренировки, — невозмутимо ответил Фрэнсис.

— Не, лейтенант, мы, пожалуй, останемся просто лысой бандой, — фыркнул Иен, оборачиваясь к нему.

— Прощай, моя красота, — с трагичным видом Дерек ударил себя по щекам. — Девки теперь точно на меня не посмотрят. Я выгляжу как ребенок!

Смех угас, когда Фрэнсис взял бритву и, не говоря ни слова, начал сбривать свои темные, вьющиеся волосы. Делал это без пауз, глядя в зеркало. В трюме повисла тишина.

— Охренеть, — едва слышно прошептал Иен, бросая взгляды то на Дерека, то на Эмиля.

Сбрив последние пряди, Фрэнсис медленно провел ладонью по идеально гладкому черепу, оценивая новое ощущение. Затем вздохнул, улыбнулся своему отражению в зеркале и, поднявшись, оглядел взвод. Но вдруг застыл, заметив, как все безмолвно уставились на него. Он сделал это без лишних мыслей, чтобы показать, что они равны; судя по их взглядам, для них это значило куда больше.

Первым разрядил обстановку Иен. Раздув щеки, он наклонился вперед, оперся руками на колени и громко расхохотался. Остальные тут же подхватили его смех, заполнив трюм гоготом.

— Господа! Наш аристократ! О нет, ваш отец теперь вас не признает! — наконец заговорил Иен, вытирая выступившие на глазах слезы.

— Черт возьми, сэр, у вас форма черепа идеальная, — добавил Эмиль уже без смеха, но с хитрым прищуром. — Вы, наверное, даже лысым останетесь аристократом.

— Эй, а если мы увидим вас на параде, вы хотя бы напудрите голову, как в XVIII веке? — ухмыльнулся Гарри Эдвуд.

Фрэнсис закатил глаза и, отвернувшись, тяжело выдохнул:

— Боже, почему мне достался взвод идиотов.

— Так, сэр... — Эмиль покачал головой. — Раз уж вы так радикально решили избавиться от волос, может, и брови заодно?

Фрэнсис схватил первое попавшееся грязное полотенце и швырнул ему в лицо. Смех раздался снова. Не оглядываясь, он обошел их, поднялся по лестнице и ушел в каюту.

— Теперь это наш аристократ! — бросил Джонни вслед.

К своему удивлению, Фрэнсис почувствовал, как эти слова согрели изнутри. В каюте он упал на постель, прикрыл глаза, провел ладонями по лицу, чувствуя, как напряжение уходит. Он думал о том, что шутки, которыми они постоянно перебрасывались, были не просто проявлением характера. Так они отвлекались от мыслей, о которых иначе было бы страшно говорить.

29 июля 1942 года британские грузовые суда вошли в порт Александрии, доставив свежие силы к Эль-Аламейну. Впереди была новая операция.

Солнце нещадно палило, слепя глаза. Воздух был настолько тяжелым, что любое движение, будь то переноска ящиков или бег по трапу, превращалось в изнурительное испытание. Люди, привыкшие к сырому и ветреному климату Англии, теперь обливались потом и, тяжело дыша, пытались хоть как-то привыкнуть к здешним условиям.

Грузовики с солдатами выстраивались в колонны и покидали порт один за другим. На смену одним прибывали другие. Взвод помогал остальным выгружать с судна боеприпасы, медикаменты, рации, полевые телефоны, кабели связи, провизию, бочки с водой, немного армейского джина и личное снаряжение.

В это время Фрэнсис находился в штабе, где подполковник связи Гендерсон собрал офицеров для инструктажа. На большом столе была расстелена карта, на которой подполковник указывал маршрут от Александрийского военного порта в район Эль-Аламейна. Даже с машинами путь предстоял неблизкий: около ста километров через песчаные барханы и удушающую жару. К вечеру офицерский состав должен был прибыть в лагерь для дальнейшего обсуждения операции.

Подполковник коротко обрисовал ситуацию на конец июля 1942 года. Активные боевые действия в районе Эль-Аламейна временно прекратились после завершения первой битвы, но напряженность сохранялась; командование уже готовило новую наступательную операцию, позже названную Второй битвой при Эль-Аламейне.

Как только совещание закончилось, офицеры покинули штаб, раздавая указания своим взводам. Фрэнсис быстрым шагом направился к доку, где уже готовились к отправке грузовики подразделения связи. Солдаты загружали провизию, ящики с оборудованием и личное снаряжение.

— Лейтенант, а где пальмы и девочки? — лениво поинтересовался Дерек, закидывая в кузов очередной ящик.

— Тебе немного в другую сторону надо было, — отрезал Фрэнсис, запрыгивая в кузов и цепляясь за поручни.

— Мы почти все загрузили, — сообщил Эмиль, ставя на место последнюю коробку с сухпайками.

Фрэнсис нагнулся, достал из ящика несколько фляг с водой и поочередно бросил их каждому солдату. Те ловили на лету. После спрыгнул с кузова, захлопнул перегородку, закрепил ее щеколдами, затем обернулся к своим подчиненным, оценивая готовность отряда.

— Бочки с водой прибудут только завтра, — сказал лейтенант, стряхивая с ладоней песок. Он поправил очки, уже покрывшиеся едва заметной пыльной пленкой, и продолжил: — Так что пейте дозированно. Но пейте. Дальше может стать еще хуже. Ясно?

— Сэр! — вытянулся Иен, отдав честь. — Вы ухаживаете за нами лучше, чем за мной моя мать!

Фрэнсис коротко рассмеялся, махнул рукой и направился к грузовику, загруженному до отказа людьми и припасами. Запрыгнув последним, он захлопнул задний борт, устало откинулся назад и почувствовал, как жесткий брезент неприятно давит на раскаленную кожу.

Автомобиль качнулся, дернулся, пробуксовал в песке, взревел мотором и наконец тронулся, раскачиваясь на ухабах, пока колонна с грохотом покидала порт, беря курс на Эль-Аламейн.

Солнце висело над пустыней, словно гигантская раскаленная печь, превращая воздух в густую, обволакивающую пелену. Каждый вдох давался с трудом: казалось, легкие наполняются чем-то вязким, плотным. Запах пыли, смешанный с потом и машинным маслом, въедался в кожу, оседал на губах, оставляя привкус раскаленного металла и песка.

Одежда прилипала к телу, но даже в насквозь промокших от пота рубашках не находилось спасения: стоило раздеться, как солнце тут же начинало жечь кожу, оставляя красные пятна, зудящие и болезненные на ощупь.

Все, что раньше казалось обыденным и привычным, теперь требовало усилий. Песок пробирался повсюду: в воротники, в рукава, забивался под ремни и в ботинки, скрипел на зубах, въедался в глаза, заставляя их слезиться.

— Лейтенант, а что вы с нами-то едете? — вдруг раздался голос Дерека, который уже несколько минут тщетно пытался выплюнуть прилипшие к губам песчинки. — Разве офицеры не держатся отдельно?

Фрэнсис медленно повернул голову, снял очки и посмотрел на него. Дерек, как и все остальные, был красным. Кожа на шее вздулась от жары, губы потрескались. Младший лейтенант пробежался взглядом по солдатам, отмечая, как они поочередно подносили к губам воду, делая крошечные глотки.

— А кто будет следить, чтобы вы не украли последний кусок сахара? — спокойно бросил он, кивнув на пару деревянных ящиков в углу грузовика.

Эрик Коул усмехнулся, Гарет Хоуп попытался улыбнуться, но губы лишь скривились.

Жажда больше не ощущалась как потребность; она стала частью их самих: непрекращающейся пульсацией в висках, сухостью во рту, слабостью в конечностях. Они не могли думать ни о чем, кроме глотка прохладной воды или хотя бы слабого, призрачного ветерка.

Легкий пустынный бриз, который иногда поднимался, только усугублял состояние; обжигал, будто кожа касалась раскаленного металла. С каждым часом, с каждым километром, с каждым редким, глухим, далеким взрывом, что раздавался где-то в пустыне, в их взглядах проступал страх.

Фронт был еще далеко. Активных боевых действий в этом районе пока не велось. Но они чувствовали, как земля под ногами едва заметно вздрагивает, и этого было достаточно. Фрэнсис видел это. И, как бы странно это ни звучало даже для него самого, он начал молиться, чтобы хоть кто-нибудь из них пошутил.

Он медленно обводил взглядом своих подчиненных, стараясь запомнить каждого из девяти человек. Отмечал выражения лиц, усталость, напряжение в плечах, затуманенные взгляды, которые время от времени опускались вниз, а Говард Полонски даже пытался незаметно провалиться в сон.

Его внимание задержалось на двоих линейных связистах. Дерек Бауэр и Иен Лоуренс с усилием били себя по щекам, стараясь не уснуть, хотя солнце уже клонилось к закату и больше не слепило глаза. Но душный, плотный воздух по-прежнему обволакивал все вокруг.

— Через пару дней мы полезем прокладывать кабели к передовой, — произнес лейтенант. — Вы готовы?

— Для меня это не в первый раз, — протянул Эмиль, вытягивая перед собой ноги и лениво зевая. — Но если здесь будет так же тяжело, как во Франции, я лучше сдохну, чем дождусь, пока там в Лондоне соизволят сменить командование.

— О нет! — Дерек картинно схватился за сердце. — Как можно при лейтенанте упоминать наших генералов в таком свете?!

Взвод тут же перевел взгляды на Фрэнсиса, ожидая его реакции, но тот лишь скрестил руки на груди, продолжая раскачиваться вместе со всеми под тряску машины.

— Клянусь вам, через месяц наш лейтенант будет петь нам колыбельные, и мы заставим его произнести три греховных слова подряд! — с воодушевлением выкрикнул Говард.

Взвод прибыл на место назначения к вечеру. Солнце уже опускалось за горизонт, окрашивая пески в яркое оранжево-красное зарево. Жара все еще держалась, отказываясь отпускать землю и заставляя воздух колебаться у самой поверхности.

Однако здесь, ближе к передовой, действовать нужно было осторожно. Любая вспышка света, любое резкое движение могли выдать их расположение, а значит, навлечь удар авиации или артиллерии.

Фрэнсис быстро отдал распоряжения. Солдаты начали разгружать грузовики, складывая провиант, технику и боеприпасы в укрытии до наступления полной темноты. Вместе с капралом Боннелем он осторожно передвигался сквозь дюны, высматривая подходящее место для лагеря, и наконец нашел его. Это был песчаный овраг, окруженный тремя высокими барханами, которые надежно прикрывали его со стороны передовой. Обсудив детали с Боннелем, Фрэнсис решил ставить лагерь здесь.

К тому времени, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, температура начала резко падать. Термометр, днем зашкаливавший за сорок градусов, теперь приближался к двадцати. Солдаты чувствовали, как прохлада проникает в кожу, а песок теряет остатки дневного жара. Ткань формы, которая днем казалась тяжелым, мокрым панцирем, теперь начинала высыхать и даже холодить, создавая странное ощущение смены сезонов за один день.

Едва передохнув, солдаты снова взялись за работу. Одни разворачивали катушки с кабелями, другие перетаскивали генераторы, третьи закрепляли маскировочные сети. Время от времени каждый из них замирал и вслушивался в ночь: при малейшем шуме вражеских самолетов они должны были бросить все и немедленно накрыть оборудование брезентом.

Фрэнсис, закатав рукава, нагнулся, подхватил тяжелый деревянный ящик с одной из портативных радиостанций и осторожно понес его сквозь сыпучий песок. Дерек отошел чуть дальше с Митчеллом и Гарри и принялся маскировать антенны.

Когда все ящики были разобраны, началась установка основных кабелей. Один кабель протянули к главному штабу, остальные оставили до следующего вечера, чтобы провести их к передовой.

Солдаты уже собирались тянуть жребий, дабы определить, кто этим займется, но Фрэнсис прервал их и назначил отряд сам. Вместе должны были идти техник связи Гарри Эдвуд, разведчик Говард Полонски, радист Митчелл Роуэл и медик Гарет Хоуп. Но нужен был еще один линейный связист, и Фрэнсис, не раздумывая, добавил:

— Рядовой Лоуренс пойдет с вами, как самый опытный.

Иен, который до этого успел довольно ухмыляться, замер. Но, столкнувшись с холодным взглядом лейтенанта, лишь шумно выдохнул, и, даже не пытаясь пошутить, быстро откланялся.

К полуночи, когда основные работы были завершены, лагерь наконец приобрел законченный вид. Палатки, закрепленные в песке и укрепленные камнями, стояли прочно. Генератор был укрыт плотным брезентом от вездесущей пыли, которая могла забить мотор и вывести технику из строя.

В воздухе по-прежнему витал запах машинного масла, пыли и пота. Над головой раскинулось ночное небо, где звезды едва пробивались сквозь легкую дымку, поднятую песчаными вихрями.

— Сэр, есть связь! — крикнул Митчелл. — Пока нестабильная, нужно перепроверить антенны.

Фрэнсис прошелся между радиостанциями, наблюдая, как солдаты подключают кабели, настраивают частоты, вслушиваются в помехи, пытаясь уловить нужный сигнал. Он сам поднял полевой телефон и услышал едва различимое потрескивание в трубке.

— Связь пошла? — негромко спросил подошедший Эмиль.

— К утру все будет работать в полной мере.

Фрэнсис на мгновение замер, переводя взгляд на горизонт. Где-то там, за дюнами, начиналась передовая. Еще месяц, может быть, два, и начнется наступление, которое решит исход войны в Северной Африке.

Последним действием стало подключение лагеря к штабу батальона. Солдаты, измотанные дорогой и работой, без промедлений вернулись в лагерь. Они лениво расселись в палатках, больше напоминающих шатры, и устроились на рюкзаках. Митчелл молча закурил, пряча огонек под ладонью, Джонни уставился в песок, думая о чем-то своем. Почти все сбросили повязки, которыми днем укрывали головы и лица от палящего солнца, позволяя коже впервые за день ощутить прохладу.

В центре лагеря стояла единственная высокая палатка с радиостанцией, установленной на двух деревянных ящиках. Там же находились книги для шифровки сообщений и штабные бумаги; только лейтенант, капрал, радист и в исключительных случаях связной могли прикасаться к ним.

— Ну что, лейтенант, разрешите отдохнуть? — лениво спросил Дерек.

— Отдых разрешаю. Но позже поговорим, когда я вернусь из штаба. Потом спать.

— Сэр, вы милосердны, как сам король!

Фрэнсис отошел в сторону и вновь принялся за проверку запасов: медикаментов, оружия, патронов, оборудования связи, воды, сухпайков. Лейтенант тщательно вел записи в журнале, сверял данные, пересчитывал. Если сбивался, начинал сначала.

До рассвета оставалось всего несколько часов, но он уже знал, что не позволит себе сомкнуть глаз, пока не убедится, что взвод готов ко всему, что может ждать их впереди.

— Лейтенант, вы теперь наша аристократичная няня? — раздался протяжный голос Дерека, сопровождаемый насмешливым свистом.

— А мы, значит, теперь аристократические радисты? — хмыкнул Иен.

Фрэнсис обернулся, скрестил руки за спиной и с натянутой улыбкой ответил:

— Только после первого боя, парни.

Он уже собирался уйти, но не успел сделать и двух шагов, как в воздухе раздался протяжный, глухой гул. Приближение самолета.

Солдаты замерли и уставились на лейтенанта с капралом, ожидая приказа.

— Люфтваффе! Всем в укрытие!

Повторять не понадобилось. Они метнулись к оборудованию, накинули маскировочные сети, пряча все, что могло отразить свет. Затем бесшумно скользнули по песку к дюнам, прижимаясь к земле вдоль склонов. Эти барханы, импровизированные стены, могли оказаться их спасением.

Ночь в пустыне не была похожа на ночь в Англии. Даже в кромешной темноте небо здесь оставалось светлым: мириады звезд отражались от песка, придавая ему бледно-серебристый оттенок.

Они затаились. Сердце бешено колотилось у каждого. Гул мотора наполнял пространство, усиливался, тянулся над их головами, становился глухим, тягучим, цеплялся за каждый бархан. Разведчик Люфтваффе. Никто не знал, несет ли этот самолет бомбы или просто высматривает цели, но каждый понимал: одно движение, тень, отброшенная телом, и все может закончиться.

Ни взрывов, ни пулеметных очередей не последовало. Фрэнсис выжидал, пока звук не начал стихать. Но даже тогда не подал сигнал. Слишком велик был риск, что это лишь первый круг. Они лежали в молчании, прислушиваясь к последним отголоскам мотора. Только когда пустыня вновь погрузилась в свое привычное безмолвие, кто-то осмелился пошевелиться.

— Я чуть не сдох, — прошептал Говард, смахнув пот со лба. Он бросил взгляд на самого молодого, Джона. Тот держался с достоинством, и Говард, сжав губы, выпрямился, делая вид, что страха у него не было вовсе.

— Поэтому все и устанавливали поздним вечером и ночью, — устало отозвался Эмиль, переворачиваясь на спину и глядя в звездное небо. — Днем нас бы накрыло артиллерией.

Фрэнсис, стряхивая с формы песок, повернулся к ним:

— И не забывайте... Никаких фонарей. Никаких огней. Ничего, что может отражаться и попасть в поле зрения. Если курите, только в укрытии. Понятно?

— Да, сэр! — проговорили все в один голос.

Они медленно начали сползать вниз, туда, где за барханом скрывался лагерь. Фрэнсис взглянул на часы.

— Два часа ночи...

— Думаешь, они летают в одно и то же время? — спросил Эмиль, остановившись рядом.

— Не знаю. Но если да, это может спасти нам жизнь.

Капрал кивнул и с приподнятой бровью добавил:

— Ты ведь собирался в штаб?

Лейтенант задумался, коротко выдохнул и покачал головой:

— Да-да, уже иду. Спасибо.

Он быстрым шагом направился в сторону штаба, стараясь стряхнуть с себя ощущение, что этой ночью они едва не стали тенями на песке.

Фрэнсис шел в сторону штаба по рыхлому песку, чувствуя, как каждый шаг, даже несмотря на ночную прохладу, давался с трудом. Вновь вспомнил лица своих солдат, их усталость, настороженные взгляды, в которых то и дело мелькал страх. Он дал себе внутренний приказ, твердый и точный, как любой военный: никто из них не должен погибнуть. Даже если ради этого придется пожертвовать собой.

В штабе он коротко доложил подполковнику Гендерсону, что лагерь установлен, связь с командованием налажена, а уже завтра вечером взвод приступит к прокладке кабелей к линии фронта. Немцы и итальянцы уже знали, что британцы роют траншеи и укрепляют позиции. Но для безопасности солдат было принято решение начать с рассветом и к полудню завершить копку траншей и блиндажей в наиболее защищенных участках. Копать должны были все, чьи руки будут свободны или у кого появится хотя бы пара минут. Двигаться следовало быстро, пока солнце не взобралось в зенит и не обрушило на землю зной.

Фрэнсис вернулся в лагерь. Ожидал, что застигнет солдат спящими, но в воздухе стоял слабый запах чая и нехитрого ужина, впитавшийся в сухую пыль пустыни. Солдаты сидели у палаток.

Первый день адаптации подходил к концу. Фрэнсис провел ладонью по лицу, стирая следы усталости. Эмиль протянул ему жестяную кружку с остывшим чаем.

— Мы за вас похозяйничали, так сказать. Прислужили, как полагается, — бросил с насмешливым поклоном Иен, сидя на песке.

Фрэнсис мельком взглянул на него, затем на Эмиля и, кивнув, сел на походную сумку.

— Спасибо вам, — произнес он, разрывая упаковку сухпайка.

Солдаты продолжали жевать в тишине, пока он пил чай. Фрэнсис тяжело выдохнул и поднял голову, оглядывая их.

— Сейчас я начну говорить, и вы меня не перебиваете. Когда закончу, можете шутить сколько угодно. Но пока мне важно, чтобы вы меня услышали. Идет?

— Не принимайте нас за неучей и недисциплинированных придурков, мы вас и так слушаем, — хмыкнул Иен.

— Для начала давайте разберем, как мы будем работать... — Лейтенант медленно обвел взглядом бескрайние песчаные холмы. Затем тяжело выдохнул и продолжил: — ...в этих тяжелых условиях. С пяти утра до полудня мы копаем траншеи, укрепляем позиции, маскируем технику; тренируемся, разбираем тактику, проводим обучение; приводим в порядок оружие, проверяем запасы провизии. Если чего-то не хватает: воды, еды, боеприпасов, запчастей, докладываете мне или капралу Боннелю. Мы передадим дальше по цепочке командования. С двенадцати до четырех отдыхаем. Как только часы покажут четыре, начинается основная работа: разворачиваем радиосвязь, проверяем и ремонтируем антенны, прокладываем кабели, тестируем передатчики, маскируем артиллерию, координируем работу с инженерными частями, которые устанавливают мины и ставят заграждения.

Он на мгновение замолчал, отпив терпкого чая, затем откашлялся:

— Самое важное и, пожалуй, самое опасное — патрулирование и вылазки к передовой. Ваша задача — связать штаб с фронтом. Мы не на первой линии, но без нас нет приказов и координации. Если кабель порвут или радиостанция выйдет из строя, мы устраняем это немедленно. Даже если придется ползти под пулями.

Фрэнсис перевел взгляд с одного лица на другое, поднимаясь на ноги.

— Именно поэтому запомните: никаких костров и открытых огней. Никаких заметных антенн. Чем меньше нас видят, тем дольше мы остаемся в живых. Теперь о погоде, — Фрэнсис обвел рукой пустыню. — Здесь солнце не щадит никого. Песчаные бури не редкость. Поэтому прикрывайте голову, не раздевайтесь под солнцем без крайней нужды, иначе сгорите; закрывайте рот и нос. Если есть возможность, смачивайте тряпку водой. Это не Франция и не Бельгия.

Он снова осмотрел их, на этот раз медленнее, давая шанс для возражений. Все молчали.

— Вода. Обязательно пейте. Мне не нужны обмороки посреди работы или, тем более, в бою. Аппетит у вас пропадет, но пайки не пропускать. Даже если после них во рту станет суше.

Фрэнсис взглянул на сложенное в стороне оружие.

— Теперь об оружии. Бросать вот так — последнее дело. Оружие всегда должно быть при вас. Спите с ним и просыпайтесь с ним. Чистите каждое утро и каждый вечер. Следите, чтобы песок не забивался в затворы, проверяйте патроны. И главное — не дайте пустыне погубить вас первой. Теперь к тому, что может показаться вам неважным. Если вам некомфортно с кем-то, если поругались, решайте это сразу. Раздоры между своими убивают боевой дух быстрее, чем любой артобстрел. Если не можете разобраться, приходите ко мне. Я помогу.

Фрэнсис выдохнул, затем задержал взгляд на каждом из них.

— Теперь мы одна семья на месяцы, а может, и на годы. Кто знает. Как это часто бывает в семьях, хорошие отношения даются не сразу. Это трудно, но мы обязаны справиться. Вы — мой первый взвод. Впервые на мне такая ответственность. Я знаю, что говорю не так строго, как, возможно, должен лейтенант. Но пока я еще человек, и у меня свой подход: разговор и сотрудничество. Я не считаю, что грубость сделает из вас героев. Я хочу, чтобы, несмотря на разницу в званиях, вы доверили мне свою жизнь. А я доверю вам свою.

Он выдержал паузу, давая словам осесть, а затем сел на походную сумку и улыбнулся:

— Теперь можете шутить.

— А вы нас угостите пудингом? — выпалил Дерек, едва лейтенант успел договорить.

— А вы пригласите нас в свой замок? — подхватил Иен, пододвигаясь ближе.

— А вы познакомите меня с принцессой Елизаветой? — не унимался Дерек.

— Принцесса Елизавета? — Иен резко повернул голову к другу, окинул его взглядом с ног до головы. — Ты свою физиономию видел? Принцессу ему подавай! Тоже мне, принц нашелся.

— А с чего вы решили, что я знаю Елизавету? — поинтересовался Фрэнсис.

— Ну, вы ж аристократ, сэр, вас там всех друг с другом в детстве запирали в одном замке, не?

— Вы и правда думаете, что мое детство прошло за чаепитиями с королевской семьей? Мы не сидели в одной песочнице. Но, если вам станет легче, Елизавета, вероятно, все равно предпочла бы вас, а не какого-нибудь жирного герцога.

Дерек мгновенно расплылся в самодовольной улыбке.

— Ну вот, теперь надежда вернулась!

— Конечно, — фыркнул Иен, — если только она в оба глаза не ослепнет одновременно.

Солдаты захохотали, и только Дерек, картинно сложив руки на груди, проворчал что-то о завистниках и рухнувших мечтах.

— Ну ладно, принцесс оставим в покое, а вот что за колымага у вас, сэр? — раздался голос Джонни, который сидел в дальнем углу палатки.

— Роллс-Ройс Фантом тридцать восьмого года выпуска.

Между солдатами повисла тишина.

— Дерьмо, — протянул Гарри. — То есть вот просто так? У вас свой Роллс-Ройс?

— Да. Как и у всех в моем кругу.

— А толку тогда с такой машины, если ты ее не водишь? — хмыкнул Эмиль.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, у тебя же личный водитель, да?

— Откуда ты знаешь?

— Дай угадаю: ты просто никогда не садился за руль.

— Я умею водить.

— Но тогда какого черта у тебя шофер?

Фрэнсис вздохнул с преувеличенной серьезностью.

— Когда мне было пятнадцать, я захотел попробовать что-то экстремальное.

— Неужели вы говорите о...

— Автомобильные гонки, — перебил он.

Все разом засмеялись.

— Ну, это был следующий логичный шаг, конечно, — быстро закивал Дерек.

— Я взял спортивный MG и поехал участвовать в нелегальных заездах. Но мой отец всегда говорил, что если я иду куда-то, то должен взять сестру с собой. И вот так я оказался в компании десятков пьяных невеж, вдыхая пары топлива, с моей младшей сестрой на пассажирском сиденье.

— О, мать твою, — выдохнул Эмиль, округляя глаза.

— И как это кончилось? — подал голос Гарри.

— Скандалом, естественно. Отец был в ярости. С тех пор мне запретили садиться за руль без водителя.

По палатке прошел тихий смех.

— Так выходит, теперь, если вам надо проехать три улицы, вас везет личный водитель?

— Даже если мне просто нужно доехать до магазина за газетой.

— Вот это жизнь, а! — присвистнул Иен.

— Ладно, хоть вас в коляске не возят, сэр, — хлопнул Фрэнсиса по плечу Эмиль.

— Только по воскресеньям.

Солдаты снова тихо рассмеялись. Когда смех стих, голос подал Джонни:

— Вы ведь из богатой семьи, да? Глупый вопрос, конечно... Я просто хотел спросить: где вы учились?

— В Итонском колледже.

— Итон? — тихо переспросил Иен.

— Да.

— То есть тот самый Итон? — Митчелл высунулся из палатки.

— А разве есть другой?

Солдаты быстро переглянулись.

— И что, там правда учат только принцев и лордов? — поинтересовался Дерек.

— Не только, — усмехнулся Фрэнсис, чуть пожав плечами. — Но в целом да.

Все задумались. Это был совершенно другой мир, чуждый каждому из них, но до безумия притягательный. В обычной жизни они никогда бы не встретили человека из Итона, не поговорили бы с ним, не узнали бы, как живут те, кого судьба забросила в места, где не было ни бедных кварталов, ни знакомых с детства улиц.

— И что, тебе это нравилось? — спросил Эмиль.

— Иногда. Чаще нет. Но я должен был там учиться.

— Вот тебе и судьба. Одни учились в Итонском колледже, а я в забегаловке на углу, — пробормотал Дерек с улыбкой, но без тени сожаления в голосе.

— А кем вы собирались стать, сэр? — спросил Митчелл, подсаживаясь ближе к остальным.

— Юристом. Я отучился почти два года в Оксфорде.

— То есть ты мог стать каким-нибудь лондонским адвокатом? — задумчиво протянул капрал, бросая взгляд в ночное небо. — Я думаю, даже чертовски хорошим.

— Но потом началась война.

На мгновение все замолчали.

— И что, теперь вы ни о чем не жалеете? — спросил Эмиль.

— Иногда жалею. Но мне кажется, что если бы я остался в Оксфорде, я бы не оказался здесь с вами, идиотами.

— А я-то думал, он нас уже полюбил! — сказал Дерек.

— Обожаю вас всем сердцем, — холодно сказал Фрэнсис, откинувшись на спину.

Но он не мог не улыбнуться, слушая их веселый смех, разносившийся в ночи.

— Подождите-ка. А как же офицерский колледж? — с недоверием спросил Эрик, крепче сжимая винтовку в руках.

— Что за вопрос? — Фрэнсис удивленно приподнял бровь.

— Ну как что? Вы же не просто так стали лейтенантом, — подхватил Иен.

— Конечно нет.

— Но ведь таких, как вы, сразу пропихивают в штабы, не так ли? Лорды, сынки политиков, вся эта компания. Получили бы пару орденов и сидели бы в Лондоне, потягивая чай с печеньками.

— Да-да, вот именно. Зачем вам вообще идти в пехоту? У вас ведь был билет сразу в генералы, — проговорил Дерек.

— Я действительно мог бы остаться в штабе. Мне это предлагали.

— И?! — хором бросили солдаты.

Лейтенант вновь приподнялся и наклонился вперед, опираясь локтями о колени.

— Я пошел в офицерскую академию Сэндхерст. И прошел ее так же, как и все остальные. Без привилегий.

— Вы хотите сказать, что вас не протащили? — неуверенно спросил Джон.

— Меня никто не «протащил». Я сдал экзамены, прошел тактические учения, участвовал в марш-бросках, бегал с рюкзаком по горам. Спал в грязи. Ел мерзлую кашу.

— Но зачем?! — не мог поверить Джон.

— Я хотел быть офицером, а не марионеткой с напыщенной фамилией.

— Получается, вы сами попросились на фронт?

— Да.

— Тогда все сходится, — кивнул Эмиль. — Ты действительно чокнутый.

— Ну ладно, сэр. Может, вы и не генерал по связям, но вон оно как: сидим в пустыне с аристократом, который умеет водить машину, любит сестру и отказывается от уютной штабной должности. Кто бы мог подумать? — тепло отозвался Дерек.

— Жизнь полна сюрпризов, Дерек. Особенно если смотреть на нее трезво.

Солдаты еще долго переговаривались, обсуждая высший свет, привилегии и чужие пути. После ужина последовал отбой. Каждый устроился на своем месте, держа оружие не по приказу, а из странной, почти детской уверенности: если винтовка рядом, все будет хорошо. Фрэнсис, конечно, не подразумевал, что винтовку нужно обнимать. Но этот жест тронул его.

Подъем назначили на пять утра. Воздух еще хранил следы ночной прохлады, но с каждым вдохом становился все гуще, предвещая зной. Измученные и невыспавшиеся, они наскоро поели, запивая трапезу горячим чаем, и направились к уже намеченным позициям.

Солнце только начинало подниматься, но песок уже жег подошвы. Они пробирались между дюнами, проваливаясь в рыхлую пыль, вслушиваясь в каждый звук, ведь даже ветер здесь мог быть вражеским шепотом.

Копать траншеи было мучительно. Песок не держал форму: стоило углубиться хоть немного, как он тут же осыпался обратно. От этих ям, от этих вырытых линий зависела их жизнь. Нет окопа — нет укрытия. Нет укрытия — смерть. Поэтому молчали и продолжали копать.

Фрэнсис копал рядом, швыряя песок с тем же усилием, что и остальные, вытирая со лба пот. Под солнцем молчание казалось правильным. Каждый вдох раздувал внутренний жар. Пот стекал по коже. Лейтенант поглядывал на часы и то и дело напоминал пить воду. Они пили неохотно: знали, что ее мало, а впереди целый день.

Прошло пять часов. Солнце поднялось высоко, ослепляя даже сквозь закрытые веки. Песок лез повсюду: в глаза, в рот, в ботинки, за шиворот. Мечта об отдыхе казалась несбытной.

Дерек не выдержал, вогнал лопату в песок и громко выругался:

— Матерь божья, ну и пекло. Жарко, как в сраном...

— Стой, стой, стой! — Эмиль вскинул руку. — Давай-ка выразимся культурно. У нас же здесь сам аристократ!

— Культурно? Да тут так жарко, что яйца можно готовить прямо на камнях!

— Лейтенант, вы же у нас ученый человек, скажите, как сказать красиво? — хмыкнул капрал, не переставая копать.

Фрэнсис слушал их жалобы с тенью улыбки.

— Вы хотите знать, как можно культурно выразить все это?

— Ну да, а вдруг нас когда-нибудь позовут в гости к королю?

— Вместо «пекло», например, можно сказать «невыносимая жара, доводящая до исступления».

Иен фыркнул, опершись на лопату, и зажмурился от яркого солнца.

— Это что, надо в полный голос вещать? Так пока скажешь «невыносимая жара», уже сдохнешь!

— Ладно, попробуем проще. — Фрэнсис задумчиво постучал пальцами по ремню. — Можно сказать: «зной палящего солнца испепеляет все вокруг».

— Да кто так говорит?! — рассмеялся Дерек.

— А ты попробуй.

— Зной палящего солнца испепеляет все вокруг...

— Вот видишь? Уже лучше.

— Мля, да ни хрена не лучше, сэр.

— Так, мат. — Фрэнсис посмотрел на него с прищуром и снова взялся за лопату, выкапывая ячейку, которую вскоре укрепят мешками.

— Что, теперь и ругаться нельзя? — пробормотал Джонни.

— Просто попробуйте заменить грубость на что-то более благородное. Вместо «ни хрена» можно сказать «совершенно бесполезно».

— Совершенно бесполезно, сэр, — сразу кинул ему Гарри, подтягивая к вырытой ячейке тяжелые мешки.

— Вот, уже звучит так, будто ты благородный человек, — кивнул лейтенант, вылезая из очередного вырытого укрытия.

— Ага, звучит так, будто я ненавижу свою жизнь еще больше, — посмеялся Иен.

— А что насчет брани? Сэр, вы же не говорите «чертово дерьмо», верно? — поинтересовался Эмиль, делая глоток воды из фляги.

— Я бы сказал «непостижимый хаос».

Солдаты тихо рассмеялись, не отрываясь от работы.

— А если мы про кого-то скажем, что он «конченый ублюдок»? — спросил Дерек.

— Говорите «господин с сомнительной моралью».

— Охренеть, вот это уровень!

— То есть если я скажу, что наш капитан — человек с сомнительной моралью, это не будет грубо? — не унимался Иен.

— Это будет дипломатично, — улыбнулся Фрэнсис.

— Лейтенант, я уже вижу, как тебя приглашают на дипломатические переговоры, — закивал Эмиль.

— Только если мы отправимся все вместе.

Воздух вибрировал над песком, превращая горизонт в размытые, колышущиеся очертания. Пыль, смешанная с потом, стягивала кожу. Тени под ногами почти исчезли. Даже говорить было тяжело: каждый вдох тянул за собой раскаленный воздух. Но шутить хотелось продолжать.

— Сэр, — Дерек взмахнул рукой. — Я хотел сказать, что вся эта ваша культура совершенно бесполезна.

— Вот видишь? Уже получается.

— Ладно, сэр, с жарой разобрались. А теперь вопрос поважнее. Как сказать красиво, что девушка хороша в постели? — серьезно поинтересовался Иен.

Даже Эмиль, который до этого пыхтел над лопатой, поднял голову.

— Да-да, сэр, вот это полезное знание!

Фрэнсис присел на перевернутый ящик с инструментами, театрально сцепив пальцы.

— А вы, я смотрю, настоящие эстеты.

— Нет, мы просто не хотим показаться грубыми перед дамами, — изобразил нечто вроде реверанса Эмиль.

— Перед какими дамами? Мы в пустыне! — посмеялся Говард, поправляя очки.

— Ну, когда-нибудь война кончится! Мы вернемся в Лондон, в Глазго, в Ливерпуль. Захотим очаровать барышню, а из наших уст вылетит что-нибудь не совсем пристойное, — пробормотал Джонни, слегка смущаясь.

— В лучшем случае она даст пощечину. В худшем — ее отец вытащит ружье, — рассмеялся Дерек.

— Хорошо. Как бы вы это сказали без моего вмешательства?

Солдаты переглянулись. Первым заговорил Иен.

— Ну, я бы сказал: «Ох, да она просто божественная в постели!»

— Слишком прямолинейно. Это звучит так, будто вы рекламируете ее как товар.

— А если сказать: «Она богиня под одеялом»?

— Это уже лучше, но все еще вульгарно.

— А как вы бы сказали, сэр?

— «Она обладает грацией и страстью, способными затмить саму Венеру».

— Вот это...

— Это чертовски впечатляет, сэр! — вскрикнул Джонни.

— Если мы скажем такое девушке, она подумает, что мы поэты, — мечтательно подметил Эмиль.

— Или двинутые романтики. Но это лучше, чем «Ого, ты хороша в постели!» — приободрил их лейтенант, начиная вскапывать новую ячейку.

— А если девушка просто красивая? — тихо спросил Дерек, помогая ему прокапывать яму.

— «Она восхищает своей утонченной красотой».

— А если у нее просто потрясающая, эм, грудь?

Фрэнсис глубоко вдохнул и посмотрел на горизонт.

— «Она обладает великолепными формами, достойными мраморной статуи».

Наступила тишина. Затем раздался дружный грохот смеха.

— Сэр, да вас можно в газетах печатать!

— Вы этим дам соблазняете? — задыхался от смеха Иен.

— Некоторых — да.

Фрэнсис говорил с каменным лицом, но глаза его блестели при воспоминании о юности.

— Ох, вы нас погубите, лейтенант. Теперь, когда война кончится, мы будем стоять перед женщинами, растерянные, и пытаться вспомнить «утонченную красоту» и «статуи Венеры»!

— Главное — не говорите «ох, у тебя что надо».

Солдаты снова расхохотались. Даже под палящим солнцем, среди песка и траншей, этот момент казался обыденным для всего взвода. Почти как дома.

— Ладно, сэр, если девушка просто красавица, что тогда? — спросил Эрик, яростно расчесывая воспаления на своих щеках.

Фрэнсис чуть приподнял бровь, выдержал паузу и с таким видом, будто открывает им великую истину, произнес:

— «Она обладает нежной грацией утренней зари, а ее взгляд проникает в самую душу, оставляя след тонкого волнения, словно легкий бриз в теплый летний вечер».

Дерек зажал рот рукой, но не выдержал и расхохотался.

— Сэр. Черт возьми, да она даже не дослушает до конца, как убежит!

Иен, утирая пот со лба, покачал головой:

— Теперь понятно, почему аристократы так медленно размножаются.

— А вы думаете, что завоевать женщину — это просто похлопать ее по плечу и сказать «ну ты ничего так»?

— Да вроде работает, — пожал плечами Эмиль.

— У бедняков работает быстрее, — согласно кивнул Дерек. — Пока ты объяснишь про «бриз и волнения», кто-то другой уже утащит ее в паб.

— Тогда не удивляйтесь, если однажды узнаете, что ваших женщин увел кто-то, кто знает, как говорить красиво.

Эмиль покачал головой с ухмылкой:

— Вот это угроза, сэр. Надо учиться!

— Так, не отвлекайтесь. — Фрэнсис вытер лоб, оглядел вырытую часть окопа. — Нам еще копать и копать. За работу!

Разговоры о женщинах не стихали, но теперь в них все чаще проскакивали нарочито утонченные выражения, особенно неуклюжие на фоне пыли, пота и усталости. В этом истощающем, сухом мареве, среди навязчивого песка и немигающего солнца, один момент легкости казался подарком.

К полудню взвод возвращался в лагерь, выжатый до последней капли. Солдаты едва передвигали ноги, утопая в жарком песке. Добравшись до палаток, каждый рухнул на свое место. Но когда стрелки показали четыре, тяжесть в теле не отступила, только окрепла.

После краткого перекуса Фрэнсис отдал приказ приступить к тренировке: отработке действий с радиосредствами и развертыванию кабельной линии. Он обходил строй, наблюдая за тем, как солдаты разматывали катушки, соединяли антенны, втыкали штыри. Каждый, кто путался в кодах или неправильно вставлял штекеры, получал немедленное замечание.

Самыми собранными оказались те, от кого он этого ждал меньше всего. Иен и Дерек, громкие, резкие в быту, теперь работали сосредоточенно, передавали команды, подсказывали остальным, следили за очередностью действий.

Фрэнсис остановился возле Эмиля. Тот торопился, сжимал провода так, будто стремился не подключить, а вырвать из них сердцевину. Все происходило на силе и упрямстве.

— Капрал, ты работаешь один или все-таки с командой? — спокойно спросил Фрэнсис, наклоняясь ближе.

— Скорость спасает жизни, сэр, — ответил он натянуто, не глядя в глаза.

— Только если ты доживешь до того момента, когда надо кого-то спасать.

Эмиль выпрямился, вытер лоб рукавом и тяжело вздохнул:

— Во Франции все летело к черту. Никто не объяснял. Просто кидали нас на поле.

— Именно поэтому мы сейчас тренируемся. — Фрэнсис шагнул ближе и понизил голос. — Покажу наглядно.

Эмиль отступил и убрал руки за спину.

— Не хватаешься вот так, с размаху. — Фрэнсис аккуратно взял катушку и начал разматывать кабель, следя, чтобы он ложился без скручиваний и перегибов. — Проволока изолированная, но уязвимая. Пережмешь — повредишь жилу. А если кабель перебьет пуля, ты не успеешь все восстановить, если сам его проложишь так, что потом не разберешься.

Доведя катушку до конца, он поймал край и пополз вверх по песчаному склону. На вершине Фрэнсис уложил провод вдоль естественной гряды, спрятав под тонким слоем песка, чтобы он не бликовал и не был заметен с воздуха.

— Видишь? Те же минуты, но вместо головной боли у нас есть надежная линия.

— А вам, похоже, не плевать.

Фрэнсис спустился обратно, отряхнул рукава, окинув его взглядом.

— Конечно не плевать, Эмиль, — мягко отозвался лейтенант.

Капрал чуть вздрогнул и кивнул, задумчиво рассматривая ровный развернутый кабель.

— Ты моя правая рука. Мне нужна команда. Забудь первые годы войны. Это был провал. Теперь делаем, как нужно. Сегодняшняя ночь будет тяжелой. Не распыляй силы, используй их с умом.

Эмиль молча кивнул, не глядя ему в глаза. Только когда Фрэнсис двинулся дальше, он украдкой бросил взгляд ему вслед. В движениях лейтенанта теперь не было аристократической легкости, лишь жесткость, сдержанная решимость и едва ощутимая угроза.

После изнурительных тренировок младший лейтенант наконец дал разрешение на ужин. Все метнулись к палаткам, словно дети, толкая друг друга в попытке добежать первыми. Фрэнсис качал головой: для всех был одинаковый рацион. Последним пробегал Эрик, и командир тут же позвал его к себе.

— Что-то случилось, сэр? — подошел к нему стрелок.

Фрэнсис поднял голову: рядовой был выше его на полголовы.

— Держи, — протянул он ему маленькую жестяную баночку. — Мажь перед сном и после тщательного мытья лица.

— Я что, баба какая-то? — нахмурился Эрик, принимая баночку и открывая крышечку.

— У тебя все лицо кровоточит. Занесется зараза, ночью туда отложат яйца мухи. Личинки будут съедать тебя изнутри, а потом, скорее всего, начнется сепсис. И ты умрешь быстрее, чем вступишь в свой первый бой. Будет удручающе, не так ли?

— Вы не шутите?

— Я человек образованный, рядовой Коул. Жара здесь достигает сорока градусов по Цельсию, а ты обеспечиваешь бактериям идеальную среду обитания. По сути, ты ходячий инкубатор. Мухи откладывают яйца во влажных или гниющих местах. Твои волдыри — это, конечно, обычные прыщи. Но все же это гнойники.

— Вы говорите одновременно страшные и потрясающие вещи. — Коул повертел в руках баночку и, выдохнув через нос, быстро закивал. — Спасибо вам, сэр. Как вы сказали, сначала помыть лицо водой, намазать и спать, да?

— Да. Каждый день. Теперь марш ужинать.

— Есть, сэр! — отдал честь Эрик, но на полпути остановился и, повернувшись, виновато сказал: — Это я узнал, что вы из аристократии, сэр... И говорил о вас не самое лучшее.

— Распускание слухов может быть одним из способов поднятия себя по иерархии в своем кругу общения.

— Чего?

— Забудь. Что ты хотел сказать?

— Я хотел извиниться. Простите, сэр. Я должен был быть учтивее.

— Извинения приняты, — улыбнулся ободряюще Фрэнсис.

— Слушайте, — после недолгой паузы начал Эрик, — а это правда, что вы еврей?

— Марш ужинать.

— Есть, сэр! — спохватился Эрик и быстро убежал к остальным.

С наступлением темноты солдаты снарядились для ночной вылазки. Каждый закрепил на поясе плоские подсумки с инструментами так, чтобы не звенели. На бедре был пистолет, полуприкрытый складками гимнастерки. Митчелл настраивал частоты на радиостанциях, проверяя прием и передачу перед выходом.

Фрэнсис выждал, пока группа завершит проверку снаряжения и соберется у точки старта.

— Все готовы? — тихо спросил он.

— Да, сэр, — раздались сдавленные голоса.

— Двигаемся бесшумно. На обратном пути проверяем всю линию. Вне зависимости от вашего назначения, будь то медик или разведчик, выполняйте главную задачу параллельно с вашими прямыми обязанностями. Держитесь строго по маршруту.

Гарри, Митчелл, Гарет, Говард и Иен бесшумно двинулись в темноту.

Фрэнсис занял наблюдательную точку под брезентом на гребне бархана, где ветер уже начал выдувать верхний слой песка. Он достал бинокль и отслеживал движение людей внизу.

Группа медленно продвигалась по песку, протягивая за собой тонкие кабели. Двое несли катушки, разматывая провод; остальные укладывали его, прижимая к земле. Митчелл время от времени прислушивался к фону в наушнике.

Никто не говорил. Руки дрожали от напряжения. Малейшая ошибка могла обернуться скорой смертью.

Фрэнсис заметил, как группа замерла. Один из бойцов поднял руку, подавая сигнал.

— Докладывайте, — прошептал лейтенант в радиогарнитуру.

— Мля, Гарри чуть не наступил на мину, сэр, — выдохнул Говард.

— Подтверждена?

— Да, сэр. Буквально в трех шагах. Этот регион был отмечен как зачищенный, я его и не проверял, сэр.

— Не двигаться, — коротко скомандовал Фрэнсис. — Осмотреть сектор. Есть еще?

Прошло несколько минут, наполненных напряжением и далеким шорохом ветра, прежде чем Говард вновь вышел на связь:

— Подтверждаю еще семь. Вижу корпуса. Похоже на минное поле. Возможно, осталось с весны, после Газалы.

Фрэнсис стиснул челюсть, а в голове зазвучало сухое: «Вот вам и разведка».

— Какой тип?

— Круглая, около тридцати сантиметров в диаметре. Верх виден, взрыватель торчит в центре. Корпус металлический, массивный.

— Противотанковая. Не реагирует на шаг, но мог быть установлен нажимной детонатор. Рядовой Полонски, не занимайся разминированием. Ждите дальнейших указаний. Никому не двигаться.

Фрэнсис тут же разложил карту, сверяя рельеф и направление. Отступление без ориентиров грозило другими ловушками.

— Эмиль, зафиксируй координаты. Передадим саперам.

— Что прикажете делать с группой?

Фрэнсис вскинул бинокль, еще раз окинул взглядом местность. Справа, за сыпучим гребнем, тянулась цепь барханов. Даже танки с трудом преодолевали этот участок, который, возможно, не минировали.

— Говард, оставайтесь на месте. Ждите сигнала.

— Это замечательно, сэр, но мне уже чертовски хочется пошевелиться.

— Придется потерпеть.

Лейтенант повернулся к капралу:

— Сектор B-7, юго-восточный угол. Метка — в 500 ярдах от лагеря. Сверь по схеме и зафиксируй в журнале. Запросишь саперов, как только получим доступ к каналу связи.

Эмиль уже наклонялся над картой, выверяя отметку по компасу. Фрэнсис вернулся к радиосвязи:

— Говард и все остальные. Сместитесь вдоль дюны справа. Никаких движений влево. Ориентир — большой темный выступ скалы. Ползком, не поднимаясь. Подтвердите.

— Понял, сэр. Ползком, как тараканы.

— Именно. Тараканы живут дольше.

Отряд начал медленно двигаться по обозначенному маршруту. Фрэнсис наблюдал в бинокль. Песок сыпался под локтями, дыхание перехватывало от тревоги, каждый метр казался вечностью; бойцы продолжали путь к краю минного поля. Спустя почти тридцать минут выматывающего продвижения в наушниках прозвучал голос Говарда:

— Вижу край. Чисто! Продолжаем прокладку линии!

— Отлично. Двигайтесь дальше, по схеме. Не теряйте осторожности.

Эмиль немедленно передал сообщение по резервному каналу. Фрэнсис же продолжал всматриваться в линию горизонта, где уже различались первые проблески рассвета. Силуэты бойцов постепенно скрывались за дюнами. Хриплый, напряженный голос Говарда, прорывающийся сквозь шорох эфира, был как последняя ниточка между ним и его людьми.

Короткий сигнал. Пауза, а затем резкий, четкий голос солдата:

— Контакт установлен! Прием с передовой подтвержден!

Фрэнсис перехватил гарнитуру:

— Подтверждаю прием. Эмиль, проверь стабильность сигнала.

Капрал спустился к радиостанции и принялся настраивать регуляторы. Через несколько секунд динамик ожил:

— Линия фронта на связи, устойчивый сигнал. Подтверждаю подключение, сэр!

Эмиль взглянул на командира с победной улыбкой.

— Работает. Все чисто.

Фрэнсис сжал кулак и ударил по песку.

— Молодцы. Возвращайтесь строго по своим следам. Ни шага в сторону.

— Принято, сэр, — неожиданно раздался голос Иена, а затем, чуть тише и с выдохом: — Хочу расцеловать вас сильнее, чем собственную маму.

Небо постепенно розовело, пустыня начинала оживать. С первыми лучами солнца бойцы вернулись в лагерь, измотанные, но живые. Они не говорили, не смеялись, не жаловались. Пустыня выжала из них все. Осталась лишь тяжелая тишина, своего рода благодарность за то, что никто не остался позади.

Эмиль опустился на деревянный ящик у радиостанции. Снял шлем, провел рукой по влажной голове и позволил себе расслабить плечи.

— Мы проложили всего несколько линий, а сколько еще предстоит? — с трудом выговорил он, прищурившись от яркого утреннего солнца.

Фрэнсис сидел за импровизированным столом, выводя строчки в журнале с отчетом о проведенных работах.

— Поэтому мы здесь за несколько месяцев до наступления. Все должно быть готово.

Его голос звучал отрешенно, но Эмиль заметил, как на висках лейтенанта блестят капли пота.

— У вас есть час, чтобы поспать, — напомнил лейтенант.

— А вы, сэр?

— У меня работа. Бессонница не помеха, когда на кону чужие жизни.

— Вы правда за нас переживаете?

Фрэнсис на мгновение замер, быстро спрятав замешательство за привычной сдержанностью.

— А что, по-твоему, должен делать командир?

Эмиль чуть подался вперед, опираясь локтями о колени, и неуверенно проговорил:

— Большинство — ничего.

Лейтенант отложил карандаш, взглянув на капрала. Свет утреннего солнца падал на его лицо, высвечивая тени под глазами.

— Значит, я не большинство.

Эмиль улыбнулся. Фрэнсис снова склонился над бумагами, чувствуя на себе взгляд. Капрал поколебался, затем поднялся, вытер ладонью шею и отдал честь. Медленно зашагал, но у выхода из палатки остановился.

— Спасибо, сэр. За то, что вам не все равно. Редкость в наших рядах.

Фрэнсис хотел ответить, но Эмиль уже вышел. Лейтенант остался сидеть в неподвижности, ощущая странное тепло в груди, о котором позабыл с начала войны.

Лейтенант просидел еще несколько минут за столом, дописал доклад и медленно вышел из палатки. Солнце ярко светило в лицо, над барханами парили ястребы. Теплый ветерок напоминал, что совсем скоро начнется жаркий, тяжелый день.

Он сунул руки в карманы и, щурясь от солнца, прошелся вдоль спящих солдат. Храпели все без исключения. Они даже не ворочались во сне. Фрэнсис остановился у спального места Говарда и, нагнувшись, взял лежавшие рядом очки. Из двух дужек на месте была лишь одна. Вернувшись в свою палатку, он закрепил скотчем карандаш вместо отломанной дужки, затем подточил ножом его конец, дабы тот походил на заушник.

Фрэнсис вернул наспех починенные очки Говарду и снова обошел лагерь. До пробуждения осталось полчаса. Он подошел к умывальнику, зачерпнул из ведра пригоршню воды и умыл пыльное лицо. Долго смотрел на свое отражение, пытаясь привыкнуть к виду бритой головы, и подметил, что ему даже стало нравиться и так. Затем нахмурился, завидев на дне ведра золотое свечение. Он сунул руку в воду и достал кольцо.

— Обручальное, — прошептал лейтенант и повернулся к спящим солдатам.

За две недели никто так и не подошел к нему с просьбой о помощи в поисках кольца. Фрэнсис думал, что, возможно, кто-то хотел, чтобы о нем забыли, но надеялся, что хозяин вернется за ним. Сидя в одиночестве перед подъемом, он вертел кольцо и даже случайно чуть не примерил его себе на палец; ему бы, пожалуй, и пошел такой символ верности. Но мысль о браке каждый раз заставляла его мрачнеть и прятать кольцо обратно в карман. Этот вопрос для него оставался нерешенным.

Все прояснилось лишь в один из вечеров в середине августа, когда Фрэнсис, возвращаясь с собрания, услышал шум в лагере. Он ринулся туда; все отчетливее слышались возгласы и звуки драки. Гарет Хоуп неистово бил по лицу Митчелла. Тот пытался увернуться, пока остальные старались их разнять.

— Прекратить немедленно! Это приказ! — ворвался к ним Фрэнсис.

Красный от гнева Гарет поднялся с колен, вытирая с губы кровь, и поглядывал на Митчелла, который пребывал в куда худшем состоянии.

— А я говорил Гарету, что он должен лечить, а не бить, — пробормотал Гарри Эдвуд, заикаясь и удерживая медика за локоть.

— Отставить, — бросил строго Фрэнсис рядовому Эдвуду и подошел к Митчеллу, помогая ему подняться. — Через пять минут жду вас в своей палатке для разъяснения обстоятельств. Прибудете позже — будет выписан рапорт обоим. Ясно? — В ответ прозвучали мычания. — Я ясно выразился?

— Да, сэр, — пробормотали Митчелл с Гаретом.

Фрэнсис двинулся в сторону палатки и, проходя мимо Эмиля, резко остановился, взяв его за подбородок.

— Тебе за что прилетело? — Он повернул лицо капрала, чтобы видеть побитую скулу.

— Я полез их разнимать первым. У Гарета ручища как у великана, всех раскидывал одним махом.

Фрэнсис отпустил его и кивнул в сторону палатки. Капрал послушно последовал за ним. Внутри лейтенант включил свет и усадил Эмиля на деревянную коробку.

— Да ладно тебе, всего лишь царапина, — отмахнулся капрал.

Смочив тряпку спиртом, Фрэнсис вновь грубо схватил его лицо, развернул к себе и сосредоточенно оттирал разбитую скулу.

— Наличие открытых ран в жару...

— Да-да, Эрик рассказывал, что там личинки будут устраивать попойку, как на Пикадилли.

Фрэнсис выглядел настолько суровым, что Эмиль тут же стыдливо покраснел и отвел взгляд.

— Часто дрался на улицах? — спросил лейтенант после долгой паузы.

— Постоянно, — засиял Эмиль. — Знаешь, это окрыляющее чувство, которое бьет тебе по всему телу. Наверное, не знаешь...

— Я дрался со своими друзьями часто. Не думай, что я какой-то неженка избалованный.

— И даже за зад официанток трогал в барах?

Фрэнсис вскинул брови, потом нахмурился и отошел к столу за пластырем.

— Редкая вещь, так что цени, — он вернулся к Эмилю и быстро наклеил пластырь. — Нет, не хватал я официанток. Что за вопрос?

— Так значит, все же неженка. Может, тебя еще только ветер и ласкал?

Фрэнсис отошел на пару шагов и сухо произнес:

— Ты единственный, кто общается со мной на «ты».

— Вы, — поправил себя Эмиль, смущенно поджав губы. — Вас ласкал только ветер?

— Капрал Боннель, попрошу вас исполнять ваши обязанности. Вы не справляетесь с ними. Может, на вас тоже рапорт написать?

— Вы что, лейтенант?.. — засмеялся Эмиль, вставая с места. — Я же просто шучу.

— В данной ситуации ваши шутки неуместны, капрал Боннель. Прошу покинуть палатку.

— Вот как теперь мы общаемся, лейтенант Талли, — бросил едко Эмиль. — Я не со зла, сэр. Прошу простить меня, сэр. Я очень сожалею, сэр...

— Прекратить немедленно.

— Прекратите, капрал Боннель. Соблюдайте субординацию. Бла-бла-бла... Мы же с вами только бегающие зеленые человечки, — холодно бросил Эмиль, выходя из палатки.

Фрэнсис рухнул на табуретку, хватаясь за голову. Сразу же раздался вопрос снаружи:

— Разрешите войти, сэр?

— Входите. — Лейтенант выпрямился, бросив короткий взгляд на обоих. — Я слушаю. Рядовой Хоуп, прошу начать.

— Митчелл украл мое обручальное кольцо. Вы, наверное, не знаете, но в лагере ходили разговоры, что он в свои шестнадцать отсидел за кражу бумажников в Вест-Энде, и теперь у меня нет никаких сомнений, что...

Он замолчал, как только Фрэнсис достал из кармана золотое кольцо, выложил на стол и посмотрел на Гарета.

— Вы его украли? — почти шепотом спросил медик.

— Конечно, мне же делать больше нечего. Я его нашел в ведре с водой недели две назад и ждал, когда кто-нибудь подойдет и заявит о пропаже.

— Почему вы сразу не сказали, что нашли кольцо?

— Полагаю, что Митчелл мог бы сказать, что это его кольцо. Или Эрик, или Гарри. Может быть, даже наш дорогой Джонни. Кому мне верить?

— Бумагам! Я официально женат!

— Кольца не всегда знак официального брака. Больше не наводи кипиш, если не знаешь наверняка. И запомните оба: если что-то происходит, вы всегда можете обратиться ко мне.

Гарет виновато посмотрел на Митчелла и забрал свое кольцо, надевая его на безымянный палец. Он протянул руку сослуживцу, и Митчелл, кивнув, пожал ее.

— Тебе есть что сказать, рядовой Роуэл? — повернулся к нему Фрэнсис.

— Нет, сэр.

— Как всегда. Уж больно ты неразговорчивый, — усмехнулся Фрэнсис. — Свободны. И чтобы больше такого не было! Командующий Монтгомери только прибыл, а вы решили устроить мне здесь показную казнь.

— Полагаю, как в лучшие времена Британской империи, — бросил стоящий у входа Эмиль.

Гарет и Митчелл невольно усмехнулись. Фрэнсис махнул рукой, приказывая покинуть палатку.

Август и сентябрь прошли в непрерывных тренировках, прокладке кабелей и рытье траншей. Случались и моменты, напоминавшие Фрэнсису, что перед ним молодые, даже не до конца зрелые люди. В один из дней он ожесточенно искал свою именную линейку, перевернув рабочее место вверх дном, но так и не смог ее найти.

Он вышел из палатки и увидел в лагере лишь двоих: Митчелла и Гарета, которые пили чай и шепотом переговаривались.

— Простите, что отвлекаю, — вежливо начал Фрэнсис, подойдя к ним. — Вы не видели мою линейку?

Гарет хитро улыбнулся и кивнул в сторону высокого бархана, у которого стояли кружком семь человек. Фрэнсис быстрым шагом пошел в сторону тени, бормоча себе под нос:

— Нет, нет, нет. Прошу... только не это. Только не это... моя линейка...

Он подскочил к хихикающим парням так резко, что не каждый успел застегнуть ширинку. Встав между Иеном и Дереком, лейтенант смотрел вниз, на свою драгоценную линейку в руках Эмиля.

— Что вы делаете?.. — чуть ли не плача спросил Фрэнсис.

— Это все Гарри! — спохватились остальные и вытолкнули в центр круга испуганного техника.

Гарри выхватил из рук Эмиля линейку и с широкой улыбкой протянул Фрэнсису.

— Не все успели померить, только Джонни оставался. Ну же! Держите!

Фрэнсис было протянул руку к линейке, но одернул ее, прикрыв лицо ладонью.

— Вы же не... Вы ее хотя бы... Оставьте себе на память, — махнул рукой лейтенант, делая шаг назад.

— Ха! — крикнул Дерек, тыкая пальцем в Эмиля. — У тебя он стал меньше! Весь отсох на солнце! Или это ты так перепугался нашего лейтенанта?!

— Что за маринованный огурец! — подхватил Иен.

Эмиль туго затянул ремень и уже был готов кинуться защищать свою честь. Но, уловив взгляд Фрэнсиса, застыл и отступил, пряча руки в карманы. Лейтенант тяжело выдохнул, сжимая переносицу, и с понуро опущенной головой медленно зашагал к лагерю.

— А я говорил, не надо брать! Он же с этой линейкой вообще не расстается! — зашипел Джонни.

— И почему я начал?! — возмутился Гарри. — Это Эмиль сказал взять именно эту линейку!

Подойдя к Митчеллу и Гарету, Фрэнсис услышал смешки и слова:

— Добро пожаловать в мир несозревших мужчин!

К концу сентября взвод окреп. Жара больше не истощала их, как прежде: тела адаптировались, движения стали слаженными, реакция быстрой. Все десять человек оставались в строю и стойко переносили лишения, если не считать вшей, поселившихся у каждого. Взвод чесался, ругался, но справиться с этой напастью не удавалось. Даже Фрэнсис, почесывая шею и отросшие волосы с каменным выражением лица, не позволял себе жаловаться.

Постепенно он стал для них не просто командиром, а старшим братом. О нем говорили с гордостью, защищали перед другими взводами, кидались в драку, если кто-то позволял себе насмешку над их аристократом.

Фрэнсис не держался особняком: работал наравне, вставал первым, делил жару, пыль и напряжение. Лейтенант знал, когда нужно быть жестким, а когда позволить себе усмехнуться в ответ на вульгарную шутку. Он стал частью их семьи, а они больше не представляли себе рядом никого другого.

После отбоя, когда солдаты валились без сил и засыпали в одно мгновение, Фрэнсис различал негромкое напевание Гарри. Военные песни тянулись в ночь, как попытка удержаться за что-то привычное. Потом Гарри долго переворачивался с боку на бок, и лишь спустя час-другой сон наконец одолевал его. Лейтенант думал не столько о самом Гарри, сколько о том, кому он посвящал эти строчки. Там, далеко, за морями и пустынями, должна была быть его семья, его друзья, может быть, любимая женщина. Под звездным небом Африки не находилось ничего, что напоминало бы о доме. Ни запаха моря, ни гула улиц, ни звонких голосов. Только ветер, песок и чужая тишина.

Каждый носил в глазах один и тот же вопрос: что они здесь забыли? Ведь Африка не была их домом. Суэцкий канал имел ценность только для политиков и для тех, кто считал нефть дороже человеческой жизни. А души этих мальчишек? Души, что тосковали по шумным вечерам, по родной земле, по простому праву жить... Их не утешали ни речи командиров, ни карты, где стрелки показывали новые наступления.

В начале октября передовая ожила. Их лагерь, который за это время стал вторым домом, пришлось передвинуть ближе к линии боевых действий. Началась артподготовка, ротация подразделений, установка минных полей и усиленная прокладка кабелей.

Решающий момент, к которому они готовились почти три месяца, был уже близок. Фрэнсис собрал их всех в палатке после завтрака и сообщил:

— Сегодня состоится офицерское собрание и ужин. Вы хорошо работали без перерыва три недели, поэтому после работы отдыхайте. Я могу вернуться поздно, меня ждать не надо. За главного — капрал Боннель.

— Так вот куда идет весь джин, который мы выгружали, — хохотнул Иен.

— А ты думал, это для нас? — посмеялся Дерек.

— Может, если фрукты будут... принесете хотя бы яблоко? — смущенно спросил Гарри.

— Если получится, то обязательно достану, — улыбнулся Фрэнсис. — Сегодня займемся проверками. Капрал Боннель руководит прокладкой запасных кабелей. Гарри, проверь телефонные аппараты и соединения. Иен и Дерек, проверьте кабели к штабу батальона и закрепите их как следует. Митчелл, проверь аккумуляторы и запасные батареи; протестируй связь с соседними секторами. Говард, повторно изучи карты и оцени возможные маршруты для кабельных линий; вчера нашли достаточно «мертвых зон», но возможны и другие. Мы слишком близко к передовой. Гарет, подсчитай перевязочные материалы и медикаменты. Перед ужином проведи тщательный медосмотр каждого солдата. Эрик, просмотри запасы патронов и отправляйся вместе с Иеном и Дереком для подстраховки. Джонни, отнесешь карту в саперный штаб и сообщишь, что линия будет проложена по южному оврагу. Заберешь шифры у Митчелла и отнесешь подполковнику Гендерсону до заката. Если Иен, Дерек и Эрик не вернутся к семи, иди по маршруту и найди их. Убедись, что все целы. Закончите, доложите капралу Боннелю. Джонни в это время напишет доклад о проведенных работах. Ты у нас самый грамотный. Задачи ясны?

— Так точно, сэр! — хором заявили солдаты и вышли из палатки.

Эмиль остался и хмуро смотрел на командира.

— Капрал Боннель, вас что-то волнует? — не поднимая взгляда, спросил Фрэнсис.

— Почему ты... вы обращаетесь к ним по именам, а ко мне по званию?

Лейтенант открыл ящик и высыпал на стол двадцать линеек.

— А почему вы, капрал Боннель, имея большое количество линеек, выбрали именно мою именную линейку? Протест? Выражение недовольства? Затаенные обиды? Способ задеть своего прямого руководителя?

— Это просто линейка, сэр...

— Эту линейку мне подарила сестра, когда я поступил в Оксфорд. А вы взяли и очернили эту память. Вам казалось, что если я из высшего общества, то я разбрасываюсь вещами, потому что они для меня ничего не значат?

Эмиль виновато поджав губы. Стоял, опустив голову, и выковыривал сапогом ямку в песке.

— Свободен, капрал Боннель, — махнул рукой Фрэнсис, и Эмиль, постояв немного, вышел из палатки.

Когда солнце заходило за горизонт, за Фрэнсисом приехал грузовик, в котором уже сидели младшие офицеры. Лейтенант взял с собой чистую форму, несколько бумаг и уехал из лагеря. Батальонные штабы находились в двадцати километрах от линии передовой. Перед ужином Фрэнсис смыл с себя грязь в общей душевой установке, собранной из бочек с водой, труб и занавесок из брезента. Сбрил отросшие волосы, надел чистую форму и прибыл в главный штаб.

Перед ним возвышалась длинная палатка из грубой парусины, закрытая со всех сторон, чтобы свет ламп не пробивался наружу. Лейтенант поправил зеленый галстук и протиснулся внутрь. Несмотря на наступившую прохладу, там было душно из-за большого количества людей. Столы были сколочены из ящиков и накрыты полотном; вместо стульев служили мешки с песком и коробки от патронов. На каждом столе стояла керосиновая лампа, давая приглушенный свет. Еда была лучше дневного рациона рядовых солдат: мясной пирог в большой миске, рядом консервированные персики. На столах майоров даже стояли банки сгущенки.

Оглядевшись, Фрэнсис направился к столу младших лейтенантов связи. Они жали друг другу руки и, не притронувшись к еде, коротко докладывали о состоянии связи, людях и технике. Только когда все собрались, они стали есть, почти не пережевывая, и перелистывать бумаги, изредка бросая:

— Новая таблица позывных? Уже третья за неделю.

— Сегодня проверяли кабель на южном склоне. Не выдержит танков...

Фрэнсис пил чай, отвечая и задавая вопросы, пока на его плечо не легла грубая рука. Он обернулся и сразу вскочил, отдавая честь, как и все остальные. Подполковника Гендерсона не ожидал увидеть здесь никто.

— Лейтенант Талли, можно вас?

Фрэнсис вытер рот салфеткой и вышел вместе с подполковником из палатки.

— Ваш сектор кабельной сети — единственный, на который штаб не жалуется, — начал Гендерсон, закурив и выпуская дым себе под ноги. — В наше время это уже успех.

— Спасибо, сэр.

— Не благодарите. Просто продолжайте в том же духе. И постарайтесь не умереть в первую ночь. Я вас помню еще по сентябрю. Быстро сориентировались, когда радиолиния легла.

— Я делал свою работу.

— Вы делали ее, когда другие паниковали. Не забуду. Так начинают офицерскую карьеру по-настоящему. И еще...

Гендерсон свистнул, и к нему подбежал молодой паренек, стоявший у палатки. Получив от него тканевый мешок, подполковник жестом велел удалиться.

— Это лично тебе от меня, — протянул он мешок.

Фрэнсис с осторожностью заглянул внутрь и увидел две консервные банки с мясным пирогом и бутылку настоящего неразбавленного джина, целый литр.

— Если бы тот лист дошел до корпуса безопасности, меня бы неделю таскали на допросы, — сказал Гендерсон негромко.

Таблица смены позывных, которую тогда унес ветер из-за небрежно прикрытой папки в батальонном штабе. Он нашел ее в пыли, на повороте между палатками. Бумага с грифом «секретно», с подписью самого Гендерсона.

— А никто бы и не узнал, сэр.

— В нашей работе не всегда важен героизм. Иногда важнее то, что ты умеешь держать рот на замке. Наслаждайся последними днями, поедая пирог и распивая джин. Только не напивайся.

— Спасибо, сэр, — отдал честь Фрэнсис. — Простите, если задам вопрос не к месту...

— Пожалуйста, — махнул рукой Гендерсон.

— Частая смена позывных, передвижение лагерей ближе к фронту, собрания и этот ужин... Скоро начнется, да?

— Подготовь морально своих. Они у тебя ребята смышленые, — хмыкнул Гендерсон, бросая окурок в песок и топча его сапогом. — 23 октября. Но им ни слова. Сам знаешь, военная тайна. А ты секреты хранить умеешь. — Гендерсон вытянулся перед ним, и Фрэнсис тут же отдал честь. — Спокойной ночи, лейтенант Талли.

Фрэнсис покинул батальонный штаб уже после заката. С собой он вез тканевый мешок и несколько писем, которые передал ему командир батальона. По прибытии в лагерь он обнаружил, что солдаты все же ждали его, сидя кружком, выпивая холодный чай и хрустя печеньем.

— Гарет Хоуп, — начал Фрэнсис.

Рядовой подскочил с места и, увидев в руках Фрэнсиса письмо, схватил его. Ребята подсели ближе, Гарри зажег спичку и, прикрыв рукой огонек, поднес к листу.

— Да ладно!.. — чуть ли не выкрикнул Дерек и тут же прикрыл рот рукой.

Фрэнсис сел рядом с капралом, скрестив ноги, и с интересом наблюдал за ними. Гарет быстро свернул письмо, оглядел взвод и прошептал:

— Я стал отцом...

— Это же прекрасно, Гарет, — тепло отозвался лейтенант. — Прими мои поздравления.

— А ты уверен, что ребенок твой? — с прищуром посмотрел на него Гарри, за что получил оплеуху от Гарета.

— Я с Мэри уже столько лет в браке! И забеременела она, когда я еще был дома. Конечно, это мой ребенок!

— Ну и кто у тебя родился? Мальчик, девочка? — тихо спросил Эмиль.

— Девчонка, — заулыбался Гарет. — Мы не успели придумать имена, поэтому Мэри назвала ее по своему усмотрению. Виктория. Виктория Хоуп.

— Надеюсь, у нее волосы будут гуще твоих. А то уже лысеть начал, — сказал Иен, взглянув на макушку друга.

— Ну все, батек, готовься в будущем отбиваться от кавалеров. Впереди будут интересные годы, — разлегся на рюкзаке Эрик.

— На выпускном будешь танцевать с ней, так что учись уже сейчас, — заверил его Джонни.

— Ох, да, танцевать я плохо умею.

— Так наш ле... то есть младший лейтенант Фрэнсис Талли наверняка может тебя научить, — отозвался Эмиль. — Я уверен, что балов у него за жизнь было предостаточно. Намного больше, чем посиделок в пабах с друзьями.

Солдаты переглянулись. Фрэнсис устало провел рукой по лицу и, поправив галстук, ответил:

— Да, я бывал на многих ужинах и балах. Это обычная практика. Моя бабушка была знакома с человеком при дворе, и однажды я даже попал в Виндзор.

— Вы бывали в Виндзоре?! — всполошились все, пододвигаясь ближе.

— Чего вы так удивляетесь? — вскинул бровь Эмиль. — Это же аристо...

— Расскажите, расскажите, как там, сэр, — с горящими глазами попросил Джонни. — Там должно быть невероятно красиво!

— Ох, это поистине потрясающее место, — Фрэнсис взглянул на небо, и улыбка сама появилась на лице. — Знаете, такое скромное очарование во всем: в сервировке столов, в королевских реликвиях. Стены украшены портретами королевской семьи или картинами английских и иностранных художников. Это чаще всего дары, полученные при визитах знатных семей. Потолки расписаны сюжетными сценами, а узоры выполнены не слишком яркой позолотой. Представьте квадрат, линии которого позолочены, а внутри нарисован цветок нежно-розового оттенка. И таких квадратов по потолку множество, только с другими растениями. Полы устланы коврами, иногда строго бордовыми. В целом цветовая гамма скорее холодная, чем яркая. А сад... ах, какой там сад... Среди подстриженной травы течет небольшой водопад и впадает в ручей. На берегу растут английские розы. Под ветвями плюща стоят скамейки, где можно сесть, почитать, вдыхая волшебные ароматы и слушая успокаивающий звук воды. Если отойти чуть дальше от замка, открывается вид на город, бесконечные леса и поля, маленькие кирпичные дома. А потом оборачиваешься, и перед тобой строение, которому более пятисот лет. Строгий камень, часовые башни, арка, где стоят охранники. Небо сначала голубое, потом внезапно заволакивается тучами, идет легкий дождь, а затем вновь выглядывает солнце и дует прохладный ветерок.

Все слушали внимательно. Даже Эмиль смотрел с неподдельным интересом на лейтенанта. Они на мгновение забыли о песках Африки, знойной жаре и оружии. Они оказались там. Дома. Сердца их наполнились тоской. Каждый вспоминал свой двор, небольшое скромное жилище, пабы, улицы, наполненные гвардейцами, и бесконечный запах сырости.

— А ваше поместье, — начал Митчелл, и все обернулись, явно ожидая вопроса от кого угодно, но не от него. — Оно похоже на Виндзор?

— И вообще, кто вы? — нахмурился Дерек. — Из какого рода происходите?

— Может, я вас удивлю, но род, из которого я происхожу, не всегда был официально аристократическим и не является им сейчас. Уолтер Талли был первым известным землевладельцем в нашем роду. Сведений о его родителях или происхождении не осталось, поэтому предполагается, что он поднялся с самых низов. Это был конец шестнадцатого века. Наше поместье когда-то было овечьей фермой. Когда он скупил земли и его дело разрослось, первый купленный участок переделали под фамильное имение. Архитектурно оно, конечно, не выглядит как средневековый замок: дом с двумя этажами и винным погребом, длинные коридоры, большие комнаты с широкими ставнями. Стены в основном строгого бордового цвета, потолки белые, с легкой позолотой. Картин там немного. Скромность и сдержанность — отличительная черта нашего поместья.

— То есть ваша семья не принадлежала к аристократии? — поинтересовался Эмиль.

— Принадлежала. Мой прадедушка получил официальный титул барона за службу флоту во времена Наполеоновских войн. Позже барон Эдмунд Уолтер Талли отказался стрелять в толпу протестующих, за что и был лишен титула.

— Зато какой благородный поступок! Надеюсь, он не слишком расстроился? — усмехнулся Эмиль.

— Не сказал бы. Напротив, он был даже счастлив. В письмах к своему отцу он тогда писал: «Я лучше умру работягой, чем буду жить аристократом». Правда, вскоре его лишили и звания адмирала. Достаточно быстро умер от алкоголизма.

— А почему тогда вас называют аристократом? — тихо спросил Эрик.

— Другие члены высшего общества с одобрением приняли поступок моего прадеда. Они считали, что он яркий пример английского характера: справедливость, милосердие и скромность. Поэтому нас до сих пор зовут на ужины и приемы. Не всегда официальный титул является показателем доблести.

— Будто снова оказался дома! — счастливо воскликнул Джонни. — Вы так интересно рассказываете!

— А вы мне ничего о себе не рассказываете, — заметил Фрэнсис с хитрым прищуром.

Он подтянул мешок, достал оттуда два мясных пирога и бутылку джина.

— Подполковник подарил это мне. Но я бы хотел разделить сегодня трапезу с вами. Только не до опьянения и беспамятства, прошу вас.

— Да за кого вы нас принимаете? Меня даже литр с ног не сбивает, — хмыкнул Иен, тут же потянувшись к бутылке.

— Ну да, конечно, — заметил Дерек, раскрывая консервы.

Они поровну разрезали пироги, а джин разлили по жестяным кружкам. Так весь литр и ушел. Пили маленькими глотками, долго держали во рту, стараясь сохранить вкус чистого неразбавленного алкоголя подольше.

— Кратко и быстро, — сказал Гарет, пережевывая пирог. — Родом из Манчестера, переехал в Лондон ради учебы в медицинском. Познакомился с Мэри, быстро сыграли свадьбу. Я сначала не хотел идти на фронт. Задумался после бомбежек Лондона, а смерть друга окончательно убедила: я должен помочь своим. Своей стране.

— Кстати говоря, я тоже отец, — отозвался Говард. — Вы чего так смотрите?

— Ты похож на кого угодно, но только не на отца, — заметил Иен.

— Сынишка родился нечаянно.

— Это как нечаянно? — поинтересовался лейтенант.

— Ну, вышло так, что я стал отцом в шестнадцать.

— А ей сколько? — спросил Эмиль.

— Тогда было девятнадцать.

Дерек тихо присвистнул, а Иен издал короткий смешок.

— А почему ты пошел на фронт, если у тебя семья на плечах? — не унимался Эмиль.

— Мы вместе не живем. Я присылаю им деньги. Но на войну особо не собирался. Хотел продолжать работать, гулять, по субботам видеться с сыном. Я попал под призыв. Надо так надо.

— Когда началась война, я уже проходил службу, — отозвался Дерек. — Зато мой отец будет гордиться мной!

— И я тоже служил, — сказал Иен. — Правда, отца у меня нет, только мама. Скорее бы увидеться с ней. Знаете, как тяжело без мамы жить? Она мне и готовит, и стирает, и убирает... Очень скучаю.

— Сосунок, — отозвался Эмиль, за что получил по голове пустой кружкой. — Так правда же!

— А я из Эдинбурга, — заикаясь, вмешался в спор Джонни.

— Красивый город, — улыбнулся Фрэнсис. — Я там бывал однажды.

— Я родился в Глазго, — сказал Гарри. — Но скитался по всей Англии в поисках работы.

— А школу... удалось закончить? — осторожно спросил лейтенант.

— Нет, — со стыдом отозвался Гарри. — Я и пишу очень плохо.

— Брось! — сказал Говард. — Я тоже пишу ни к черту. У меня почерк, должно быть, похож на почерк лейтенанта, когда ему был один год.

— Я даже карандаш в руках нормально не удерживаю, — отозвался Эрик, опуская взгляд. — Всю жизнь прожил в Ливерпуле. Был когда-то в одной банде, крышевали рынок. Знать ничего не знаю, кроме того, как обращаться с ружьем, поэтому и пошел в армию.

— Ливерпульские банды... — рассмеялся Гарри. — Ты что, детей и женщин убивал?

Эрик встрепенулся, в его лице промелькнула ярость и обида одновременно:

— Ни в коем случае. У меня есть принципы, даже у такого, как я. Лучше повешусь, чем поднесу дуло к затылку невинного.

— Получается, только Гарет получил среднее образование? — без осуждения спросил Фрэнсис, и все закивали.

— Лейтенант Талли, — начал Эмиль, — не у всех из нас были возможности получать образование. Обстоятельства вынуждали идти сразу работать и помогать своим семьям, чтобы получить хотя бы кило картошки на ужин. Наверное, вы никогда не испытывали такого. Каково это — хотеть поесть, а нечего.

В лагере повисла давящая тишина. Все бросали на Эмиля осуждающие взгляды. Фрэнсис смотрел на свою пустую кружку. Затем перевел взгляд на Эмиля и поднялся с места.

— Я на перекур. Заканчивайте и ложитесь спать. Завтра подготовка займет почти сутки. Набирайтесь сил.

Фрэнсис развязал галстук, бросил его на свое спальное место и пошел прочь из лагеря. У бархана он сел на песок, прижавшись спиной к склону, и закурил, выдыхая дым себе под ноги. Лагерь тихо гудел, но стих, когда темная фигура стала приближаться к нему. Лейтенант отвлекся от разглядывания сапог только тогда, когда капрал остановился рядом.

Молчание было долгим. Фрэнсис затянулся и с усмешкой тихо спросил:

— Ну и сколько сантиметров вышло?

Эмиль быстро провел рукой по волосам, затем невозмутимо ответил:

— Тридцать сантиметров, сэр.

— Может, перепутал с тремя? Или с тринадцатью?

— Никак нет, сэр. Ровно тридцать.

— На линейке было только пятнадцать сантиметров.

— Тридцать сантиметров, сэр. Ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше.

Фрэнсис тихо рассмеялся и после недолгой паузы спросил:

— Ты что, конь?

— Я правильно понял, сэр, вы мне завидуете?

— Никак нет, сэр. Своих четырнадцати мне вполне хватает, сэр.

Эмиль округлил глаза и вышел из прямой стойки.

— Сэр, не положено...

— Да, сэр, — отдал ему честь Фрэнсис.

— Вы не пьяны, сэр?

— Никак нет, сэр. Но вы, похоже, да, сэр.

Капрал поковырял песок носком ботинка и тихо сказал:

— Я хотел извиниться за инцидент с линейкой, сэр.

— Извинения приняты, сэр. А я хотел извиниться за то, что вас могло так сильно задеть, сэр.

— Вам не положено извиняться. Лучше бы вы отругали меня, как все. Или ударили. Да. Ударьте меня. Сил у вас хватит?

— Эмиль, — сдался Фрэнсис, поднимаясь на ноги, — что за детский сад ты здесь устроил? Мы на передовой, а не в песочнице.

— Давайте, бейте меня, — Эмиль зажмурился. — Ваша рука все равно слаба. Я приму любой удар судьбы...

Капрал получил желанное и рухнул на землю, схватившись за щеку. Лейтенант спокойно достал вторую сигарету. Эмиль тут же повалил его, ухватив под колени. Пока капрал пытался добраться до лица Фрэнсиса, тот с особой скрупулезностью искал сигарету и, найдя ее, сунул в рот. Эмиль хотел было нанести ответный удар, но лейтенант вытянул руку, останавливая его. Раздался щелчок. Зажигалка вспыхнула. На секунду блеснули глаза Фрэнсиса, затем затлела сигарета.

— Что вы делаете? — задыхаясь, спросил Эмиль, нависнув над ним и остановив руку над его лицом.

— Курю. Хочешь, присоединяйся. Это лучше, чем драться. — Фрэнсис затянулся и сунул свою сигарету в рот Эмилю, похлопав его по щеке.

Лейтенант подложил руки под голову и с вызовом смотрел на него. Капрал всматривался в его лицо, стараясь прочитать хоть что-то в глазах под звездным небом. Фрэнсис же видел голубые глаза Эмиля лучше; его собственные, темные, ночь пустыни поглощала без остатка. Но улыбка начала спадать с его лица, когда взгляд затянулся слишком надолго. Кулак капрала дрогнул, и вместо удара пальцы медленно раскрылись. Рука легла рядом, в песок.

— Эмиль?

— Фрэнк, я...

— Что ты творишь, черт тебя дери?! — раздался за спиной голос Дерека, и Эмиля оттащили за шиворот.

Иен помог подняться лейтенанту.

— Что вы здесь делаете?

— А мы... — запнулся Дерек, выпуская Эмиля, — мы услышали звуки драки и тут же прибежали. Попросить Джонни составить рапорт?

— Нет, не нужно, — отмахнулся Фрэнсис и посмотрел на Эмиля, который продолжал изучать его. От этого взгляда сердце отбивало в груди тяжелый ритм, опасно знакомый, предвестник беды. Такое случалось с ним однажды, и ничем хорошим не закончилось.

Эмиль сделал шаг к Фрэнсису и протянул руку:

— Прошу простить меня.

— Надеюсь, это знаменует мирный договор, — хрипло проговорил Фрэнсис, прокашлялся и пожал ему руку.

— Да, лейтенант. Я больше не буду тебя донимать. Был неправ.

Эмиль продолжал пожимать его руку, но взгляд уже был рассеян. В этом прикосновении была неловкость, слишком теплая для официального перемирия.

— Спектакль окончен. Отбой, парни, — обратился ко всем Фрэнсис, и те послушно направились к лагерю.

Лишь Эмиль обернулся, с опаской глядя на лейтенанта. Тот улыбнулся и пальцами очертил дугу губ, как бы говоря: я не зол. Эмиль улыбнулся в ответ и, кивнув, пошел за остальными.

С того вечера отряд окреп окончательно. На перерывах солдаты говорили, что после войны явятся в фамильное поместье, опустошат винный погреб Талли и закатят банкет за тех, кто дожил. Фрэнсис усмехался и говорил, что разрешит им играть в гольф на заднем дворе. Со временем эти слова перестали звучать как шутка. Они действительно начали строить планы на жизнь после войны.

Эмиль теперь почти не отходил от Фрэнсиса. Он не просто подчинялся, а учился. Внимательно следил за тем, как тот выстраивал связь, принимал решения, оценивал обстановку и людей. По ночам они сидели рядом, обсуждая тактику. Эмиль подмечал ход мысли, ловил логику в приказах, а затем с азартом садился с ним за карты и проигрывал каждый раз.

Фрэнсис видел, как тот морщился, отводя взгляд. Видел, как щеки полыхали, стоило ему улыбнуться в ответ. Плечи Эмиля напрягались каждый раз, когда улыбка вдруг становилась смущенной. Фрэнсис отворачивался первый, хмурился и резко вставал. Расходились молча, будто ничего не было. Лишь «спокойной ночи» оставалось где-то в темноте между звездами.

Семнадцатого октября они разбили новый лагерь непосредственно вблизи передовой. Первый раз научил, второй прошел без промахов. Вещи разложили сразу. Кабели протянули. Палатки вкопали глубже, чем раньше. Теперь они не были тылом. Их лагерь стал частью фронта.

Между ночными вылазками и укреплением траншей пришла неожиданная весть: разрешено отправить письма домой. Фрэнсис, сдерживая улыбку, раздал бумагу и карандаши. Сам сел за стол, накрытый брезентом.

Он писал отцу и сестре. Писал о тех, кто стал ему ближе родных. Как они смеются, даже когда усталость не дает держать лопату. О том, что он научился ругаться, как докер. И что, если выживут, пусть отец будет готов встречать не одного сына, а целый взвод.

Эмиль сидел рядом, нахмурившись, с листом на коленях. Фрэнсис краем глаза наблюдал, как тот выводит корявые строчки, сжимая карандаш так, будто это винтовка.

— Все в порядке? — спросил он негромко.

Эмиль шумно выдохнул и стер пару слов ладонью.

— Чертов карандаш. Я не привык писать так много.

— Кому пишешь?

— Маме и папе.

— Не сомневайся, они получат письмо.

Эмиль кивнул, но, прежде чем вернуться к письму, спросил:

— А ты? Кому пишешь?

— Сестре и отцу.

— Что ты им говоришь?

— «Я жив. Я в порядке. У меня вши. У меня хорошие люди рядом».

— Хорошие?

— Самые лучшие.

— Рад это слышать.

Эмиль нахмурился и сжал карандаш. Строчки все равно шли вкривь и вкось.

— Ты так с бумагой борешься, будто она твой злейший враг, Эмиль, — мягко произнес Фрэнсис.

— Проклятая зараза не хочет слушаться, вот и все.

— Хочешь, я напишу за тебя?

Эмиль посмотрел на него с подозрением.

— Аристократ, ты серьезно?

— Разве я когда-нибудь шутил о таких вещах? Ты будешь писать, а я диктовать? Как в школе, где господин лорд помогает бедному сироте?

— Если хочешь, могу еще и отдать тебе кусок хлеба с маслом, чтобы картина была полной.

— Черт с тобой. Давай попробуем.

Фрэнсис подвинулся ближе и взял новый лист. Капрал взглянул в темноту лагеря. Далекие всполохи на линии фронта напоминали: война не закончилась. Фрэнсис легко выводил буквы, превращая чужие слова в ровные строчки.

— Черт. У тебя что, рука не дрожит?

— Ты удивлен, что офицер умеет писать?

— Нет, но обычно у тех, кто пишет так ровно о таких вещах, нервы, должно быть, покрепче, чем у остальных.

— Что дальше?

Эмиль вздохнул и, покрутив в руках кусок карандаша, тихо заговорил:

— Пиши: «Мама, у меня все хорошо. Пока жив, пока цел. Надеюсь, ты в порядке. Передай отцу, что я его помню. Скажи, что вернусь. Я правда постараюсь». А теперь самое важное, добавь: «И не бойся, я не влюбился в местную красотку». Пусть знает, что я не женюсь посреди пустыни.

— Так, значит, женщины у тебя пока не в приоритете?

— А ты бы предпочел, чтобы я был влюблен в девчонку из бедуинского племени?

— Нет. Думаю, тебе нужен кто-то более подходящий.

Эмиль взглянул на него внимательнее. Фрэнсис поставил точку и посмотрел на Эмиля.

— Готово. Ты подписываешь?

Капрал взял бумагу, провел по буквам пальцами, кивнул и между делом сказал:

— Ты ведь называешь меня по имени. Может, теперь и мне пора звать тебя просто Фрэнк?

Фрэнсис улыбнулся, наблюдая, как Эмиль смотрит на него с той же хитринкой, но уже без привычной колкости.

— Думаю, ты заслужил это право. Но только не во время операций.

Эмиль усмехнулся, сложил письмо и, прежде чем встать, хлопнул Фрэнсиса по плечу.

— Ладно, Фрэнк. Надеюсь, твой безупречный почерк принесет маме спокойствие.

— Буду надеяться, что она оценит его так же, как ты.

Письма упаковали и передали в штаб. Оттуда им предстоял долгий путь через море, города, поезда к тем, кто, возможно, уже потерял надежду.

С приближением дня атаки разговоры стихали. Шутки сходили на нет. Фрэнсис все чаще исчезал: командование, карты, схемы, бесконечные совещания. За главного в лагере оставался капрал Боннель. Лейтенант часами изучал доклады, вникал в каждый участок, куда могли быть отправлены радисты: пешком или ползком, под огнем, в пыльной мгле, без права на ошибку.

Операция должна была начаться двадцать третьего октября, в десять вечера. С наступлением темноты британцы двинутся вперед. Артиллерия разнесет укрепления, танки прорвутся, а взвод связи останется связующим звеном между ними и штабом.

Фрэнсис знал, что бой затянется. Не на часы, на дни. Без сна, без покоя. Потому двадцать второго числа, за сутки до наступления, он отдал приказ: лечь спать пораньше. Каждая минута сна могла спасти жизнь.

Перед заходом солнца они провели последние приготовления. Проверили радиостанции, запасные батареи, резервные каналы. Смазали оружие, убрали песок из затворов. Перед отправкой каждому радисту вручали вощеный конверт с координатами штаба и маршрутом на случай, если он погибнет, но кто-то из товарищей сможет донести сведения до командования.

Когда солнце ушло за горизонт, они собрались в круг. Дерек и Иен переглядывались, поглядывая на лейтенанта. Он сидел, сцепив пальцы в замок, глядя в землю. Рядом сидел Эмиль. Фрэнсис посмотрел вверх, пытаясь запомнить этот свет. Такого спокойствия, может быть, больше не будет.

— Как вы уже могли понять, совсем скоро начнется наступательная операция. Я хотел извиниться как человек за то, что не сказал вам раньше. Но как лейтенант я обязан был хранить тайну. Ровно через сутки, — он взглянул на наручные часы, — начнется вторая битва при Эль-Аламейне. До этого у нас не было победы, которая бы все переломила. Возможно, мы войдем с вами в историю. Вы хорошо поработали. Поэтому подъем будет чуть позже. Останется только запастись сухпайками и водой на три дня. Вы должны быть готовы к тому, что резерв может не прийти вовремя. Медики могут быть отрезаны от линии фронта. Мы можем оказаться в ловушке. Кто-то погибнет в первые минуты. Но мы можем выстоять. Не хочу, чтобы вы верили в сказки. Это война. Но... — Фрэнсис поднял голову и посмотрел на каждого из своих солдат, — ...я поклялся в первую очередь себе, что ваша жизнь равна моей. Если понадобится, я готов нарушить протоколы и кинуться за каждым из вас. Так что давайте постараемся хорошенько и доживем до того момента, когда мы наконец сможем развести костер и спокойно обсудить поездку в поместье Талли.

Фрэнсис сделал глоток чая. Все молчали, уставившись кто в небо, кто себе под ноги. Тишина не казалась натянутой или неловкой. Каждому нужно было время обдумать.

— Ну ладно, лейтенант, — лениво протянул Иен, вытирая пот со лба, — вы у нас человек таинственный, но есть один важный вопрос, который волнует всех нас.

— Только один?

— Да, самый важный, — ухмыльнулся Дерек. — Как же выглядит ваша сестра?

Фрэнсис рассмеялся, вытащил из кармана потертую фотографию и протянул Эмилю. На фото был он сам, еще веселый и в парадной форме. Рядом сестра с мягкими чертами и чуть грустной улыбкой.

— Охренеть, — пробормотал Дерек, подавшись вперед.

— Вот это да...

— Сэр, вы точно в родстве? — хмыкнул Гарри.

— Вы же не особо похожи. Вы больше на еврея смахиваете, — подхватил Иен.

— Я приму это как комплимент, — усмехнулся Фрэнсис, покачав головой.

— Волосы, форма лица, глаза, нос — все разное. Хотя улыбки у вас одинаково красивые, — пробормотал Эмиль, разглядывая снимок.

— Изабелла, — сказал Фрэнсис, забирая у него фотографию и передавая следующим. — Мы с ней в детстве не слишком ладили, но в подростковом возрасте стали лучшими друзьями.

— Красивая, мать твою. — Иен покачал головой. — Какая-то она, как бы сказать, утонченная.

— Ну да, видно, что не простая девчонка, а с классом, — пробормотал Дерек, за что получил подзатыльник от Иена.

— Девушка, дубина. Девушка, — шикнул друг.

— Черт, а у нее есть жених? — Джонни осторожно покосился на лейтенанта.

— Вообще, есть один. Но если ты предложишь руку и сердце, я передам ей твое письмо.

— Вот так прямо?!

— Ну а что? Может, у нее слабость к грязным радистам с нечищеными зубами.

— Слушайте... как бы это сказать, — Дерек почесал затылок.

— Что?

— Она, ну... ухоженная.

— Статная, — тут же сказал Джонни.

— С формами! — не выдержал Дерек и получил подзатыльник от Эмиля.

— То есть красивая, но вы пытаетесь сказать это культурно, да? Выражайтесь проще, парни. Она действительно красивая. Но обсуждать ее фигуру с вами я не собираюсь.

— Ладно-ладно, без обид, сэр!

Эмиль тихо усмехнулся, наблюдая за неловкой сценой, разыгравшейся перед ним.

— Кстати, а кто это там рядом с ней? — спросил с издевкой Дерек, вглядываясь в фотографию.

— Да-да, этот красавец! — добавил Иен.

— Это я, Дерек.

По лагерю разнеслась волна хохота.

— О-о-о, мать твою, ну ты и красивый, сэр!

— Импозантный красавец!

— Да уж, лейтенант, вас можно в кинозвезды отправлять!

Фрэнсис покачал головой, закуривая и пряча под ладонью огонек.

— Вы когда-нибудь перестанете болтать?

— Нет, сэр. Но вы и правда симпатичный молодой человек. Вам бы в Лондоне чаи распивать с принцессой Елизаветой, а не провода закапывать в песок.

Эмиль наклонился ближе, разглядывая фото.

— Аристократы, значит. Это видно.

— Ты удивлен?

— Нет. Просто редко видишь баронов, которые копают с нами наравне.

— А ты думал, что я приеду сюда на золотом троне?

— Слушай, после всего, что мы о тебе узнали, я уже ничему не удивлюсь.

Они оба едва улыбнулись, уловив в усталых лицах друг друга отражение немого напряжения.

— Ладно, сэр, допустим, ваша сестра вне нашей лиги, — протянул Гарри, лениво покачивая сапогом в песке.

— Допустим.

— Вы никогда не говорили о девушках, сэр. Хотя, если честно, у вас с этим точно проблем не было. Красивый, высокий... и эта ваша аристократическая ухмылка.

Фрэнсис опустил взгляд, смущенно рассматривая свои сапоги.

— Наверное. Я как-то не задумывался... Но девушки меня любили, в этом я уверен.

— Но любили ли вы когда-нибудь? — вдруг спросил Иен без привычной насмешки.

— Не так, как хотелось бы. Да... так, наверное, и скажу.

— Значит, еще все впереди, — тихо сказал Эмиль.

— Как и у вас, джентльмены.

— Но хотя бы одна была у вас? — с отчаянием спросил Джонни.

— Я даже скажу больше, — глубоко затянулся Фрэнсис, откидывая окурок в вырытую ямку. — Я почти женился.

— Она тоже была из высшего общества?

— Да. Семья чуть скромнее нашей. Ее отец — друг моего отца.

— А в вашем кругу есть кто-то из простых работяг? — поинтересовался Гарет.

— Наверное, лучше начать с моей матери. Она была официанткой в пабе. Отец после Великой войны много выпивал и гулял с друзьями, так они и познакомились. Они быстро разошлись, но судьба их вновь свела по одной причине.

— Она, кхм... носила вас под сердцем, сэр? — спросил Эрик.

— Именно. Первый в нашем роду брак, когда аристократ женился на простолюдинке. Но не только мать из обычной семьи. Мой лучший друг два года назад получил ранение во Франции. Он из Феликстоу, портового городка. Работал грузчиком, собирал деньги на учебу в музыкальной академии. Он действительно... другой.

— Другой? — тихо переспросил Эмиль.

— Он никогда не смотрел на мою фамилию, не просил помощи. Даже от Изабеллы не принял ни фунта. Всегда говорил, что сам справится. Он честный, тихий и уважает людей.

— Ох, надеюсь, ваша сестра бросит своего потенциального жениха ради этого трудяги! — засмеялся Дерек.

— Как бы вам сказать... это и есть единственный жених. Без всяких «потенциальных».

— Он сделал ей предложение?! — взвод тут же подался ближе к Фрэнсису.

— Пока нет. Он боится что-то испортить. Но как война закончится, сделает. Я уверен.

— И вы станете самым лучшим дядей, — заключил Джонни.

— Если бы у меня был такой дядя... — задумчиво начал Иен. — Я бы, может, и съехал от мамы.

— Не знаю, конечно, каким дядей я буду. Надеюсь, жизнерадостным. Зато знаю точно, о чем не буду говорить со своими племянниками. Ни слова о войне. Никогда. Они не должны знать, что это такое. Знаете, я должен признаться, что и сам-то не рвался на службу, как и Даниэль. Наш общий друг Генри был настоящим патриотом. Мы с Даниэлем сомневались, а он нас переубедил. Я пошел в офицерскую школу, Даниэль сразу на фронт. С тех пор... почти три года прошло. Все. Хватит на сегодня. Отдыхайте.

Он хлопнул ладонями по коленям и поднялся с места. Солдаты молча встали, зевая и потягиваясь. Они брели к палаткам. Завтра их судьба будет решаться в этой песчаной пустыне, и никто не знал, кому из них суждено увидеть рассвет.

Фрэнсис не хотел засыпать под плотной тканью палатки, в духоте и темноте; потому лег рядом с радиостанцией, сцепив руки за головой, и уставился в небо.

Звезды были кристально чистыми, и в их свете не было ни покоя, ни утешения, только странное, острое чувство, будто за ними кто-то наблюдает, фиксируя все до последней детали. В эту ночь не было шума самолетов, не было далекого грохота артиллерии, лишь бескрайний небесный свод и ощущение, что все давно решено. Он закрыл глаза, но перед мысленным взором не исчезли огоньки Англии, дом, отец с газетой, сестра перед зеркалом. Запах виски, скрип половиц, знакомые с детства коридоры.

Сон накрыл его тяжело, и тело само решило отложить все до следующего вечера, когда начнется их самая долгая ночь.

Битва при Газале — сражение в Ливии (май–июнь 1942 года), завершившееся поражением британских войск и отступлением к Египту.

Первая битва при Эль-Аламейне — сражение (1–27 июля 1942 года), в ходе которого британцы остановили наступление войск Оси в Египте.